Новый год 1971

Глава 1

Майюшка сидела в кресле рядом с ёлкой, украшенная золотистой мишурой. Редкие белые волосы аккуратно причесаны, поверх пижамы в заплатках нарядный пиджак. Ещё в прошлом году она подкрашивала глаза и губы, но уж на это Платон не решился, не дай Бог в глаз бы попал или намазал криво — детишки бы перепугались!

— Ну что, родная, детей я проводил. Выпьем ещё по бокальчику, да спать? — Платон разлил шампанское по гранёным стаканам, поставил один перед молчаливой Майей, второй рядом.

В телевизоре пели артисты, Платон сделал потише и подсел к своей старушке поближе. В руках он сжимал огромный альбом с фотографиями. Пятьдесят лет назад на бордовой ткани сверкали золотые буквы и завитушки, но позолота осыпалась, а красный цвет превратился в грязно-коричневый. Платон открыл первую страницу и показал Майе фотографии.

— Смотри! Это наш первый Новый Год вместе. Меня тогда пригласил к себе Валера, мы работали вместе. А тебя — его невеста. Мы встретились в первый раз, и уже тогда я понял: это — судьба, — Платон рассмеялся и взглянул на Майю выцветшими глазами. — А что ты тогда мне сказала, помнишь?

Майя молча попыталась взять стакан, Платон поддержал её руку своей. Старушка сделала пару маленьких глотков, поморщилась и разжала пальцы. Стакан бы упал, но старик поймал его и поставил на стол.

— Тогда ты сказала, что ещё не встречала никого противнее и навязчивее, чем я, — он усмехнулся самодовольно. — А через три месяца мы поженились.

Фотография была жёлтой и мутной от старости. На ней Майя — высокая черноволосая шикарная женщина — стояла с гордо поднятой головой. Платон — робкий маленький инженер в очках — терялся на её фоне. На этой же странице было ещё пять фотографий того года: день рождения, поездка на теплоходе, свадьба. Старик разглядывал их пару минут и перевернул страницу.

— Смотри! А здесь мы празднуем Новый Год в санатории. Помнишь, решили уехать на праздники, чтобы сбежать от друзей и родителей. Хотели побыть вдвоём, а попали в самую гущу событий. Ох, как ты отплясывала на танцах! Хоть уже тогда была не девочкой.

Платон перелистнул еще несколько страниц. На каждом развороте в пяти-шести фотографиях заключался целый год жизни, а в верхнем левом углу — Новый Год. Развороты были подписаны: “1959”, “1960”, “1961” и так далее. Вот Майя беременна Ульяной, а в следующем году малышка уже сидит на коленях у мамы. Несколько лет видно, как она растёт. Платон листал альбом и про каждый год рассказывал Майе, иногда поглядывал на неё и проверял, не заснула ли. Иногда помогал взять со стола стакан с шампанским или бутерброд с редко намазанной красной икрой. Майя не смотрела в альбом, она вообще никуда не смотрела. Изредка моргала и иногда начинала шумно дышать, тогда Платон затихал и прислушивался к её дыханию. Когда старушка затихала, продолжал листать альбом.

Одного года в альбоме не было, Платон быстро пролистнул одна тысяча девятьсот семидесятый, перешел к одна тысяча девятьсот семьдесят второму. На нём он тоже задерживаться не стал, только отметил:

— Вот тут мы уже ждём Данечку, видишь, какое пузо у тебя большое? А Ульянка какая красавица!

На следующих фотографиях в семье их было уже четверо. Вот им дали квартиру побольше, вот дети подросли, у Ульяны выпускной. Фотографии становились красочнее, их становилось больше и уже под одними фотографиями в тех же кармашках прятались другие. Появился Виктор — жених Ульяны, семья стала больше, а Майя и Платон начали стареть, бледнеть и уменьшаться в размерах. Вот у них первые морщины, а на лицах те же улыбки. Что бы не происходило — они всегда оставались центром притяжения для семьи. Появились внуки. Сначала Ульянкины, потом и Даниил нашел себе подружку. Они уже не жили со стариками, но на каждый Новый Год приходили в родной дом, в квартирку, выданную Платону на заводе.

— А вот прошлый год. Мы с тобой страшные старики, посмотри на себя! За морщинами носа не видно, а для меня всё равно красавица, — Платон погладил пухлую безвольную руку жены, взглянул на неё с ласковой улыбкой. — Милая моя Майюшка.

Он открыл новую страницу, подписал: “2022” и вставил в первый кармашек свежую фотографию. На ней у ёлки собрались одиннадцать человек: Платон с Майей, Ульяна с Виктором, Даниил с Тамарой и пятеро внуков!

— Пусть и дальше на каждой странице этого альбома будет только больше людей, — сказал Платон себе и высшим силам, закрыл альбом, в котором остались пустыми страничек пять, и отложил его на стол.

Майя вдруг закряхтела и запыхтела, её лицо обрело осмысленное выражение, и она произнесла:

— Изменщик! — в глазах появилось сознание впервые в новом году. — Оставил меня с ребёнком на руках и ускакал к Таське.

Платон побледнел сильнее, чем прежде. Он успел встать со стула и теперь беспомощно смотрел на свою старушку сверху вниз.

— Она помоложе, да? Красавица? Достойна того, чтобы семью бросить?

— Мы с тобой прожили столько счастливых лет, вот надо было тебе вспомнить семьдесят первый! — Платон вышел из оцепенения и начал собирать посуду со стола, надеясь, что Майя выговорится и затихнет.

— Оставил меня одну, даже денег Ульяне на подарок не дал, как мы теперь будем с ней вдвоём жить, ты подумал? — старушка смотрела перед собой и говорила то ли с Платоном, то ли с кем-то из далёкого прошлого.

— Я вернулся, мы с тобой вон сколько ещё прожили, да и не думал я вас бросать, помогал бы…

— Я оказалась для него недостаточно хороша… Да за меня мужчины драться были готовы, а я его выбрала. Впрочем, может еще подерутся, только вот Ульянка бедная, какая жизнь ее теперь ждёт! — на коленях у Майи лежал платочек и она принялась его перебирать: сложит аккуратно в четыре раза, разложит и опять по кругу.

Платон убрал со стола, отнес остатки еды и шампанское в холодильник, включил воду посильнее, чтобы причитаний Майи не слышать, и принялся мыть посуду.

— Вот надо было ей семьдесят первый вспомнить. Надо было… Весь вечер на что ей альбом показывал? — сам себе бормотал он под нос, а руки дрожа драили тарелки и стаканы. — Таська то небось уже померла давно, да и не вспоминал я её уже наверное с семьдесят пятого. Надо было ей вспомнить семьдесят первый.

Горячая вода обжигала узловатые сухие руки старика, а слёзы — бледные глаза с редкими ресницами. Когда он закончил мыть посуду и вернулся в комнату, Майя уже снова сидела тихо и неподвижно, изредка покашливая и глядя в пустоту. Платон расправил кровать для себя и для старушки. Умылся сам, помог умыться жене. Снял с неё мишуру и праздничный пиджак. Майя машинально помогала ему, её тело ещё помнило, как выполнять простые бытовые задачи. Платон уложил её в постель, убрал альбом в шкаф, выключил ёлку и улегся сам. Всё это время он молчал, тая обиду на вредную память своей старушки.

Кровати стояли у разных стен в одной комнате, и засыпая Платон слушал дыхание Майи. Сейчас оно звучало как обычно: ровно с редкими хрипами, но вдруг она издала странный фыркающий звук, потом ещё раз и ещё. Платон поднялся в темноте, подошел, сел рядом, приложил руку к губам, проверяя дыхание.

— Ты чего, старая? Всё хорошо? — дыхание было в порядке, он погладил Майю по голове, не надеясь на ответ, и наткнулся на влагу на подушке.

Старушка, живущая в беспамятстве уже больше полугода, плакала, как малое дитя.

— Не бросай меня больше никогда, — жалобно прошептала Майя. — Пожалуйста.

Платон улыбнулся темноте, больше он не обижался на свою старушку. Он склонился над её головой и поцеловал морщинистый лоб.

— Не брошу.