Новые приключения Петрова и Васечкина.

Глава 1 Племя людоедов.

Этот день, про который я хочу рассказать, начался с того, что пионервожатая собрала всех ребят третьего отряда и сообщила:

– На песчаном острове, который посреди реки, живёт племя одичалых дикарей-людоедов. Поэтому покидать территорию лагеря не советую. Съедят и косточек не оставят.

Ребята озадаченно разошлись. Больше всех испугались девочки, а мальчишки, наоборот, храбрясь стали строить разные грандиозные планы, как изловить людоедов и сдать их в милицию. Но дальше разговоров дело не пошло.

– Враки всё это! – заявил Петров, – Никаких дикарей тут нет.

– А вдруг... – засомневался Васечкин.

– Ну, ты как хочешь, а я во время тихого часа выйду, как будто в туалет надо, а сам купаться пойду. Заодно и на песчаный остров сплаваю.

После обеда, когда все улеглись на отдых и немного задремали, Петров растолкал Васечкина.

– Пойдёшь со мной купаться?

– Нет, что-то неохота, – зевнул Васечкин.

– Людоедов испугался? Трус! – упрекнул его Петров.

– Я не трус, но я боюсь, – вроде бы как отшутился Васечкин.

Одежда на Петрове была самая спортивная – красные трусы с белыми полосками по бокам и кеды. Удостоверившись, что никого из взрослых поблизости нет, он быстренько отодвинул доску в заборе и протиснулся через лаз, оказавшись возле речки. Ему удалось выбраться за территорию лагеря так, что его никто не заметил. За исключением Маши, которая незаметно проследила за ним. Когда Петров разулся и перед тем, как лезть в воду ещё собирался снять и трусы, чтобы лишний раз их не мочить, Маша дала ему обнаружить себя.

«Ещё не хватало, чтобы он подумал, что я за ним подглыдываю!» – спохватилась она и вовремя изобразила кашель:

– Кхе-кхе...

Естественно, при Маше Петров трусы снимать не стал.

– Ты что делать собрался? – спросила она его своим глубоким, певучим голосом.

– На остров поплыву, – лихо заявил он.

– Там же людоеды, – напомнила ему Маша.

– Начхать я хотел на этих людоедов!

– Петров! – попыталась остановить его Маша, но мальчик уже вскинул вверх худые руки, распрямив острые локти, и сиганул в воду.

Всё у Петрова было острым и немного вздёрнутым: нос, уши, тонкими иглами стоявшие волосы. Маша осталась ждать его на берегу, чувствуя себя какой-то удивительно неустроенной, словно сидела на вокзале в ожидании поезда, который опаздывал и неизвестно когда должен был прийти. Она набрала полные сандалии песка и стала их вытряхивать. Прошло довольно прилично времени. Петров не возвращался.

– Петров! Петров! – в тревоге стала звать его Маша.

Никакого ответа.

– Вставай, Петров пропал! – на этот раз уже Маша разбудила Васечкина громким шёпотом.

От волнения она чуть-чуть заикалась, слегка растягивая гласные буквы и спотыкаясь на некоторых словах.

– Что? Чего? – спросонья стал тереть глаза Васечкин.

Заметив его удивление, Маша бросилась объяснять:

– Петров на песчаный остров поплыл и пропал. Вставай, пойдём его выручать.

Перед Машей показывать свою трусость Васечкину никак не хотелось, и он покорно поплёлся за ней. Впопыхах он забыл обуться и шёл босиком то и дело напарываясь на камешки и колючки и хватаясь то за одну, то за другую раненую пятку. Речка находилась буквально в ста метрах от пионерского лагеря, но выходить к ней без сопровождения взрослых строго-настрого запрещалось.

– Может, кого-нибудь из вожатых позовём? – как последнюю зацепку, чтобы самим не плыть на остров, предложил Васечкин.

– Ага! А Петрова потом из лагеря выгонят? Или, ещё того хуже, из пионеров исключить могут. Ты этого хочешь? – обрисовывая ему возможные удручающие перспективы, Маша стянула через голову платье.

Под платьем были только беленькие хлопковые трусики. Васечкин стеснительно посмотрел на Машу. Все мальчишки хорошо знали, что в воде такие трусики становятся почти прозрачными. Поймав его пристальный взгляд, Маша оглядела себя и ничего подозрительного на себе не заметив, пропорхнула мимо. Спеша спасать Петрова, она быстро и решительно вошла в воду. Васечкину, чтобы последовать за ней, нужно было снять только майку. Он осторожно ступил в реку, добрался до глубины по пояс, лёг и поплыл. Когда ребята, наконец, добрались к острову, отфыркиваясь вышли на берег и запрыгали, вытряхивая воду из ушей, то на песчаной отмели увидели скомканные красные трусы с белыми полосками по бокам.

– Это Петрова! – сразу определила Маша.

– Что же делать? – с грустью залопотал Васечкин.

– Нужно исследовать остров, – поставила задачу Маша.

За высоким кустарником раздавался непонятный шум. Гулко звучали какие-то тягучие, многоударные, как шаманский бубен звуки. По уже протоптанной тропинке идти было опасно, поэтому стали продираться в обход, сквозь густые заросли кустарника. Изрядно исцарапавшись, Маша и Васечкин выползли к широкой солнечной поляне, но из соображений безопасности выходить на неё не стали, а спрятались в уже поредевших кустах и стани наблюдать за происходящим. Здесь действительно творилось что-то необычное. Первым делом они увидели часовых дикарского племени. Это были двое мальчишек, примерно их возраста, с изготовленными из длинных палок самодельными копьями в руках. Оба паренька от марушки до пяток были вымазаны чёрным речным илом так, что ни одного открытого участка кожи у них не оставалось. Этот речной ил по сути заменял мальчишкам одежду. Они были извазюканы так, что все их стыдные места были скрыты под толстым слоем грязи, но по факту мальчишки оставались голыми.

– Это дикари-людоеды, – сразу определил Васечкин.

Он так и застыл от страха, пригнувшись всем телом. Маша, гневно жестикулируя бровями, очень выразительно взглянула на Васечкина, давая понять, чтобы он молчал и не выдавал стоящим на страже малолетним дикарям их местоположение. Тем более, что один из них подошёл к кусту, за которым они прятались, чтобы помочиться. Был он небольшого роста и, в отличие от своего медлительного товарища, всё время находился в движении. Даже когда он стоял, казалось, что он страшно торопится. Зажурчал ручеёк, случайно направленный прямо на голову Васечкина, невольно напоминая ему, какие же всё-таки у человеческой жизнедеятельности бывают странные последствия. Когда часовой справил нужду и отошёл на достаточное расстояние, чтобы не заметить передвижение разведчиков, Маша и Васечкин осторожно поменяли дислокацию. Новое место, где они обосновались, укрывали буйно разросшиеся сорняки, и увидеть с поляны их теперь было сложнее. Чуть дальше, где деревья росли, сцепившись наверху ветвями, образуя подобие шатра, в каком-то безумном танце скакала и бесновалась целая орава разновозрастных ребятишек, издавая воинственный кличь. Все они были вымазаны речным илом. Только девочки были ещё и в пёстрых юбках из травы и листьев, а мальчиков выдавало отсутствие какой-либо дополнительной одежды. Разве что у некоторых имелись травяные набедренные повязки, которые, впрочем, мало что скрывали и при некотором зрительном напряжении, можно было разглядеть нечто маленькое, тоже скачущее и болтающееся в такт прыжкам своих хозяев. В центре круга, вокруг которого в лютом дикарском танце хороводила ребятня, горел костёр. Худенькая и гибкая девочка-подросток подкладывала в него сухие ветки, которые ей подносил мальчик помладше, одетый, как и остальные, только в речной ил. Ещё несколько мальчишек барабанили палками по стволам деревьев, придавая ритм чудаковатой пляске соплеменников. Видно было, что действия юных дикарей согласуются с уже давно утверждённым сценарием и много раз отрепетированы.

– Ой, вот он! Вот он! – первой заметила Петрова Маша.

– Тише говори, а то услышат, – забеспокоился Васечкин.

Из своего укрытия они, уже вдвоём, разглядели привязанного к дереву товарища.

– Ой! Ведь он же совсем голый! – сперва растерянно удивилась Маша, а потом догадалась:

– Они его на костре изжарить хотят, поэтому и раздели.

– Ясное дело, жареные трусы никто есть не будет, – печально вздохнул Васечкин, уже в мыслях прощаясь со своим лучшим другом, которого ждала верная смерть.

– Есть одна мыслишка! – вдруг глаза Маши сузились и заблестели, предвещая какую-то идею, – Мы как они разденемся и грязью вымажемся, чтобы они нас за своих приняли, а потом улучим момент и Петрова освободим.

– Может, всё-таки, кого-нибудь из взрослых позовём? – пробормотал Васечкин, выискивая предлог для отказа.

Спасать Петрова ему почему-то совсем расхотелось.

– Пока звать будем, Петрова съедят. Пошли грязью мазаться, – целеустремлённо потащила его за собой к берегу Маша.

Отступая, где ползком, где пятясь задом на четвереньках, они улезли обратно в кусты, сквозь которые стали снова продираться, пока не очутились опять на песчаной береговой отмели острова.

– Вот только попробуй поулыбаться, – с нарочитой суровостью буркнула Маша, сунула пальцы под резинку беленьких трусиков, спустила их ниже колен, нагнувшись так, что на спине блеснула ступенчатая линия позвоночника и вышагнула.

А потом гордо выпрямилась. Васечкин ошарашено таращился. Он никогда не видел Машу совсем голой. И вообще, возможности увидеть девочек без одежды, кроме каких-нибудь случайных мгновений, у него до этого никогда не было. Стараясь не глядеть на неё, и всё соскакивая глазом в то место где, резко, одной полосой, тело Маши меняло свой цвет, из золотисто-коричневого в молочно-белый, Васечкин тихо проговорил:

– Я всё-таки хотел бы остаться в трусах…

– Мало что хотел бы! У себя дома будешь хотеть, а здесь Петрова спасать надо. Понял? – с беспощадной твёрдостью произнесла Маша.

Заметив, что Васечкин сильно растерялся, она взглянула на него чуть-чуть ласковей:

– Снимай, всё равно тут никого нет.

– А ты?

– А я на тебя не смотрю.

Глупо зыркая по сторонам, Васечкин тоже оголился, хотя и с меньшим энтузиазмом – всё же быть одетым ему было более привычно. Но раз это надо ради спасения товарища... И вместе с Машей он стал мазаться речным илом. Потом они стали мазать друг друга, отыскивая, где у кого остались незамазанные места. Жажда полезной деятельности не покидала Машу ни на мгновение.

– Здесь тоже мазнуть надо, – прихлопывала она полную ила ладошку, ничуть не интересуясь скупому на выступающие детали внешнему виду Васечкина, который, деревенея от неловкости, подставлял ей то живот, то спину, поворачиваясь, точно горшок на гончарном круге.

– Ну, что? Пошли? – задала Маша риторический вопрос, когда с предварительной подготовкой по маскировке под дикарей было покончено и лихо взбила слипшиеся от речного ила волосы, которые и без того стояли дыбом.

– Да, – ответил Васечкин со столь плохо скрываемой отрешённостью, что это могло означать и «нет».

Он поплёлся за Машей с несчастным видом и, более того, обречённым. Шёл Васечкин как-то боком, боязливо озираясь по сторонам, как проходят по зданию, где только что кончился ремонт, о чём предупреждают таблички: «Осторожно, окрашено!». Ведь грядущие события не предвещали ничего приятного. Небо было обманчиво голубым и подозрительно ясным. Солнце ослепляло, притупляя бдительность. Засыхающий на теле до картонной жёсткости речной ил твердел, трескался и вызывал нестерпимое желание почесаться. Противнее всего было в паху, где кожа самая нежная.

– Может, всё-таки кого-то из вожатых позовём? – пробовал посеять сомнения у Маши Васечкин.

Извазюканная речным илом хаотичная масса мальчишек и девчонок неизвестного людоедского племени продолжала свой дикий танец. Маша, таща за собой Васечкина, незаметно вклинилась в их хоровод и, понаблюдав за юными каннибалами, уже хорошо могла копировать их движения. У Васечкина получалось хуже. Может быть, это имело и ещё какое-нибудь практическое или ритуальное значение, но потом дикари стали прыгать через угасающий костёр, ходить на руках, кувыркаться и выделывать всяческие гимнастические кульбиты. Они концентрическими кругами разбегались по поляне, а потом гурьбой сходились возле кострища. Их движения мелькали в глазах, как кадры бракованной киноплёнки. Так они дурачились довольно-таки продолжительное время. Всё это сопровождалось устрашающими криками. В основном издавал их один и тот же сухой и стремительный, как Маугли угловатый, высокий паренёк. Кричал он высоко, звонко и ужасно жутко. У других так страшно не получалось. Потом он, похлопывая себя по тощему животу, отделился от общей толпы, вальяжно, с ленцой подошёл к Петрову, из-за поясной набедренной повязки, сплетённой из пучка травы, достал нож и изобразил, что хочет отрезать пленнику нечто похожее на розовый клювик со смешным мешочком под ним. Петров ещё окончательно не осознал, что к чему, но уже находился в лёгком мандраже. Замаскированные под дикарей, Маша и Васечкин, сразу как-то притихшие, стояли с трагическими лицами и тревожно наблюдали за этой сценой. Сначала Петров покраснел, потом побелел, потом пошёл пятнами, как испорченный цветной телевизор. Сполна насладившись его растерянностью, похожий на Маугли высокий перенёк воткнул нож в кору дерева и отошёл к раскалённым углям уже угасающего костра. Судя по всему, дикари-людоеды хотели сделать из Петрова шашлык, потому что одна худенькая и подвижная, как пружина девочка со стянутыми в пучок на затылке волосами откуда-то извлекла отнюдь не дикарские, а совершенно современные металлические шампура. Воспользовавшись тем, что всё внимание племени переключилось на вожака, Маша подскочила к дереву, к которому был привязан Петров, и выдернула из коры нож. Не узнав Машу под покрывавшим её кожу слоем речного ила, Петров полными ужаса глазами вытаращился на блеснувшее лезвие. Раздался странный звук – что-то зажурчало и чавкнуло одновременно. Маша отшатнулась. Лава мочи неторопливо стекала, пропитывая вонючей влагой засохшую грязь на её животе и ногах. Перепуганный Петров прудил и не мог остановиться. У него резко, как включенные в розетку, начали дрожать колени.

– Режь! Верёвки режь! Скорее режь! – каким-то тонким, совсем не своим голосом, закричал Маше в ухо подбежавший Васечкин.

Петров смотрел на них испуганными глазами и не делал никаких попыток освободиться пока разрезались стягивавшие его путы. Неожиданно, без всякой подготовки, он начал плакать. Глаза его мгновенно набухли прозрачной влагой, нос покраснел, губы сложились в обиженную гримасу.

– Ну пожалуйста... Не убивайте меня... Я больше не буду сюда приплывать... Честное слово, больше не буду... – сквозь слёзы забормотал он, вдруг стремительно краснея.

– Ты чего, Петров? Это же мы, пришли тебя спасать! – тряхнула его за плечи Маша, словно желая убедиться, дошёл ли до него смысл сказанного.

Петров стоял оглушённый, точно после выстрела в грудь, растопырив глаза и руки. Маша ещё раз тряхнула его за плечи и больше не тратя сил на полемику, схватила за руку и стремительно поволокла к кустарнику. Васечкин помогал ей, как мог. Они ломанулись вместе. Вслед раздались свист и улюлюканье. Петров споткнулся, ударившись пяткой об камень, повалился в куст, живот поцарапал и локоть ссадил об сучки, выбрался мигом из веток и опять с визгом кинулся в кусты, как красноармеец, пытающийся закрыть своей грудью вражеский дот.

– А-а-а! – сиреной прокатился его малахольный крик.

С ошпаренной суматошностью он впопыхах на четвереньках прополз между густых веток и скрылся в листве. Маша и Васечкин тоже продирались сквозь кустарник вместе с Петровым, застревая в ветвях, то и дело цепляясь голыми ногами за корни, оставляя на колючках кустов чёрные клочки засохшего речного ила. Вскоре показался изгиб песчаной отмели, вдоль которой маячила и поблёскивала на солнце, покачиваемая лёгким ветерком, поверхность реки, словно маня и подбадривая, призывая двигаться вперёд, к спасению. Петров постоянно оглядывался и оттого спотыкался. Он сильно ушиб ногу и слегка прихрамывал. Чуть замешкавшись, сзади брёл Васечкин. Хоть он и был весь густо обмазан речным илом, но его ладони, как и ладони Петрова, не расставались с низом живота, стремясь не увековечивать его детали во взглядах Маши, которая уже успела заскочить по колени в реку и, черпая ладошкой, осторожно смачивала себя водой, размягчая засохшую грязь.

– Васечкин, чего ты там застрял? Иди сюда, отмывайся! Или таким грязным в лагерь возвращаться будешь? – не без ехидства заметила Маша.

Стыдливость друзей её веселила. Она искренне не могла понять, как после всего того, что с ними приключилось ещё можно чего-то стесняться – ну, разве что самую малость. Васечкин смущённо напрягся, виновато вздохнул и тоже зашёл в воду. Петров остался стоять на берегу с обиженным лицом, словно ему обещали принести конфетку, а вместо этого накормили склизкой манной кашей с комочками. Он чего-то искал скачущим взглядом, но никак не мог найти.

– Вон там твои трусы валяются! – подсказала Петрову Маша и принялась его отчитывать, – Ты хоть понимаешь, что тебя чуть не съели? Да и меня с Васечкиным съесть могли! Ты не представляешь, сколько всего мы из-за тебя натерпелись!

– Да, уж! Натерпелись! – пыхтя и отдуваясь, подтвердил Васечкин.

Петров виновато вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом и косноязычно бормотал:

– Так все на тихом часе купаться убегают…

– Но не все на песчаный остров плавают! Тебя же предупреждали, что здесь опасно?

– Ну, предупреждали…– не стал спорить Петров и всхлипнул, но слёзы давно уже не текли, только судорога сводила его лицо.

В животе у Петрова дикобразом сидела досада на себя самого: ну почему он так смалодушничал. Ведь теперь Маша будет считать его трусом.

– Вы только никому об этом не рассказывайте, – с прорвавшимся отчаянием попросил он, ощущая на лице неприятную, обжигающую краску.

В носу у него всерьёз защекотало, ему стало нестерпимо жалко себя и у него опять выступили слёзы.

– Конечно, мы никому ничего рассказывать не будем. Правда, Васечкин? – сострадательно улыбнувшись, Маша стала торопливо успокаивать Петрова, разом уничтожив всю натянутость ситуации, и сочувственно бросила ему вопрос:

– Ну, как ты?

Тот как-то неопределённо пожал плечами и громко всхлипнул.

– Ты не представляешь, как мы за тебя переживали, – участливо сказала девочка Петрову и, заметив, в каком он нервном напряжении, вышла из воды, подошла и жалеюще поцеловала его в обе щёки, в лоб и даже в нос, – Ну, не плачь. Ты же уже не маленький.

Петров даже не ожидал, что Маша умеет быть такой ласковой.

– Уже четыре раз его поцеловала, – проворчал Васечкин.

– А ты считал? – Маша метнула на него сердитый взгляд.

– Считал. Ты его четыре раза, а он тебя ни разу. Где же твоя, как говорится, женская гордость?

– Ох, и вредный ты, Васечкин. Человек чуть не погиб, а ты тут считаешь! – сказала Маша и ещё раз громко чмокнула Петрова в щёку.

Это был уже пятый поцелуй.

– Меня так ни разу не поцеловала, – приревновал Васечкин, уже давно втайне влюблённый в Машу.

– Ой! – как-то смущённо вдруг воскликнула Маша, глядя куда-то, поверх головы Петрова.

Сквозь зелень кустов, как сквозь сито, просачивалось солнце и пригоршнями рассыпалось по чёрным от речного ила телам юных каннибалов, внезапно появившихся, точно выросших из-под земли.

– Что сейчас будет... – взволнованно сказал Васечкин.

Он смотрел на дикарей из-за Машиного плеча, стараясь поменьше мельтешись.

– Что? – испуганно спросил Петров и замолк.

– Всем хана, – горько выдал Васечкин.

Вдруг Маша выступила вперёд и горячо заявила:

– Ешьте меня одну, а моих друзей не трогайте!

– Нет! Лучше съешьте меня! – набрался храбрости Петров.

– Лучше меня, я вкуснее их всех, – тяжело вздохнул Васечкин, уже представляя себя жарящимся на сковородке.

Кто-то из дикарей, не удержавшись, хрюкнул от смеха. Послышались шум и смешки. От толпы дикарей отделился угловатый и высокий паренёк, бывший у них за вожака и, разглядывая напыжившихся Петрова и Васечкина с откровенной, но добродушной иронией, совершенно человеческим языком сказал:

– Никто вас есть не будет. Мы просто так играли.

Маша, Петров и Васечкин сопели и молчали, совершенно сбитые с толку. Увидев, какое впечатление он на них произвёл, вожак начал давиться со смеху. Это как-то снизило драматизм положения.

– Ребята, вперёд мыться! – подал кличь кто-то из дикарей и все они, хлопая себя по бёдрам, как гусята крыльям, шумной толпой ринулись к реке, заскочили в тёплую воду и принялись вовсю резвиться, оттирая от себя ил, шипя сквозь зубы и ругаясь на сильно присохшую к телу грязь.

Маша, Петров и Васечкин с таким удивлением смотрел на них, будто они с другой планеты свалились. Отмывшиеся от речной грязи дети были такие разные: носатые и курносые, рыженькие и русые, чёрные и белесые. Но теперь уже совершенно точно было ясно, что никакие они не каннибалы. Тот, который был за вожака племени, оказался вполне симпатичным пареньком со светлыми, цвета льна, словно выгоревшими на солнце волосами, с жилистым туловищем, а в его осанке было что-то бойцовское и гордое.

– Пойдёмте с нами печёную картошку есть, – предложил он, ещё чувствовавшим себя неуютно и нервно, Маше, Петрову и Васечкину.

– Нет, нам в пионерский лагерь до конца тихого часа успеть надо. А то попадёт, – за всех ответила Маша.

– Вы что, всегда так ходите? – вытаращил глаза Васечкин, удивлённо рассматривая карие тела заканчивающих отмываться от речного ила ребят, ранее изображавших дикарей.

Их загорелая в черноту кожа казалась налакированной и на ней начисто отсутствовали специфические светлые полосы, трафаретно обозначающие плавки у мальчиков и купальники у девочек, совершенно ясно давая понять, что на пляже их новые знакомые обходятся без них.

– Мы из нудистского лагеря, который на том берегу реки. Мы там с родителями отдыхаем. Они тоже нудисты, – охотно стали наперебой рассказывать те, – Приходите к нам в гости!

– Ваши родители тоже без одежды ходят?

– Конечно! То, что естественно, то не смешно и не стыдно, – объясняли бывшие дикари обескураженным Маше, Петрову и Васечкину несколько раз, поскольку с первого раза они это хоть и поняли, но не вполне.

– Ты так смешно испугался, когда тебя ножом пугали. У нас ещё не было такого как ты экземпляра, – без всякого подвоха, весело сказала Петрову одна очень симпатичная девочка из племени дикарей.

Всю её поджарую, как будто бы сделанную из одних тонких костей фигурку покрывал почти ровный загар.

– Приплывайте завтра на остров и кого-нибудь из ваших ребят с собой возьмите, чтобы и их разыграть можно было, – как колокольчик, засмеялась она.

Через пять минут наши герои уже переплывали реку в направлении пионерского лагеря. С леса тянул лёгкий ветерок, наполняя воздух чистым и свежим, каким-то не обыкновенно будоражащим ароматом.

– Всё-таки молодцы эти дикари, такое приключение нам устроили, – не смогла сдержать улыбку Маша, выйдя на берег.

– Ага, – подтвердил Васечкин, пересыпая с руки на руку золотистый песок.

Только Петров мрачно пожал плечами. Больше не говоря ни слова, пионеры стали в кружок, стащили с себя мокрое бельё и стали выжиматься. Присутствие девочки мальчишек уже не смущало.

– Прикольно всё-таки без ничего купаться, – хихикнула Маша, детальнее рассматривая своих друзей с более близкого расстояния.

– Да и какой смысл в этих плавках? Всё равно нужно снять, чтобы выжать, – привёл свои доводы Петров, уже совершенно успокоившийся.

– А вдруг девчонки? – выдвинул контраргумент Васечкин, конечно, имея в виду не Машу, которая уже стала для них, как бы, своей и поэтому стесняться её было не обязательно.

– Ну и пусть себе смотрят! Девчонки тоже люди, – парировал Петров.

Они чувствовали себя как бы избранными и приобщёнными к некоему движению, называемому странным словом. Слово это звучало довольно-таки необычно и было похоже на название древних ископаемых животных. Петров и Васечкин никакак не могли вспомнить.

– Нудизм, – подсказала Маша.

– Вот-вот, нудизм, – повторил Петров и беззвучно захохотал, тряся плечами и хватаясь за живот.

– Ты чего? – не понял причины его внезапного веселья Васечкин.

– Представил какая бы хохма поднялась если бы пацаны нашего отряда на построение перед купанием без плавок вышли, – еле-еле, сквозь смех, выговорил Петров.

– А что? Можно пацанам про нудизм рассказать и заодно эту тему обсудить. Ясное дело, смешно будет, если мы без плавок выйдем, – разулыбался и Васечкин.

Он вдруг ощутил, что странно переменился. Куда-то подевался стыд.

– Факт, смешно, – согласился Петров и опять стал трясти плечами и хвататься за живот, – Представляю лица нашей пионервожатой и наших девчонок, если мы так сделаем!

– Я девочкам, между прочим, тоже про нудизм рассказать могу, – загорелась этой идеей и Маша, – Может, они тоже согласятся!

– Тогда вообще полный отпад будет! – захохотал Петров.

– А если кто-то сильно застенчивым окажется и откажется? – предположил Васечкин.

– Мы из тех это дело выбьем! – пообещал Петров.

– Ой, мы кого-то бить будем? – испугалась Маша.

– Чудачка ты! Я же в переносном смысле. Ну, уломаем, значит. В смысле, перевоспитаем. Понятно?

– Понятно.

Хорошенько, почти насухо выжавшись, пионеры оделись и заспешили к корпусу своего отряда, прибавляя ходу. Они успели к самому подъёму.

– Ой, девочки! Что я вам сейчас расскажу? – собрала вокруг себя в девчачьей спальне подружек Маша, – Тайну одну узнать хотите?

– Ой, расскажи! Расскажи! Прямо любопытно до ужаса! – придвинулись к ней со всех сторон подруги.

Она приложила палец к губам, от чего все тут же прониклись ощущением тайны и приключения.

– Ой, не знаю прямо, с чего начать, – наконец выговорила Маша.

– А ты начни с самого начала, – посоветовали ей.

– Ну, в общем, дело такое, – набравшись смелости, начала она и подробно рассказала о своих приключениях на песчаном острове.

О том, что существуют люди, которые по-особенному отдыхают. О том необъяснимом чувстве лёгкости и свободы, которое сама испытала из-за абсолютного отсутствия всякой одежды, стесняющей тело. И о предложении Петрова выйти на построение в неглиже.

Через секунду все пришли в весёлое настроение:

– Ой, разве так можно?

– Ой, а мальчишки точно согласятся? – заойкали девочки, по нескольку раз переспрашивая одно и то же, желая удостовериться, что их не разыгрывают.

– Конечно, согласятся! С ними Петров и Васечкин тоже это обсуждают, – как всегда, в те минуты, когда кого-то надо в чём-то убедить, очень бойко и быстро затараторила Маша, размахивая руками.

Встретившись после полдника с Петровым и Васечкиным, она с ликованием отрапортовала:

– Ур-ра! Все девочки согласились!

– Пацаны тоже, – заверил её Петров.

– Все?

– Все.

– Ты просто... Ну, просто... – Маша от восторга никак не могла подобрать подходящего слова, – Ну, просто... Молодец!

– Тогда завтра...

– Завтра!

– А если... – предположил Васечкин.

– Никаких «если»! – категорически заявил Петров.

Глава 2 Переполох на пляже.

После утренней линейки и завтрака подготовка к водным процедурам всегда протекала по одному и тому же сценарию. Возле водоёма, верная своим традициям, пионервожатая третьего отряда, окинув орлиным оком ряды вверенных ей пионеров, и, убедившись, что личный состав готов провести ещё один день пионерского отдыха в рамках дисциплинарного устава, напомнила своим подопечным:

– Сейчас всем переодеться в плавки и построиться! И не забудьте надеть панамы, чтобы солнце голову не напекло! А то может быть солнечный удар!

На пляже, пригретые, как пирожки в духовке, уже подрумянивались на солнышке ребята из других отрядов, кроме первого, которых, как самых старших, всегда приводили на речку первыми, и первыми уводили. Все загорали или просто так валялись в ожидании тех счастливых десяти минут, когда снова наступит весёлая пора плескания в реке. Вернее не просто валялись, а без конца переворачивались с одного бока на другой и с живота на спину под тщательным наблюдением нервно покрикивавшей на них пионерлагерной медсестры и поэтому это называлось уже не просто лежанием на песке, а «приёмом воздушной и солнечной ванны». Хоть купаться можно было по времени, в строго отведенные минуты, кое-кто из пионеров пытался давить на жалость своих вожатых и клянчить:

– Ну, можно ещё окунуться? Ну, всего разочек! Ну, пожалуйста!

– Вы не на курорте, чтобы диктовать свои условия! – гневно пресекали эти попытки вожатые.

Согласно рекомендациям медперсонала лагеря, купаться в реке подолгу было вредно, лучше всего один раз туда залезть и один раз вылезти, да и то, не в глубоком месте, а потом подолгу обсыхать в тени до следующего раза. Может, эти правила были и правда очень важны и полезны для правильного отдыха детей, но выполнять их пионерам совсем не хотелось, а хотелось по часу торчать в воде и загорать до потери сознания. Поэтому самые отчаянные ребята и убегали за территорию лагеря, чтобы бултыхаться в воде без надзора вожатых, которые выводили детей к речке буквально под конвоем и, сосчитав по мокрым макушкам, под конвоем возвращали обратно. Ведь плох тот советский ребёнок, который готов мириться с запретами.

– Я своих шалопаев напугала до полусмерти. Сочинила страшилку, что на песчаном острове людоеды живут. Теперь вряд ли кто из моих огольцов решится на тихом часе убегать из палат, – усмехаясь, сообщила вожатая третьего отряда своей подруге, вожатой самого младшего, пятого отряда, которая хоть и выглядела немного бестолковой и напуганной от свалившейся на её плечи ответственности, но по характеру была доброй и любящей детей.

– Неужели поверили? – искренне удивилась та, – Это моей восьмилетней мелюзге что угодно втюхать можно. Они ещё в сказки верят. А твоим, как-никак, уже по одиннадцать-двенадцать лет.

– Это как преподнести, – важно заявила вожатая третьего отряда, привыкшая поучать свою, менее расторопную, чем она, подругу, – Я их так настращала, что они, наверно, до сих пор дрожат, когда вспоминают.

– Всё равно, воспитывать страхом непедагогично, – не одобрила её методы вожатая самых младших ребят.

– Зато результативно! – тряхнула своим крупным и тяжёлым бюстом, вызывающим уважение у сильной половины человечества, вожатая третьего отряда, таким образом, издалека заигрывая перед высоким и спортивным молодым парнем – вожатым четвёртого отряда.

Обе подруги были лучшими студентками второго курса педагогического института, и когда началась летняя практика, администрация факультета, приняв во внимание положительные отзывы о них со стороны решительно всех, направила девушек на передовой край педагогической работы – в пионерский лагерь.

– Чего там копаетесь? Давайте скорее! – заторопила вожатая третьего отряда своих подопечных, совершенно не понимая, почему сегодня ребята не спешат построиться, чтобы потом, после пересчёта, поскорее побежать купаться, как это происходило всегда, а наоборот – как будто специально стараются максимально отсрочить водные мероприятия, что было для их поведения совершенно несвойственно.

Мальчишки и девчонки из третьего отряда топтались, переглядывались, нервно хихикали и свистящим шёпотом переговаривались:

– Давай ты первый.

– Нет, ты первая.

– Нет, ты.

– Тебе слабо?

– Нет, мне не слабо.

– Нет, слабо.

– Самому слабо.

Так бы могло продолжаться вечность, если бы Петров громко не выкрикнул:

– Кошка сдохла, хвост облез! Кто как договаривались не сделает, тот и съест!

Вслед за этим мелькнул улетающий в сторону ситец трусов, и первый из пионеров третьего отряда, которым, как ни странно, оказался Васечкин, удивил находящихся на пляже детей и взрослых белизной своего, не загоревшего в некоторых местах, пухлого тела.

– Вот тебе и раз, – сказала Маша и тоже вышагнула из своего нехитрого бельишка.

– Вот тебе и два, – вдохновляясь, поддержал её Петров.

Хоть и с пересмешками и с подтруниванием друг над другом, следуя их примеру, так же поступили и остальные ребята из третьего отряда. Ведь пионер, как известно, существо архи коллективное, и коллектив для него понятие весьма серьёзное, предполагающее, чтобы «все, как один», и «в едином порыве». Таким образом Рубикон был пройден. Как велела их вожатая, надеть панамы никто из пионеров третьего отряда в этот раз не забыл. Зато забыли одеть кое что другое, что повергло в шок не только их пионервожатую, но и всех тех, кто в то время тоже находился на лагерном пляже.

– Что это? – не поверила своим глазам, вожатая самого младшего, пятого отряда, потрясённая таким количеством визуального шока.

Ведь даже её малышам, только закончившим первые и вторые классы, пожалуй, было уже несколько поздновато появляться в таком виде на пляже. Вожатая третьего отряда тоже удивлённо бегала глазами по построившимся для пересчёта пионерам, но изо всех сил старалась показать, что ничего странного не произошло. Как будущий педагог, она уже твёрдо уяснила для себя, что какие бы фортели не выкинули дети нужно всегда держать себя в руках, и что есть духу пыталась выглядеть хозяином положения, но по её растерянному лицу было видно, что у неё это не всегда получалось.

– Первый, второй, третий... – стараясь не подавать виду и изображая предельное спокойствие, отчего сразу становилось видно, что она держит себя неестественно, вожатая стала считать пионеров по головам перед тем как пустить их в неглубокий участок реки, огороженный по периметру сеткой, прикреплённой к плавающим буйкам с красными флажками, где самому низкорослому мальчику из её отряда вода не доходила даже до груди.

Все застыли, как в детской игре «море волнуется», невинно переглядываясь, сдерживая смех и, сверкая, как новые пятаки, белыми участками кожи в тех места, где раньше загоравшим в купальных костюмах людям положено быть белыми, и тёмные – где положено быть тёмными. К ним подошла лагерная медсестра, чтобы удостовериться, что все дети здоровы. Однако её реакция оказалось совершенно неожиданной.

– Главное, чтобы не застудили уши! Обязательно нужно будет не забыть в следующий раз привезти детям купальные шапочки, – сказала она, совершенно оставшись равнодушной ко всему остальному.

Когда последний пионер был посчитан, всё ещё ошарашенная вожатая растерянно махнула рукой, подавая этим уже знакомый всем сигнал.

Взявшись за руки девочки побежали к воде и завизжали:

– И-и-и-и!

Да так пронзительно, что все находящиеся на пляже на миг повернули головы в их сторону. Хотя и так, посмотреть было на что.

– А-ап! – выкрикнули мальчики и, озорно, по-лягушачьи, плашмя плюхнулись в реку, поднимая фонтаны брызг.

И началось весёлое купание. Мальчишки ныряли с гиком и ором. Девочки визжали и выделывались. А за всеми ними внимательно следила вожатая третьего отряда.

– Нормальные, казалось бы, дети... – то ли просто так сказала, то ли пожаловалась она своей однокурснице, хотя сама была в настолько открытом купальнике, что только его наличие давало формальный повод считать, что приличия соблюдены.

Купальник был заграничным, приобретённым по большому блату и одет специально для вожатого четвёртого отряда, которого никак не удавалось соблазнить из-за того, что тот в силу природной застенчивости старательно избегал девушек.

– Даже в голове не укладывается... Совсем не ожидала от твоих такого...

– пробормотала её подруга.

Она пребывала в плену идеалов и педантично полагалась исключительно на книжную мудрость учебников по педагогике. А там не только не описывалось, как поступать в подобных случаях, но даже подобные ситуации не упоминались.

– Это что, такие новый правила ввели так купаться? – из гущи пятого отряда походкой прыг-скок выпорхнула самая любопытная девочка с неряшливым хвостиком и грязными коленками, и, так и не получив ответ от своей вожатой на поставленный вопрос, очень громко и сердито пискнула:

– Я при мальчишках трусы снимать не буду!

Сразу же по отрядам пробежал слушок.

– Слыхали? В лагере новые правила установили! Теперь если вам купаться, то без ничего, как пупсам! – ввёл в заблуждение ребят из четвёртого отряда один хулиганистый прохвост из второго отряда, в радостном предвкушении того, что теперь не нужно идти на всяческие ухищрения, чтобы подглядывать в душевой за девочками.

– Почему нам? – забеспокоились ребята.

– Потому, что вы ещё мелкие, – хохотнул хулиганистый подросток.

– Вот сам без ничего и купайся, как дурак, а я в плавках буду, – без всякого уважение к нему задиристо огрызнулся светловолосый мальчик из четвёртого отряда и покрутил пальцем у виска в знак сомнения в его умственных способностях.

– Это кто дурак? – задохнулся от возмущения хулиган.

– Ты дурак! – без страха ответил светловолосый мальчик.

– Ты чего такой дерзкий? – мрачно наехал на него тот.

– Да иди ты! – отмахнулся белобрысый.

– А ну, быстро плавки снял! – взъерепенился хулиганистый подросток.

Мальчишка из четвёртого отряда был младше его года на три, и это послужило отягчающим обстоятельством.

– Ещё чего! – вспыхнул мальчишка.

– Плавки снимай! – с угрозой в голосе с нажимом повторил хулиган.

– Зачем? – напрягся белобрысый.

– Затем! Чтобы старших уважал!

– Не сниму, – контуженный враждебным отношением к себе, запротестовал белобрысый.

– А это видел? – кряжисто навис над ним хулиган из второго отряда.

Белобрысый мальчишка увидел его пальцы, все в боевых царапинах и ссадинах, цепко сжатые в кулак перед его усыпанным веснушками носом. Это так удручающе на него подействовало, что он сел, без промедления стащил с себя плавки, а сам потянулся к своим шортам. Но хулиган забрал у него и их.

– Это, чтобы в следующий раз помнил, что со взрослыми нужно вежливо разговаривать, – злорадно заявил тот и отошёл торжественным шагом, унося с собой всю одежду белобрысого.

Вообще-то он редко мучал младших, но иногда просто не мог удержаться. Чувство юмора у него было такое.

– Гад, – с ненавистью сказал ему вслед голый мальчишка, но предусмотрительно так тихо, чтобы тот ничего не услышал.

Те ребята из четвёртого отряда, который не были свидетелями этой короткой расправы, с удивлением поглядывали на своего товарища, сжавшегося в комок, словно уменьшившегося в размере. Чтобы спрятать от девочек то, что ему не хотелось, чтобы они увидели, он присел на корточки, сжав коленями сложенные ладони, и нахохлившись замер.

– Ты зачем так разделся? – подскочил к нему его приятель.

Белобрысый глянул на него исподлобья и буркнул:

– Отстань...

– Это что такое? – ничего не понял тот.

– Так это новые правила ввели, – сказал ему мальчик со смешно оттопыренными ушами.

– Какие?

– Сам видишь, какие...

– Это что, теперь всем нам так надо? – стали переговариваться мальчишки из четвёртого отряда.

– Да что это за лагерь такой? – огорошенные известием, стали возмущаться одни.

– А что, прикольно! – как бы соглашаясь, загалдели другие.

– Что тут такого? Мы с пацанами в деревне всегда без ничего купаемся. Даже при девчонках, – похвастался один из них, у которого вместо плавок были широкие семейные труселя, но ему почему-то никто не поверил и тогда он, чтобы доказать, сдёрнул их с себя.

– Вот и всё! Вот и пожалуйста! И ничего тут такого нет! – победно заявил он.

Его прямо распирало от собственной отваги. Над ним тут же захихикали девочки, потому что парнишка ничего не скрывал. Он оказался необидчивым. Даже как-то радостно реагировал, когда над ним смеялись. И от этого значение и едкость смешков совершенно растворились.

– Геннадий Юрьевич, это правда, что в лагере новые правила ввели? – стали приставать к вожатому четвёртого отряда подшефные ему ребята.

Тот только неопределённо пожал плечами.

– Геннадий Юрьевич, так нам тоже раздеваться? – не отставая, взахлёб защебетали дети.

– Как хотите, – неуверенно отмахнулся тот.

Учиться в педагогический Гена пошёл только потому, что для юношей там был самый низкий проходной бал, а родители требовали от него получить высшее образование. Естественно, поэтому детей он воспринимал, как враждебную орду, и хоть продолжал выполнять свой педагогический долг, но ему уже порядком надоело разнимал драчунов и вытирать сопли и слёзы плаксам. А таких в его отряде хватало.

– Так надо снимать плавки, или нет? – лезли, напирали на него с тем же вопросом пионеры и никак не хотели отлипнуть.

– Делайте, что хотите, – как-то невнятно и скомкано в замешательстве произнёс нелюбопытный Геннадий Юрьевич, лишь бы только его оставили в покое.

Ребята из четвёртого отряда загорали после купания в реке, но нет ничего скучнее, чем загорать без воды. Те немногие из мальчишек, кто не привык много стесняться, испытывая смешанное чувство, что-то между лёгким стыдом и озорством, чтобы как-то поразвлечься, тоже последовали чужому примеру. Постепенно остальные мальчики отряда, не желая выглядеть белыми воронами, один за одним, тоже оголили свои белые места. Девочки смотрели на них брезгливо, как на тараканов.

– А вы чего? – стали покрикивать на них мальчишки, – Или не знаете, что в лагере новые правила? Кто трусы не снимет, тот купаться не будет!

Испытывая смятение, девочки четвёртого отряда, то изумлённо озирались на то, как более старшие, чем они, ребята из третьего отряда продолжали задорно плескаться в воде, не ощущая как потерю отсутствие на себе плавок и купальников. То скользя взглядом, они видели, как облепленные песком, как шершавой шкурой, бесшабашно валялись загорая мальчишки из их отряда, лениво подставляя солнышку свой живот и все остальное, что было под ним. В общем, про новые правила они поверили тоже. В результате на пляже стало одним пионерским отряд больше, где ребята были одеты лишь в собственный загар.

– И твои тоже? – продефилировала к Геннадию Юрьевичу, вожатая третьего отряда, демонстрируя ему пышное великолепие своих молочных форм под узким заграничным купальником.

Тот осёкся на полуслове. Не смотря на двадцатилетний возраст и мужественное телосложение, он продолжал как огня бояться заигрывавших с ним девушек и общение с ними делало его очень рассеянным и нескладным.

– Так что, это правда про какие-то новые правила? – попыталась она снова завести разговор, а заодно и пококетничать с ним.

Тот молчал, будто воды в рот набрал. Но вовсе не потому, что не хотел общаться. Просто, на него так действовали девушки. Так ничего от него и не добившись, но поняв молчание коллеги, как утвердительный ответ, вожатая третьего отряда сообщила своей подруге, вожатой пятого отряда:

– Кажется, мы с тобой что-то пропустили. В лагере действительно ввели новые правила.

– Разве такое возможно? – недоверчиво хмыкнула та.

– У нас всё возможно!

– Нужно у медички спросить. Она точно знать должна, – засомневалась вожатая пятого отряда.

Когда они с этим подошли к лагерной медсестре, та совсем не была готова к такому вопросу и, чтобы скрыть свою неосведомленность, стала пространно рассуждать:

– По медицинским показателям не все солнечные лучи полезны для человеческого организма, а некоторые даже вредны. Но мы приводим детей на пляж, когда самый полезный ультрафиолет...

Медсестра ещё долго развивала эту тему с успокоительной шутливостью в голосе, давая этим понять, что здоровью детей не несёт ничего угрожающего если они будут более открыты, чем обычно во время солнечных ванн, что-то объясняла, забралась в ораторский тупик, но толком так и не дала ответ, потому что про новые правила, в которые тоже уже отчасти поверила, никто из администрации пионерского лагеря её в известность не поставил, но чистосердечно признаться в этом она не хотела, чтобы не подорвать свой авторитет.

Тем временем ребята из четвёртого отряда, пообвыкнув, уже ничего не имели против своего нового вида. Им это было смешно, необычно и как-то сразу подняло настроение. От их группы отделилась стайка тонконогих и легкокрылых девчушек-непосед, желавших размяться. Они начали носиться туда-сюда по прибрежной полосе, пока не наткнулись на девочек из второго отряда.

– Вы чего такие голые? – спросили те малолетних шалуний.

– В лагере новые правила ввели. Теперь если купаться или загорать, то совсем без ничего, как мы, – сообщили девчушки старшим.

Бугрящиеся спелыми ягодками, вымахавшие в здоровенных дылд, долговязые акселератки из второго отряда только презрительно хмыкнули, отлично понимая, что даже если такое странное правило и ввели, то их оно точно не коснётся. Но под этим соусом они, сияя дерзкими улыбками, отвели в сторонку самого незлобного, щуплого и худенького мальчика из своего отряда и, шутки ради, азартно наседая, развели на то, чтобы тот снял плавки. По причине кроткого характера, этот парнишка никогда никого не задирал, к тому же, был самым слабым в отряде, поэтому сам справиться с разыгравшими его нахалками не смог, просто пожаловался вожатой. А вожатой во втором отряде была толстая-претолстая, или, как говорят, очень полная девушка за тридцать. Из-за чрезмерного лишнего веса она была обделена вниманием мужчин, и поэтому на всех представителей сильного пола смотрела с нескрываемой ненавистью, включая и мальчишек своего отряда. Если кто-то из них пытался бегать, она истошно кричала:

– Стой на месте! – и зловеще шипела:

– Дрянь такая! Зла на тебя не хватает!

Не смотря на уже подростковый возраст, мальчики при виде своей вожатой тряслись от страха. Она их всегда в чём-то изобличала, никогда не сомневаясь в том, в чём обвиняла, даже если её улики были сомнительны. А девочек, наоборот, всегда защищала и выгораживала, даже если они были не правы.

– У меня вон те плавки забрали и не отдают, – весь красный, запинаясь робко пожаловался обиженный мальчишка.

– Сам виноват! – не заступилась за него вожатая.

Тот вдруг расплакался, растирая слёзы по щекам. Все смотрели на него с презрением и жалостью.

– И не жалоби меня! – ни с того ни с сего, раскричалась вожатая, – Если б это произошло с хорошим ребёнком, я бы ещё поняла! Но ты, лодырь! Всегда увиливаешь, когда остальные территорию отряда убирают! Иди с глаз моих!

Все отряды лагеря боролись за какое-то там переходящее знамя, а этот тихоня, по мнению вожатой, совсем не участвовал в общественной жизни, а только сидел где-то в сторонке и читал книжки, и этим снижал все показатели, и вдобавок был очкариком, за что его дразнили: «Очкарик – в жопе шарик». Поэтому несчастному ребёнку оставалось только скукоживаться под строгим взглядом вожатой и чувствовать себя виноватым. Та орала не него ещё минут пять. Когда она, наконец, от него отошла, тот стоял заплаканный и трясущийся.

– Вы тоже уже новым правилам следуете? – вежливо спросила у вожатой второго отряда лагерная медсестра, заметив затесавшегося среди ребят её отряда голого мальчишку журавлиных пропорций со скрещенными ниже пупка ладонями.

Вожатая второго отряда смутилась. Она всегда благоговела перед начальством, к которому относила и весь медперсонал лагеря тоже.

– Да я, собственно…– начала было она, но потом, спохватившись, уточнила:

– Какие, именно, правила?

– Я сама ещё толком не всё полностью знаю, но вроде бы сверху поступило распоряжение, чтобы дети для пользы их здоровья получали максимальное количество полезного солнечного ультрафиолета на площадь тела, – слишком мудрёно выяснилась медичка.

– Это в каком смысле? – немного запуталась вожатая второго отряда, отчего её лицо стало жалостливым.

– Это в том смысле, что вся лишняя одежда, препятствующая максимально эффективному применению солнечных и воздушных ванн должна быть удалена.

– А-а-а? – наконец дошло до вожатой второго отряда.

Она на миг замялась, подыскивая нужные слова, а потом с почтительным придыханием спросила:

– Мальчишки-то понятно, им и так стыдиться нечего, а девочкам купальники можно оставить?

– Девочкам можно, – улыбнулась медсестра, относящаяся ко всему с равной долей серьёзности и иронии.

Не сходя со своего места, вожатая второго отряда тут же зычно объявила:

– Всем мальчикам построиться и снять плавки!

– Зачем плавки снимать? – не поверили своим ушам, шокированные таким требованием ребята и в недоумении стали переглядываться:

– Почему?

– По кочану! – не стала пускаться в длинные объяснения вожатая и, оглядев своих подопечных исподлобья сердитым и придирчивым взглядом, первой жертвой определила для себя сутулого паренька лет тринадцати с угреватым, будто наперченным носом.

Это был именно тот хулиган, который не очень красиво пошутил над белобрысым мальчишкой из четвёртого отряда. Совершенно случайно, хотя случайностей в жизни не бывает, сработало правило бумеранга. Ведь если ты сделал кому-то плохо, это зло рано или поздно вернётся к тебе.

– Снимай плавки, – в глазах вожатой, устремлённых на выбранного паренька, было жестокое, беспощадное ожидание.

– Не сниму, – буркнул тот куда-то в сторону.

– Почему?

– Не хочу.

– Ну, знаешь! У нас здесь пионерская дисциплина, а не хочу-не хочу! Правила нужно выполнять!

– Ну их, ваши правила... – хмуро отозвался паренёк.

– Подойди ко мне, – вперилась она в него пристальным осиным взглядом.

– Зачем?

– Подойди, кому сказала!

– Не подойду, – строптиво дёрнул тот плечом.

– Ты мне тут не бузи! – предупредила вожатая и неожиданно, с несвойственной её чрезмерному весу проворностью, метнулась к пареньку.

Резким движением она схватила его за пояс плавок и потянула к себе.

– Вы не имеете права! – с прорвавшимся отчаянием заголосил тот.

Вожатая держала его мёртвой хваткой, и он только елозил пятками по песку.

– Пусти, с-сука! – взвизгнул мальчишка, когда его плавки оказались ниже, чем по пояс.

По острой и мгновенной переглядке девочек он понял, что они это ждали и ещё сильнее взбрыкнулся всем телом.

– Не хами, – не обиделась вожатая, отпустила мальчишку, даже не смерила, а взвесила его презрительным взглядом и отбросила в сторону.

От своего рывка тот едва не шлёпнулся, отскочил и яростно смотрел на вожатую не в силах понять, как так получилось, что его плавки остались в её руках. Весь его накал совсем сошёл на нет. Остались только конфуз и растерянность, которые только усиливали интерес к его неловкому положению, что вызвало взрыв хохота у девчонок. Во втором, отряде ребята подобрались так, что девочки были высокие, а мальчики мелковатые, как ранняя картошка. Если кто из девчонок второго отряда и был влюблён, то исключительно в уже почти взрослых парней из первого отряда. И хоть своих мальчишек они не воспринимали всерьёз, но посмеяться над ними были не прочь. Вскоре по пляжу прокатились надсадные команды вожатой второго отряда, её неумеренная брань по поводу дисциплины мальчишек её отряда, а также её полулегальные затрещины.

– Попробуйте мне только не снять плавки! – демонстративно заявила она.

Её высокая прическа, напоминавшая огромный кукиш, яростно закачалась у неё на голове. Мальчишки из последних сил выискивали предлог для отказа, но это никого не спасло. В итоге, все они не только лишились самой последней части своего гардероба, но ещё были построены по росту в одну многоголовую шеренгу с приказом стоять по стойке смирно и держать руки по швам пока их вожатая, потрясая необъятным животом и нависающими по бокам жировыми складками, упакованными в переполненный всем этим богатством купальник весьма строго покроя, с задорным и глупым молодым энтузиазмом учила пионеров быть честными, смелыми и всему остальному, направляющему детскую жизнь в общественно-полезное русло. Периодически она пафосно вскидывала дебелую руку в пионерском салюте и звонко чеканила:

– Будь готов!

– Всегда готов! – эхом откликались юные ленинцы.

Все они стояли серьёзные и сомкнутые, словно ожидая атаки с другой стороны, и переминались с ноги на ногу, стараясь быть невидимыми своей постыдной частью, которую, как выяснилось, не получалось тоже снять вместе с плавками или отстегнуть на некоторое время, а приходилось не только носить на себе, но и показывать окружающим. Изредка длинно, по-коровьи, вздыхая, мальчишки исподлобья поглядывали на девочек, которые независимо щебетали рядом, словно не замечая парней, но те отлично знали, что они на них смотрят. Нет-нет, а одна из них, как бы случайно глянет кому-нибудь из них ниже пояса и протянет издевательски:

– Ой-й, как не стыдно…

И если тот начинал слишком густо краснеть, то это вызывало такой восторженный переполох у девочек, что они начинали озорно, нахально и ехидно хихикать. После окончания короткой лекции о международном положении и победе страны в космосе, прозвучала команда «Разойтись!», и мальчишки сразу же, объединившись в молчаливое братство, улеглись на песок животами вниз, приняв самую пуританскую из всех возможных позу, которую может занять голый человек на пляже.

– Смотри, и эти уже... – заметила перемены во втором отряде вожатая третьего отряда, продолжая общение со своей однокурсницей по пединституту, – Только твои остались. Раздевать их будешь?

– Ой, не знаю... – тяжело вздохнула вожатая пятого отряда, – Странно мне всё это.

– Что тут странного? Разве не знаешь, какие дурные инициативы проскакивают у администрации нашего лагеря? А может, это новшество им, вообще, откуда-то сверху спустили.

– В том-то и дело, что про это новшество пока ничего не понятно. Как я поняла, даже наша медичка про это ещё толком ничего не знает. Может, ты у своей детворы спросишь, когда они на берег выйдут, с чего вдруг они так оголились?

– А чего спрашивать? Разве не видишь, что уже всех раздели, только один твой отряд остался. Если не хочешь получить нагоняй от начальства раздевай и своих.

– Ладно-ладно, – примирительно сказала вожатая самого младшего в пионерском лагере пятого отряда, который она снисходительно называла «моя малышовка».

Бывают люди слишком интеллигентные, но она была застенчиво интеллигентной, поэтому, не зная как начать, стала увещевать гомонящую, визжащую, путающуюся под ногами малышню своего отряда тоном, каким терпеливые няньки уговаривают избалованных дитятей.

– Ну, не упрямьтесь, не упрямьтесь, пожалуйста! – суетливо приговаривала она.

– Я при мальчишках трусы снимать не буду, – всхлипнула притворным, неубедительным плачем малышка с неряшливым хвостиком и грязными коленками, а вслед за ней и остальные девочки пятого отряда.

– Мы тоже при девчонках не хотим, – захныкали и мальчики деланными голосами, словно стараясь казаться ещё младше, чем есть.

Иногда они словно забывали, что плачут, и умолкали, затем вспоминали и принимались хныкать громче. Затурканная вожатая, сложив руки умоляющей лодочкой, тщетно пыталась их утихомирить и минут по несколько высмаркивала каждому нос.

– Дети, не балуйтесь! – взывала она, как обычно, складывая руки умоляющей лодочкой, когда поведение её подопечных переросло в протестный бунт.

Ей на помощь решила прийти вожатая третьего отряда. Зная, что добрый нрав никто из детей всерьёз не воспринимает, она приняла как можно более строгий вид и командным голосом объявила:

– Немедленно всем прекратить капризничать!

Малыши из пятого отряда, все как один, испуганно замерли и вытянули шеи в предельном внимании.

– С ума сошла! Не смей кричать на моих детей! – всё испортила их вожатая.

– Ну, тогда сама с ними и разбирайся, – обиделась на подругу вожатая третьего отряда.

В то же самое время мальчишки второго отряда, нахохлившись и греясь на солнышке, поборов первое оцепенение, уже потихоньку зашевелились и начали привставать со своих насиженных или, точнее сказать, налёженных мест, и ненароком демонстрировать себя в первозданном виде. Всё равно избежать этого было практически невозможно, и они предпочли смириться. Среди них всё больше стало появляться таких, которые забыв о недостающей детали гардероба, уже в открытую щеголяли перед девочками своего отряда, поглядывавших на них хоть и с весёлым лукавством, но уже без прежнего интереса, который притуплялся по мере того, как мальчишки прекращали воспринимать как дискомфорт отсутствие на себе плавок. В итоге, среди ребят второго отряда установились совершенно ровные отношения, без всякого рода насмешек и подковырок, по поводу и без.

– Десять минут прошло! Всем выйти на берег! – взглянув на часы, громко объявила своим воспитанникам вожатая третьего отряда.

Выходить из воды никому из них не хотелось, но против вожатой не попрёшь. Не подчинишься – в следующий раз или сократит время купания, или, вообще, в речку не пустит. Когда стараешься максимально эффективно использовать отведенные на водные процедуры считанные минуты, совершенно не до того, что творится вокруг. Но то, что увидели ребята третьего отряда, благодушной оравой выйдя на берег, никто из них увидеть не ожидал.

– Ничего себе! – Васечкин пристально и с некоторым удивлением оглядел лагерный пляж.

– Вот это прикол по высшему классу! – округлил Петров глаза, которые были полны, как говорится, неописуемого восторга.

– Обалдеть! – согласился с ним Васечкин.

– Надо же! – с весёлым лукавством посмотрела на открывшуюся картину и Маша, с неким оттенком юмора восприняв происходящее.

– То, что естественно, то не смешно и не стыдно, – вспомнила она, услышанную на песчаном острове фразу.

Хаотическая масса пионеров, кроме девочек второго отряда и малышни из пятого, легко и естественно, словно не в первый раз, совершенно свободно перемещалась по пляжу без лишнего трикотажа, мешающего в полной мере ощутить озорную воздушность летнего ветерка и ласковую теплоту солнца. Все выглядели беспечными и весёлыми. Их юные поджарые, подтянутые тела, с воинственно выпирающими рёбрами, представляли из себя декоративную композицию из до черноты смуглых рук, ног и спин, резко контрастирующих по цвету с выгоревшими на солнце светлыми, пушистыми макушками и, прямо-таки, бьющими в глаза своей неимоверной молочной белизной, теми тыльными участками кожи, которые трогательно переходили в две сведенные вместе белоснежные округлости с игривыми ямочками по бокам. Короче говоря, впечатлений у всех было выше крыши. А когда утро уже начало потихоньку переползать в полдень, а солнечные лучи уже почти совсем перестали быть полезными, стали раздаваться команды вожатых строиться на обед и толпа пионеров постепенно стала обрастать одеждой.

На этом бы эта история и закончилась, если бы после этого многие из этих ребят, повзрослев и заведя собственные семьи, не стали ярыми поклонниками того образа жизни, который до сих пор непонятен сторонникам текстиля на пляже.

Глава 3 Послесловие.

Эту историю много лет спустя я услышал от супруги Васечкина. С ней я познакомился в одном замечательном месте на берегу Чёрного моря. Вернее, вначале познакомился я не с ней, а с её младшей дочерью. А если быть ещё точнее, то сначала с её дочерью подружился мой младший сын, потому что они были одного возраста. Ведь на курорт я пожаловал не один, а со своей семьёй. Чтобы сэкономить, мы приехали дикарями на нашем стареньком, дряхлом, но вполне вместительном и работоспособном «Ниссане», на заднем стекле которого, чтобы поднять имидж далеко не новой машине, была наклеена надпись: «Не обгоняй – обидно». Таких палаточников, как мы, собрался целый автолагерь, но не рядом с нами, а в некотором отдалении от нас. Эту дистанцию выбрала моя жена, чтобы не быть в слишком близком визуальном контакте с людьми, предпочитающими отдыхать без одежды. Она просто делала вид, что в этом мире их не существует, и строго-настрого запретила нашему десятилетниму оболтусу сходить и посмотреть поближе на голых людей, как ему этого хотелось с самого начала. Но в один прекрасный день, наступивший буквально на второй день нашего отдыха, наш отпрыск нарушил материнский запрет и вернулся с соседнего участка дикого пляжа в компании с загорелой как шоколад симпатичной тоненькой девочкой, на которой не было буквально ничего, кроме разбитых сандалий, потерявших цвет, и красноватой косынки, повязанной на голове весьма заурядным образом. Личико приятное, от носа в обе стороны крапинки веснушек. Глаза большие, красивые, с длинными бархатными ресницами. С этой девочкой наверняка можно было бы отлично дружить. Однако лишь потому, что её родители были нудистами, она оставалась для моей жены и старшей дочери невидимкой. Никто из них не заговаривал с ней и не смотрел в её сторону. И это показалось мне ужасно несправедливым. Ведь кроме самого факта, что девочка обходилась без купальника, никаких отличий между ней и членами моей семьи я не находил, хоть убей. Дело было в полдень. Воздух от жары дрожал и звенел. Чтобы быть гостеприимным, я пригласил новую подружку моего сына отобедать вместе с нами. Она оказалась прелестным и общительным ребёнком. Мы разговорились, и девочка рассказала, что сколько себя помнит, всегда загорает и купается без одежды вместе с родителями и старшими сёстрами, которых у неё целых три. Конечно, делают это они не на общественных пляжах, а в тех местах, где собираются такие же, как они сторонники определённого способа жизни. Ещё она рассказала, как весело и здорово они проводят время в своих компаниях, какие у них интересные конкурсы, игры и прочие мероприятия, участвовать в которых одно удовольствие. А сейчас она с нетерпением ждёт День Нептуна, который скоро будет проводиться в их лагере, и на который она нас приглашает. Она ещё долго щебетала о том, что ожидает этот день с таким предчувствием праздника, как ждут Новый Год, надеясь, что всё плохое само собой отвалится и останется в прошлом. В итоге, мой младший сын настолько крепко подружился с этой девочкой, что, стараясь ей во всём подражать, тоже стал относиться к своим плавкам как к некоей помехе, и уже сам бегал без них, под откровенное презрительное «фе», демонстрируемое ему старшей сестрой, с которой он всегда не особенно ладил. Моя старшая дочь в последнее время стала немного замкнута и избегала новых знакомств, держалась особняком, но не из гордости, а скорее из робости, лишь потому, что стеснялась того, что её кожа самую малость была подпорченная пятком багровых юношеских прыщей. Отношения сына с ней складывались неровно. Сперва она отворачивалась и сопела от неловкости, наблюдая братишку голым, а потом привыкла, будто так и надо. Отношение же жены к тому, что вытворял сын, было несерьёзным. Она уже не делала ему никаких запретов, но было видно, насколько ей всё это представлялось глупым. А однажды эта тоненькая девочка с большими красивыми глазами и, уже облупившимся, удивлённо вздёрнутым носиком уговорила меня сходить познакомиться с её родителями. В результате у меня появились новые знакомые – семейство Васечкиных. Сам глава семейства был невысоким кряжистым и крепким мужчиной мясной породы. Его крупная лобастая голова лысела, толстые губы румянились, а голос был хриплый и низкий. Он провёл расчёской по жидким волосам, зачесал их в одну сторону и позавидовал мне по поводу моего сына.

– Как видите, живу в женском царстве. Как ни старался, наследника так и не получилось, – скорбно заявил он.

Хотя, никаких поводов для печали по этому поводу я не видел. Ведь его дочери были одна другой красивее, под стать его супруге – очень улыбчивой женщине, хоть и немного располневшей от многочисленных родов, но не потерявшей с годами свою внешнюю привлекательность. С мужем она была одних лет. Я тоже был человеком из одной с ними эпохи, и возможно когда-то мы даже знали друг друга. Правда, очень давно. В далёком и нежном детстве, наполненном болезнями, глистами, обидами, страхами, крикливыми детсадовскими воспитательницами, считалками, уродливыми игрушками, садистами-врачами, глупыми песнями, стишками и прочей дребеденью, из которой по мере взросления вырастаешь, как из старой одежды. Поэтому, само собой, потекли разговоры о том, как было тогда и как стало теперь. Васечкин всё время жаловался на отсутствие денег и на то, что мы построили у себя именно тот жуткий капитализм, образ которого неустанно рисовала советская пропаганда.

– Беда не в том, что мы так и не стали господами, а в том, что перестали быть товарищами…– сетовал он.

– Что ты нудишь? Всё у нас нормально, – посмеивалась над ним его жизнерадостная супруга, – А денег у тебя нет, потому что ты завтрамен!

– Это как? – немного запутался я в её терминологии.

– Это русский национальный герой такой. Завтрамен. Он сделает всё, но завтра. Ведь слово мужчины это слово твёрдое и непоколебимое. Если он сказал «завтра», то его решение не меняется. И не надо переспрашивать его каждый день, – улыбнулась Васечкина старшая, – Но вы не подумайте ничего такого, у моего мужа хорошая зарплата.

– Хороша зарплата – это, когда нужно получать уже следующую, а ты ещё предыдущую не истратил, – отшутился в ответ Васечкин, – А с такой зарплатой, как у меня, когда дети были совсем маленькими, перед тем, как они садились писать Деду Морозу, приходилось им объяснять, что Дедушка Мороз пенсионер, и пенсия у него маленькая.

– Ну, что ты такой меркантильный? – толкнула его в бок жена, – Самое важное, это верить в себя. Если ты не веришь в себя, то никто другой не поверит. И, вообще, нужно знать себе цену!

– Мало знать себе цену, надо ещё пользоваться спросом, – добродушно парировал Васечкин.

Постепенно наш разговор коснулся рамок того образа жизни, который вели мои новые знакомые.

– Вы посмотрите на современные купальники, состоящие из одних ниточек. Это же искусство женщины быть раздетой ровно настолько, чтобы считаться одетой. Так зачем лицемерить? – жизнерадостно улыбнулась супруга Васечкина и рассказа мне несколько случаев из своего пионерского детства, в которых присутствовал ещё и Петров.

Из её рассказов сложилась такая поразительная история, что я счёл своим долгом пересказать её. Правда, кое-где кое-что додумал сам для остроты сюжета. Как уже успел догадаться читатель – супругой Васечкина была именно Маша.

– Да... – вздохнул Васечкин, – Когда я был пионером, мне рассказывали, как хорошо будем жить в будущем. Сейчас мне рассказывают, как хорошо было жить, когда я был пионером. Идём из ниоткуда в никуда и ещё умудряемся плутать по дороге. Всё-таки не ту страну назвали Гондурасом...

Мне он показался немного нудноватым, поэтому, когда мы остались с Машей наедине, я у неё спросил:

– Почему вы именно Васечкина выбрали?

– Потому, что он нормальный. Это в подростковом возрасте мечтаешь, что однажды встретишь кого-то особенного, а с годами понимаешь, что особенных до фига. Нормальных мало, – она улыбнулась мне, я возвратил ей улыбку.

– А где же Петров? – задал я ей следующей вопрос.

– Так вот же он, – указала Маша на сухопарого лощёного франта с длинной бородой, из-за седины которой, я вначале принял его за глубокого старика.

Петров был высок ростом, сух, тощ и породисто выглядел. Его плечи, грудь и, не лишённый мышечных кубиков пресса, живот кудрявились звериными спиральками, кожа была промаслена и пропитана красно-коричневым цветом от слишком сильного загара. Он был неутомимо весел, изобретателен и носат. Судя по разговору, он обсуждал план проведения Дня Нептуна с обступившими его со всех сторон представительницами прекрасного пола. А заодно, в коротких промежутках между диалогами с ними, он, игриво вскидывая брови, флиртовал с совсем молоденькими стройными девушками и делал недвусмысленные сальные намёки их мамашам – тёткам с отвислыми сиськами и настолько измятыми целлюлитом задницами, что казалось будто они всю ночь провели на камнях.

– Петров! – позвала его Маша.

При этом она уселась в позу отличницы, сдвинув колени и выпрямив спину. Петров тут же подскочил к нам и его морщинистые по краям глаза озорно вспыхнули. Вытянувшись в струнку, он шутливо отчеканил:

– Чего изволите, государыня-барыня?

От него пахло водорослями, кипарисами и жареной осетриной. Маша представила ему меня и моего сына.

– У вашего мальчика отличные внешние данные, а нам как раз чертёнка на День Нептуна не хватает. Одолжите? – располагающе улыбнулся он.

– Папа! Папа! Соглашайся! Я хочу быть чертёнком! – запрыгал от радости мой сынишка.

– Так и не женился. До сих пор по мне сохнет, – понизив голос, то ли похвасталась, то ли пожалела Петрова Маша, когда он отошёл от нас на достаточное расстояние, чтобы не услышать её слова.

Ночь была тёплой. Пахло каким-то южным цветком или деревом – у нас такие не росли. Жена заснула быстро, как только у меня прошла готовность к определённым действиям, а я ещё долго ворочался в постели, прислушиваясь, как в соседней палатке похрапывает во сне мой сынишка и как его сквозь сон ругает за это моя старшая дочь. Я стоял перед дилеммой – в каком виде мне завтра пойти на праздник Нептуна. В принципе, картина, наблюдаемая мною в нудистском лагере, не рождала у меня ощущения безумия или срама. От неё веяло умиротворением и порядком. Мне даже хотелось стать частью этого порядка, раствориться в нём. Может это выглядело нелепо и странно, но на День Нептуна я решил идти в таком же виде, как и мой младший сын. Когда утром я вышел из палатки моя старшая дочь посмотрела на меня как на вурдалака, которого врасплох застигла за поеданием человеческого мяса.

– О-ой... – с перехваченным горлом прошептала она, открывая на меня огромные глазища и сохраняя совершенную неподвижность.

Я обнаружил, что у неё болтается отвисшая от изумления челюсть. Она захлопнула рот, но ни капли изумления не растеряла.

– Папа, ты стал какой-то совершенно нахальный, – наконец негодующе выговорила дочь, пряча за своей сердитостью смущение.

– Здорово, да? – шепнул сынишка, словно становясь теперь моим сообщником и показал большой палец, повёрнутый вверх.

– Старый дурак, хоть бы дочери постеснялся, – сказала мне жена, сохраняя отрешённо-интеллектуальное выражение лица.

Она всегда меня так называла, когда была чем-то мною недовольно, подчёркивая этим нашу разницу в возрасте большую, чем в десять лет.

– Ты отстала от современной моды, – упрекнул я её.

– Это не мода, а безобразие, – ответила жена и окатила меня таким подчёркнуто-жалостливым взглядом, словно кругом бушевал пожар, а я стоял себе преспокойно, не замечая никакой опасности.

Море сияло спокойной синевой. У самой воды тянулась полоса галечника, густо заваленная желтыми, обкатанными прибоем глыбами. Мы с сыном поплескались на прогретом мелководье, лихо сплавали немного от берега и обратно, встали по колено в воде, вернулись на берег и зашагали по ракушечным плитам, заляпанным круглыми солнечными пятнами, в направлении нудистского лагеря. Воздух был свежий и легкий, а наша жизнь полна радости и веселья. Я шёл, краем уха прислушиваясь к разговорам на пляже. Меня всегда умиляли реплики малышей. Какая-то излишне упитанная мамаша ругала своего малолетнего ребёнка:

– Ты настоящий поросёнок, весь замарался! Ты знаешь, кто такой поросёнок?

– Да мама, поросёнок это сын свиньи...

Рядом завтракало семейство.

– Папа, а ты ещё вырастешь? – вдруг спросила у отца совсем маленькая девочка.

– Нет, доча.

– А зачем ты тогда кушаешь?

Солнце ласково наглаживало кожу. Я был весь устремлён вперёд, словно застыл в бесконечном прыжке. Вначале мне чудилось, что все глаза устремлены только на меня, и от каждого перехваченного взгляда мне становилось неловко из-за моей раздетости. Но обвыкнувшись я заметил, что среди смотревших на меня людей совсем не попадалось любопытных. В основном преобладали рассеянные, лишённые резкости взоры, большинство из которых были ко мне безразличны. Легонько задев меня глазами, они пролетали дальше, не уделяя мне никакого внимания. Здесь было много таких как я, поэтому меня никто не замечал. Струился нагретый воздух, йодистое дыхание моря смягчало жару. Мой младший сынишка артистически изображал чертёнка. Его юная подружка истово хлопала в ладоши и заливисто смеялась. Каждому досталась какая-то роль. За Нептуна был Петров. Васечкин всё старательно снимал на видеокамеру.

Съёмка окончена, всем спасибо!

Мы не знаем, что будет завтра. Пусть оно просто будет. И пусть в нём будут все те, кто нам дорог. Ведь мир по прежнему прекрасен и удивителен. И в нём стоит жить.