Нота, которую не исправляют

Глава 1

Настройку пианино ждали слишком старательно для инструмента, на котором никто не играл. Аня поняла это ещё в прихожей. Не по звуку — инструмента отсюда она не слышала. По тому, как мужчина сказал:

— Оно в комнате. Я всё освободил.

Так обычно говорили люди, которые заранее отодвинули кресло, сняли фотографии со стены, вытерли пыль за инструментом и почему-то считали необходимым сообщить об этом настройщику. Аня сняла ботинки и поставила чемоданчик у стены.

— Можно в обуви, — сказал мужчина.

— Мне нельзя.

Он посмотрел на неё.

— Почему?

— Педаль чувствую хуже.

Это было неправдой. Просто Аня не любила ходить по чужим квартирам в уличной обуви. Телефон в кармане коротко завибрировал. Она достала его.

Оля.

Сестра. Аня сбросила звонок, не читая сообщения, которое появилось следом.

— Не вовремя? — спросил мужчина.

— Работа.

Он кивнул. Не спросил. За это она сразу дала ему один внутренний балл. Квартира была очень чистая. Не уютная — именно чистая. Так бывает перед продажей. Или после развода. В прихожей висело две куртки: мужская тёмная и детская жёлтая, слишком маленькая для хозяина квартиры и слишком новая, чтобы ею пользовались часто. Под ней стояли белые кроссовки. На тумбочке — резинка для волос с пластмассовой клубникой. Аня отметила всё это автоматически и сразу перестала смотреть.

Чужие квартиры следовало слушать, а не разглядывать.

— Кирилл, — представился мужчина.

— Анна.

— Я знаю. В заявке было.

Лет сорок. Может, чуть больше. Высокий, худой не от спорта, а от привычки забывать про обед. Светлая рубашка с закатанными рукавами. На левой руке обручального кольца не было. Полоска от него была. Аня заметила и это. Профессиональная вредность. Настройщик постепенно начинает видеть следы отсутствующего почти так же хорошо, как слышит фальшивую струну. Пианино стояло у дальней стены гостиной. Старая «Лирика», коричневая, полированная, с мутноватым лаком. На крышке — только механический метроном.

Аня провела пальцами по краю. Пыли действительно не было.

— Когда последний раз настраивали?

— Не помню.

— Пять лет?

— Может.

Она открыла крышку. Нажала ля первой октавы. Звук поплыл. Не сильно. Она нажала ещё раз, прислушалась, достала камертон.

— Десять.

Кирилл усмехнулся.

— Что — десять?

— Лет.

— Вот так сразу?

— Здесь внутри календарь.

Он подошёл ближе.

— В смысле?

— Пыль. Войлок. Окисление. Всё записывается.

Пианино оказалось лучше, чем она ожидала. Строй ушёл, но колки держали. Струны были целы. Не больное. Просто давно никому не нужное.

— Вы говорили, нужно закончить до субботы.

— Да.

— Сегодня четверг.

— Я поэтому и согласился на двойной тариф.

— Я не про деньги.

Она попробовала несколько нот.

— Почему именно суббота?

Кирилл задержался с ответом.

— Дочь приедет.

Жёлтая куртка. Кроссовки. Клубника.

— И она играет?

— Играла.

Аня подняла голову. Он уже смотрел в окно.

— Хорошо?

— Ужасно.

Аня улыбнулась. Он тоже. Совсем чуть-чуть.

— Значит, серьёзно.

— Более чем.

Она сняла переднюю панель. Две клавиши возвращались лениво. Один молоточек уходил в сторону. Работы часа на три.

— Сегодня закончу.

— А завтра?

— Что завтра?

— Проверите?

— Вряд ли понадобится.

— А если поплывёт?

— Не поплывёт.

Кирилл кивнул. Потом:

— Всё равно.

Аня посмотрела на него. Он выдержал взгляд.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра проверю.

Он расслабился настолько заметно, что стало неудобно уже ей. Кирилл ушёл на кухню.

— Кофе?

— Воду.

— Чай?

— Воду.

— У меня хороший кофе.

— Верю.

— Но?

Аня вставила настроечный ключ.

— После кофе верх кажется выше.

— Вам или пианино?

— Мне.

— Я уже поставил кофемашину.

— Значит, пейте сами.

Он ушёл. Аня ударила ля. Потом ещё раз. Прислушалась к биениям. Сначала они были быстрыми. Потом замедлились. Есть момент, когда две частоты почти совпадают. Они ещё спорят. Но уже слышат друг друга. За это она и любила свою работу. Не за музыку. Музыку Аня давно перестала считать главным. За секунду перед совпадением. Телефон снова завибрировал. Она не стала доставать.

На верхней крышке инструмента остался прямоугольник более тёмного лака. Там долго что-то стояло. Аня заметила его, когда Кирилл принёс воду.

— Фотография?

Он проследил за её взглядом.

— Да.

— Можно вернуть. Лак вокруг выгорел.

— Я не про лак.

— А я про него.

Кирилл поставил стакан.

— Дочери.

— Понятно.

— Почему?

Аня посмотрела на жёлтую куртку, видневшуюся из прихожей.

— Предположила.

Кирилл сел на диван. Встал. Подошёл к окну. Через минуту вернулся. Аня перестала за ним следить, но слышала каждый шаг. Человек, который ждёт, обычно шумит больше человека, который занят.

— Сколько ей? — спросила она.

— Двенадцать.

— Давно играет?

— С шести.

Он сказал это в настоящем времени. Аня ничего не поправила. Она взяла ми. Подтянула. Проверила квинту.

— Мы раньше играли вместе, — произнёс Кирилл.

Аня посмотрела на его руки.

— Вы умеете?

— Нет.

— Тогда как?

— В четыре руки.

— Обычно для этого нужны двое умеющих.

— Она терпела.

На столе загорелся телефон. Кирилл сразу посмотрел. Экран погас. Он отвернулся.

— Она выучила какую-то простую вещь, — сказал он. — Я играл четыре ноты.

— Какие?

— Не помню.

Аня кивнула.

— Бывает.

Он явно ожидал другого.

— И всё?

— А что?

— Обычно люди в вашей профессии говорят: «Руки помнят».

— Руки часто переоценивают.

Он усмехнулся.

— Это успокаивает.

— Не обязана.

Телефон снова загорелся. Кирилл опять посмотрел. Ничего. Аня отвернулась к инструменту. К пяти основной строй был готов. Она поставила панель на место.

— Завтра часов в семь.

— Хорошо.

В прихожей, завязывая шнурки, Аня снова увидела детские кроссовки. Слишком белые. Совсем без заломов. Рядом стоял новый розовый футляр для зубной щётки. Запечатанный. Она отвела взгляд.

— Анна.

— Да?

— Оно будет как раньше?

Она подняла голову. Вопрос был задан про пианино. Почти наверняка.

— Нет.

Кирилл нахмурился.

— Почему?

— Дерево меняется. Войлок. Струны. Комната другая. Влажность другая.

— Тогда что вы делаете?

Аня застегнула куртку.

— Возвращаю ему строй сейчас.

Кирилл помолчал.

— До завтра.

— До завтра.

На лестнице телефон снова завибрировал.

Оля: Мама спрашивает, ты вообще собираешься отвечать?

Аня убрала телефон в карман. Не ответила.

В пятницу пошёл снег. Первый нормальный за всю зиму. Не мокрый мусор, исчезающий на асфальте раньше, чем успеешь решить, красиво это или просто холодно. Город сделался тише, будто кто-то убавил громкость. Аня приехала в семь десять. Кирилл открыл сразу. Как будто стоял за дверью. Сегодня на кухне пахло тестом и помидорами.

— Пицца? — спросила Аня.

— Пытаюсь.

— Для дочери?

— Она любит.

Опять настоящее время. Аня ничего не сказала. Открыла пианино. Строй держался. Почти идеально. Только фа-диез второй октавы звучал чуть жёстче соседних. Не фальшиво. Ярче. Она нажала ещё раз. Сняла панель.

— Что-то не так? — спросил Кирилл.

— Молоточек.

— Почините?

Аня коснулась войлока иглой. Остановилась.

— Нет.

— Почему?

— Чтобы выровнять тембр, придётся трогать соседние.

— И?

Она вернула панель. Нажала три клавиши подряд. Фа-диез отозвался резче.

— Слышите?

— Нет.

— Тогда тем более.

— Вы сейчас оставляете дефект?

Аня подумала.

— Скорее возраст.

— Удобно.

— Очень.

Кирилл сам нажал клавишу.

— Ничего.

— Дочь услышит.

Он убрал руку. Телефон лежал на журнальном столике. Экраном вверх. Аня заметила, что Кирилл каждый раз после проверки выравнивает его параллельно краю. Как будто хотя бы телефон должен лежать правильно.

— Она точно приедет? — спросила Аня.

Он посмотрел на неё.

— Должна.

Не «да». Должна.

— Понятно.

Она закрыла чемоданчик.

— Всё?

— Всё.

— Вы были здесь сорок минут.

— Инструмент в порядке.

— Пицца через пять.

Аня посмотрела на часы. Не ушла. Пицца оказалась немного подгоревшей по краям. Они ели стоя. Так было нельзя. Крошки между клавишами — один из самых глупых способов уничтожать инструмент. Но Аня промолчала. Кирилл посмотрел на чёрный край своего куска.

— Перестарался.

— Бывает.

— Маша любит корочки с края.

Он произнёс это просто. И именно поэтому фраза задела. Не «я скучаю». Не «мне её не хватает». С края. Кто-то доедает за тобой то, что ты не любишь. Вот из чего на самом деле состоит большая часть близости. Кирилл положил кусок на тарелку.

— Она здесь не была четырнадцать месяцев, два дня.

Аня медленно подняла глаза. Теперь всё в прихожей стало выглядеть иначе. Куртка. Кроссовки. Щётка. Не вещи ребёнка. Место, приготовленное для ребёнка.

— Совсем?

— Совсем.

Он посмотрел на пиццу.

— Через два месяца после того, как мы разъехались, Ирина предложила встретиться втроём в кафе. Маша сказала, что не хочет.

Кирилл усмехнулся. Без радости.

— Мне этого хватило.

— Для чего?

Он пожал плечами.

— Решить, что она не хочет меня видеть.

Аня хотела ответить. Не стала. Кирилл заметил.

— Что?

— Ничего.

— У вас такое лицо.

— Какое?

— Надуманное.

Аня поставила тарелку.

— Я не знаю вашу дочь.

— Но думаете что-то.

— Думаю, что одно «не хочу» — это одно «не хочу».

Он отвернулся. Она поняла, что попала. Не обязательно правильно. Просто больно.

— Ей было одиннадцать, — сказал Кирилл.

— Я помню.

— Нет. Вы ничего не понимаете. Вас там не было.

Аня почувствовала, как пальцы сжались.

— Верно.

Он сразу посмотрел на неё.

— Я не…

— Не надо.

— Анна.

— Правда. Не надо.

Она стала убирать инструмент. Кирилл стоял рядом.

— Простите.

Аня застегнула замок чемодана.

— Извинения приняты.

— Это всё?

— А что ещё?

— Не знаю.

— Тогда достаточно.

Телефон снова завибрировал. На этот раз её. Она достала.

Оля.

Сообщение: Я устала объяснять ей, почему ты не звонишь.

Аня выключила экран. Кирилл, кажется, прочитал только имя. Ничего не спросил. В прихожей она надела ботинки.

— Завтра пианино не трогайте до трёх.

— Почему?

— Пусть стабилизируется.

— А фа-диез?

— Особенно его.

Он открыл дверь.

— Анна.

Она обернулась.

— Спасибо.

— За настройку?

Кирилл посмотрел куда-то мимо неё.

— Пока да.

Аня вышла.

В машине она просидела минут десять. Снег медленно залеплял лобовое стекло. Аня достала телефон. Открыла переписку с сестрой. Последнее нормальное сообщение было в сентябре.

Мама спрашивала, приедешь ли на Новый год.

Аня ответила: Посмотрим.

Сестра поставила сердечко. И всё. Аня перечитала. Посмотрим. Очень взрослое слово. Не «нет». Не «да». Удобное.

Она написала:Приеду тридцатого.

Остановилась.

Добавила: Куплю торт.

Отправила. Ответ пришёл меньше чем через минуту.

Она каждый день спрашивает.

Аня положила телефон экраном вниз. Завела машину. Несколько секунд просто сидела, положив руки на руль. Потом вытерла щёку. Только одну. Вторая была сухая.

— Прекрасно, — сказала она.

И поехала.

В субботу Кирилл проснулся в шесть двадцать. До будильника. Маша должна была приехать в три. Точнее, Ирина сказала: «Если согласится, привезу к трём». В холодильнике стояли два вида мороженого. Клубничное — потому что Ирина когда-то упомянула, что Маша теперь любит его. Шоколадное — потому что раньше любила шоколадное. Кирилл не смог решить, какая версия дочери приедет. Купил обе. Зарядка с новым разъёмом лежала на столе. Размер кроссовок он уточнил у Ирины. Жёлтую куртку выбрал сам. В десять Кирилл протёр стол.

В одиннадцать сел за пианино. До. Соль. Ещё две. Он помнил первые две ноты. Остальное ускользало. Когда-то Маша ставила его пальцы сама.

— Пап, не туда.

— Я инженер.

— И что?

— У инженеров другое ухо.

— Какое?

— Одно на всех.

Она смеялась. Кирилл закрыл крышку. В двенадцать написал Ирине:

Всё в силе?

Удалил. В половине первого:

Она приедет?

Удалил. Телефон зазвонил сам. Ирина.

— Да.

— Привет.

По голосу Кирилл понял всё раньше слов. Тело вообще часто понимает раньше.

— Не хочет?

— Не знает.

— Значит, не хочет.

— Кирилл.

Он подошёл к окну. Снег уже таял. По стеклу медленно ползла вода.

— Что она сказала?

— Что пока не решила.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Все.

— Ты ей написал?

Кирилл замолчал.

— Мы договаривались, что ты ей скажешь.

— Я сказала.

— Тогда что ещё ей нужно?

— Ты серьёзно?

Он сжал телефон.

— Ирина.

— Я больше не хочу быть вашим переводчиком.

— Ей двенадцать.

— Именно.

— Что я должен написать?

На том конце стало тихо.

— Не знаю. Но это должно быть от тебя.

Звонок закончился. Кирилл открыл переписку с Машей. Последнее сообщение от неё — год назад. Четырнадцать месяцев. Тот вечер он помнил плохо. То есть события — хорошо. Себя — плохо. Ирина собирала вещи. Маша стояла в коридоре с рюкзаком. Кирилл спросил, с кем она будет жить. Она сказала:

— С мамой.

Он спросил:

— То есть всё уже решили?

Маша пожала плечами. И тогда он написал ей поздно вечером:

Ну и живи с мамой, раз тебе так удобнее.

Через минуту пожалел. Удалил у себя. У неё осталось. На следующий день:

Я был злой. Не бери в голову.

Прочитано. Через неделю:

Как школа?

Прочитано. Через два месяца была та попытка в кафе. Маша отказалась. Кирилл не спросил второй раз. Потом:

С днём рождения, Мышь. Подарок передал маме.

Ответ:

Спасибо.

И постепенно он построил из этого целую систему. Не хочет. Не надо давить. Пусть сама решит. Подрастёт — поймёт. Фразы были разумные. Особенно вместе. Но было больно. Кирилл открыл поле сообщения. Написал:

Привет.

Стер.

Маша, мама сказала, что ты пока не решила насчёт сегодня.

Стер.

Я настроил пианино.

Стер. Прошёл на кухню. Вернулся. Сел. Написал:

Маш. Я хочу, чтобы ты сегодня приехала.

Оставил. Добавил:

Не потому что мама договорилась. Я сам хочу тебя увидеть.

Пальцы стали холодными. Он набрал:

И я давно должен был сказать нормально про ту фразу. Про «живи с мамой». Я написал её, потому что хотел сделать тебе больно. Мне самому было больно, и я решил, что имею право ударить тебя в ответ. Не имел.

Кирилл остановился. Хотел смягчить. Написать «не подумал». «Был не в себе». «Не это имел в виду». Все эти фразы были почти правдой. И поэтому особенно удобными. Он продолжил:

Я тогда именно хотел сделать больно. Потом испугался того, что сделал. Прости меня.

Перечитал. Чуть не удалил. Не удалил.

Если сегодня не приедешь, я пойму. Но ждать буду всё равно.

Отправил. Сообщение ушло. Прочитано. Прошла минута. Пять. Десять. Кирилл снял со стола третью тарелку. Постоял. Вернул. В два пятнадцать телефон загорелся.

Ты правда помнишь?

Кирилл сел прямо на пол. Написал:

Каждый день.

Посмотрел. Стер. Это было красиво. И неправда. Он работал. Спал. Смеялся. Ездил на встречи. Были дни, когда он вообще не вспоминал. И именно это оказалось сейчас хуже всего. Он написал:

Не каждый. Но надо было вспомнить раньше.

Ответ:

У меня скрин есть.

Кирилл закрыл глаза. Она сохранила. Его худшая минута прожила у неё дольше, чем у него. Он написал:

Понимаю.

Три точки появились. Исчезли. Снова появились.

Я не обещаю, что останусь ночевать.

Он перечитал два раза.

Не надо обещать.

Пауза.

И не делай с грибами.

Кирилл рассмеялся. Сидя на полу. Один. Написал:

Грибов нет.

Потом:

Края сгорели.

Ответ:

Норм.

Без пяти три позвонили в дверь.

Маша вошла в квартиру и первые десять минут не снимала куртку. Кирилл заметил. Не предложил. Она посмотрела на кроссовки.

— Это мне?

— Если размер тот.

— Белые?

— Да.

— Понятно.

Он не спросил, что значит «понятно». Маша прошла в гостиную. Увидела пианино. Остановилась.

— Ты его починил?

— Настроил.

— Сам?

— Нет. Я пока хочу, чтобы оно жило.

Угол её рта дрогнул. Она села. Нажала несколько клавиш. Сразу остановилась на фа-диезе.

— А эта почему такая?

— Какая?

— Резкая.

Кирилл подошёл.

— Настройщица сказала оставить.

— Зачем?

— Не знаю.

Маша нажала ещё раз.

— Странная.

— Есть немного.

Она сыграла гамму. Потом начало какой-то пьесы. Кирилл не узнал.

— Педаль скрипит.

— Я не слышу.

Маша посмотрела на него.

— Ну конечно.

Вот это «ну конечно» было таким прежним, что Кирилл отвернулся к окну. Всего на секунду.

— Есть будешь?

— Потом.

Она продолжила играть. Через несколько минут сняла куртку. Кирилл заметил. Ничего не сказал. Когда Маша вышла в прихожую за телефоном, увидела жёлтую куртку.

— Это что?

— Тебе.

Она потрогала рукав.

— Я ненавижу жёлтый.

Кирилл моргнул.

— Раньше любила.

— Когда мне было семь.

Он посмотрел на куртку. Ещё утром она казалась ему почти доказательством того, что он помнит собственную дочь. Теперь — доказательством обратного.

— Чек есть, — сказал он.

Маша повернулась.

— Можно чёрную?

— Можно.

— Короткую.

— Хорошо.

— Эту вернёшь?

— Верну.

Она задержалась.

— Ты не обиделся?

Кирилл посмотрел на неё.

— Нет.

— Точно?

Он хотел сказать что-то правильное. Потом передумал.

— Буду привыкать, что ты теперь любишь другое.

Маша нахмурилась.

— Странно сказал.

— Я стараюсь.

Она фыркнула. Вернулась к пианино. Кирилл положил пиццу на стол.

— Мороженое есть.

— Какое?

— Клубничное.

— Я шоколадное люблю.

Он замер. Маша увидела вторую упаковку в морозилке.

— О.

— Я не смог выбрать.

Она посмотрела на него.

— Можно оба.

— Это уже вымогательство.

— Четырнадцать месяцев алиментов мороженым.

Кирилл улыбнулся. Не ответил. И за это тоже был благодарен.

Первые полчаса они говорили о вещах, которые ничего не значили. Школа. Учительница физики. Новый телефон Ирины. Какой-то мальчик, который съел мел на спор. Кирилл не спрашивал, почему она не звонила. Маша не спрашивала, почему он перестал писать. Потом она нашла старые ноты. Синюю тетрадь.

— О.

Кирилл узнал.

— Нет.

— Да.

— Я не помню.

— Там четыре ноты.

Маша подвинулась на скамейке. Оставила ему место. Сантиметров сорок. Кирилл вдруг не смог сразу встать. Она посмотрела.

— Ну?

— Иду.

Он сел. Колени оказались слишком высоко.

— До, — сказала Маша.

Он нажал.

— Другое.

— Ты сказала до.

— Пап.

Слово вошло под рёбра так быстро, что Кирилл почти не успел спрятаться. Он посмотрел на клавиши.

— Покажи.

Маша поставила его палец.

— Вот.

Её рука уже была не той маленькой рукой, которую он помнил. Пальцы длиннее. На ногтях прозрачный лак. На среднем — маленькая синяя точка от ручки. Кирилл понял, сколько всего не видел. Никакого благодарного «главное, что теперь». Просто пропустил. Вот и всё.

— Соль, — сказала Маша.

Он нажал.

— Так?

— Угу.

Они начали. Она играла мелодию. Кирилл — свои четыре ноты. Ошибся на третьей.

— Пап.

Второй раз было легче. Не намного.

— Что?

— Не туда.

— Я инженер.

Маша посмотрела на него. Секунду. Потом улыбнулась.

— У вас другое ухо?

Кирилл перестал улыбаться.

— Ты помнишь?

Она пожала плечами.

— Я не всё забыла.

Он опустил взгляд.

— Я тоже.

Они начали снова. На этот раз получилось. Почти. Маша остановилась сама. Положила ладони на колени.

— Я то сообщение не удалю.

Кирилл знал, какое.

— Хорошо.

Она резко посмотрела.

— Почему хорошо?

— Потому что это твоё.

— Скрин?

— То, что ты помнишь.

Маша ковырнула ногтем край белой клавиши.

— Я иногда открываю.

Кирилл хотел спросить зачем. Не спросил. Хотел попросить удалить. Тоже не стал.

— Мне стыдно, — сказал он.

Она молчала.

— Мне тоже иногда.

— За что?

— Я специально не отвечала.

— Ты была ребёнком.

— Я и сейчас ребёнок.

Маша провела пальцем по фа-диезу, но не нажала.

— Я хотела, чтобы ты писал ещё.

Кирилл посмотрел на неё.

— Что?

— Ну… я же не отвечала.

Он не понял. По-настоящему.

— В смысле?

Маша раздражённо вздохнула.

— Ничего.

— Нет, подожди.

Она встала.

— Маш.

— Я думала, ты всё равно будешь писать.

Кирилл сидел неподвижно. Теперь понял. Она молчала, чтобы проверить, будет ли он искать её дальше. Он видел молчание и отступал, чтобы «не давить». Четырнадцать месяцев. Без злодея. Без запрета. Без тайного плана. Два человека смотрели на одну и ту же тишину с разных сторон. И оба услышали не то.

— Я думал, ты не хочешь меня видеть.

— Я один раз не захотела, в кафе.

— Знаю.

— И всё?

Кирилл провёл ладонью по лицу.

— Видимо.

Маша стояла перед ним.

— Ты идиот.

— Да.

— Большой.

— Очень.

— Я тоже.

— Совсем чуть-чуть.

Она усмехнулась. Села обратно. Несколько секунд они молчали. Потом Маша прислонилась плечом к его плечу. Не обняла. Не прижалась. Просто коснулась. Вес почти никакой. Кирилл не двигался. Через несколько секунд она отодвинулась.

— Пицца осталась?

— Осталась.

— Края мои.

— Не претендую.

Они ушли на кухню. Маша уехала в семь. Не осталась ночевать. Не пообещала приехать на следующих выходных. У двери сказала:

— Может, в пятницу.

Не «приеду». Может. Кирилл кивнул.

— Напишешь?

Она посмотрела на него.

— Ты тоже можешь.

— Могу.

— Жду...

И ушла. Кирилл закрыл дверь. Вернулся на кухню. На тарелке лежали два обрезанных куска пиццы. Корки исчезли. Он сфотографировал тарелку. Потом передумал. Удалил фотографию. Снял рамку с полки и поставил обратно на пианино. Ту самую. Он и Маша четыре года назад. Оба корчат рожи. Фотография закрыла тёмный прямоугольник на лаке почти точно. Почти. Кирилл сел. Нажал фа-диез. Нота отозвалась чуть резче остальных. Он убрал руку.

В тот же вечер Аня получила сообщение.

Она приехала.

И фотографию. Маша сидела за пианино спиной к камере. На инструменте стояла рамка. Аня увеличила снимок. Не девочку. Рамку. Улыбнулась. Написала:

Фа-диез услышала?

Ответ пришёл сразу:

Первым делом. Сказала, что он странный.

Аня:

Умная.

Через минуту:

Она съела все корки от пиццы.

Аня долго смотрела на слова. Потом выключила экран. Телефон снова завибрировал. На этот раз сестра.

Мама спрашивает, какой торт купить, потому что ты всё равно принесёшь самый дорогой и невкусный.

Аня написала:

Скажи, пусть не покупает никакой.

Подумала. Добавила:

И постель мне не стелите. Сама.

Ответ:

Уже застелила.

Аня закрыла глаза. Улыбнулась. Тридцатого декабря мама встретила её в старом синем халате.

— Ты похудела.

— Шутишь?.

— Похудела.

— Мам.

— Хорошо не буду.

Они постояли в прихожей. Аня держала коробку с тортом. Мать — кухонное полотенце. Обняться обе не решились. Первой забрала торт мать.

— Раздевайся. Там Оля скоро будет.

Никакого разговора о трёх годах не случилось. Отец сломал пробку от шампанского. Сестра привезла слишком много салатов. Мама дважды пересолила картошку и обвинила плиту. В половине второго Аня легла в своей старой комнате. На полке всё ещё стояла школьная фотография. Она отвернула её к стене. Не из злости. Просто не хотела смотреть на себя семнадцатилетнюю. Через десять минут дверь открылась. Мама вошла с серым одеялом.

— Ты всегда под утро мёрзнешь.

Положила его на стул.

— Свет выключить?

— Я сама.

— Хорошо.

Дверь закрылась. Аня лежала в темноте. Смотрела на одеяло. Серое. С катышками на краю. То самое, которым её укрывали ещё в школе. Она протянула руку и коснулась края. Ничего больше.

После праздников работа навалилась сразу. Два кабинетных рояля. Чешское пианино в музыкальной школе. «Красный Октябрь» у восьмидесятилетней женщины, которая стояла рядом все три часа и каждый раз говорила:

— Раньше мастера были другие.

Аня соглашалась. Так было быстрее. От Кирилла иногда приходили сообщения. Не часто.

Маша сегодня приехала.

Через неделю:

Куртку поменяли. Чёрная. Я угадал с размером со второй попытки.

Ещё через несколько дней:

Она утверждает, что педаль скрипит. Я не слышу.

Аня ответила:

Пусть запишет видео.

Видео пришло через пять минут. В кадре — только носок Машиной кеды и педаль. Она нажимает. Слышен короткий скрип. За кадром:

— Пап, я же говорила.

Голос Кирилла:

— Я верил.

— Врёшь.

— Немного.

Аня прослушала дважды. Не из-за педали. Потом написала:

Смазка нужна. Ничего серьёзного.

Кирилл:

Можете приехать?

Она посмотрела расписание.

В среду.

В среду жёлтой куртки в прихожей не было. Висела чёрная. Короткая. На полу стояли кеды. Рядом с мужскими ботинками валялся серый носок. Квартира больше не была слишком чистой. На столе лежала раскрытая тетрадь. На холодильнике — расписание. На пианино стояли уже две фотографии.

— Где больной? — спросила Аня.

Кирилл показал на педаль. Она нажала. Скрип.

— Маша была права.

— Я ей не скажу.

— Я скажу.

— Предатель.

Аня достала инструмент. Работы оказалось на пять минут. Она закончила. Нажала педаль. Тишина.

— Всё.

Кирилл посмотрел на часы.

— Кофе?

— Я закончила.

— Я поэтому и спрашиваю.

Аня посмотрела на него.

— Один.

На кухне кофе действительно оказался хорошим. Они сидели друг напротив друга. На холодильнике напротив пятницы карандашом было написано: папа?

Знак вопроса зачёркнут. Рядом: пицца. Аня отвела взгляд.

— Она теперь каждую пятницу?

— Нет. Иногда приезжает. Иногда нет.

— И?

Кирилл пожал плечами.

— Учусь не считать каждый отказ концом света.

— Получается?

— Когда как.

Вот теперь ответ ей понравился. Не красивый. Но честный. Кирилл покрутил чашку.

— А вы к матери съездили?

Аня подняла глаза.

— Откуда вы…

Он нахмурился.

— Я не знал.

Она вспомнила первый вечер. Звонок сестры. Свой взгляд на экран.

— Угадали.

— Простите.

— Ничего.

Он не спросил больше. Аня сделала глоток.

— Съездила.

— Удачно?

Она подумала о синем халате. О пересоленной картошке. О сером одеяле.

— Да, вполне.

Кирилл кивнул. И снова не спросил. Это тоже было хорошо. Через несколько минут Аня встала.

— Спасибо за кофе, но мне пора.

В прихожей она надела куртку. Кирилл поднял её чемоданчик.

— Я сама.

Он отдал. Без спора.

— Анна.

— Да?

Он сунул руки в карманы.

— Педаль правда скрипела.

— Я слышала.

— Я не про сегодня.

Она ждала. Кирилл посмотрел на пол. Потом на неё.

— Я мог смазать сам.

— Вероятно.

— Или найти другого мастера.

— Тоже.

— Но позвонил вам.

Аня почувствовала, как сердце ударило один раз сильнее. Просто физиология. Никаких выводов.

— Зачем?

— Хотел увидеть Вас.

Он сказал это неловко. Именно поэтому фраза сработала. Аня взялась за ручку двери.

— Кофе у вас хороший.

Кирилл моргнул.

— Это…

— Комплимент.

— Я понял. Просто не уверен, что правильно понял остальное.

Аня открыла дверь.

— В пятницу после девяти я свободна.

Он замер.

— Это предложение?

— Не заставляйте меня пожалеть.

— Не буду.

Она вышла. Спустилась на один пролёт. Из квартиры донеслось пианино. Четыре ноты. Кирилл тренировался. До. Соль. Пауза. Ошибка. Снова. А потом — фа-диез. Чуть резче остальных. Аня остановилась на лестнице. За три недели инструмент немного ушёл из строя. Совсем чуть-чуть. На нём наконец играли. Она постояла, пока звук не исчез. И пошла вниз.