Номер в записной книжке

Глава 1

Мама умерла во вторник. Это я запомнил не потому, что вторник чем-то хуже остальных дней. Просто по вторникам у меня планёрка в девять тридцать, и теперь до конца жизни где-нибудь между фразами «просели продажи» и «давайте синхронизируемся по задачам» я буду вспоминать, как в девять двенадцать позвонила тётя Лида и сказала:

— Вить, ты сидишь?

Я стоял у кофемашины.

— Уже нет.

Мама умерла ночью. Тихо, во сне, если верить врачу. Врач был молодой, в очках и с таким выражением лица, будто ему самому неловко сообщать людям вещи, которые не предусмотрены инструкцией. Мне пятьдесят два года. В таком возрасте слово «мама» уже приходится произносить осторожно. Не потому, что стыдно. Просто каждый раз понимаешь: оно у тебя всё ещё есть, а у многих уже нет.

Теперь не было и у меня. Похороны прошли в пятницу. Пришло человек тридцать. Половину я не знал. Оказалось, мама умудрялась общаться с людьми, о существовании которых я даже не подозревал. Там была какая-то Тамара из бассейна, мужчина по имени Эдуард, которому мама двадцать лет назад помогла устроить сына в музыкальную школу, две женщины из поликлиники и сосед с первого этажа, которого я всегда считал алкоголиком, а мама называла «Володька, хороший человек, только дурак».

Володька плакал сильнее всех. Я стоял возле гроба, пожимал руки, говорил «спасибо, что пришли» и чувствовал себя администратором мероприятия, которое очень хотелось отменить. Отец умер пятнадцать лет назад. Тогда всё было по-другому. Мама командовала.

— Цветы сюда.

— Венок не ставь на батарею, он же живой пока.

— Витя, ты ел?

Мне тридцать семь, отец лежит в гробу, а главный вопрос — ел ли я. На маминых похоронах спросить было некому. Тётя Лида попыталась.

— Ты ел?

— Да.

— Что?

— Лид, мне пятьдесят два.

— Я спросила, что ел, а не сколько тебе.

Пришлось съесть пирожок. В нашей семье смерть вообще плохо сочеталась с отсутствием еды. Если случалось несчастье, женщины немедленно начинали варить яйца, резать колбасу и выяснять, у кого есть большая кастрюля. Возможно, так человечество и выжило. После похорон я остался в маминой квартире один.

Сестра Оля живёт в Калининграде. Прилетела на два дня, всё время плакала, ругалась с авиакомпанией из-за обратного билета и в воскресенье уехала. Перед отъездом мы стояли в прихожей. Она обулась, потом сняла один сапог.

— Ты квартиру сразу не продавай.

— Не собирался.

Надела.

— И вещи не выбрасывай.

— Оль.

Сняла второй.

— Особенно сервиз.

— Какой?

Она посмотрела на меня так, будто я только что признался, что не знаю собственного отчества.

— С голубыми цветочками.

— Их там четыре.

— Тот, нормальный.

— Хорошо.

Оля заплакала. Прямо стоя с одним сапогом в руке. Я обнял её. Она уткнулась мне в плечо.

— Всё, — сказал я.

— Что всё?

— Не знаю. Люди обычно так говорят.

— Дурак.

— У нас это семейное.

Она засмеялась носом. Потом улетела. А я остался разбирать квартиру. Если родители прожили в одном месте сорок лет, после них остаётся не квартира. После них остаётся археология. На кухне нашлись пакеты. Пакет с пакетами. Пакет с хорошими пакетами. Пакет с пакетами «из магазина, не трогай, пригодятся».

В шкафчике стояли банки с крупами, половина которых пережила как минимум двух президентов. В морозилке лежал укроп. Когда я его увидел, мне стало нехорошо. Мама каждый август замораживала укроп. В пластиковых контейнерах. В пакетах. В фольге. Если бы человечество исчезло, археологи будущего решили бы, что укроп был нашим главным стратегическим ресурсом.

Я выбросил три контейнера. Четвёртый оставил. Не знаю зачем. Наверное, цивилизацию надо поддерживать. В спальне было сложнее. Там пахло мамой. Не духами. Духами она почти не пользовалась. Пахло кремом для рук, чистым бельём и ещё чем-то, что не продаётся во флаконе.

Я открыл шкаф. Закрыл. На сегодня хватит. Занялся прихожей. В нижнем ящике тумбочки нашёл старую телефонную книжку. Такие маленькие, с буквами сбоку. Коричневая обложка. На ней золотом когда-то было написано «Телефоны», но «ф» и половина «о» стёрлись. Получалось: Телеоны.

Мама хранила там номера с тех времён, когда мобильный телефон был предметом, который взрослые люди показывали друг другу со словами: — Смотри, антенна выдвигается.

Я сел на банкетку. Открыл. Почерк мамин. Крупный, круглый, с нажимом. «Аня — ногти». «Борис электрик, хороший». «Борис электрик, новый». Видимо, хороший Борис чем-то провинился. «Валентина Петровна — давление». Что означал этот контакт, история умалчивала. Может, врач. Может, женщина, с которой они сравнивали давление как футбольные счёты.

«Галя рынок». «Галя рынок другая». Я листал и улыбался. На «Л»: «Лида сестра». Будто мама могла забыть. Рядом карандашом: «не звонить после 10 — спит». Это было неправдой. Тётя Лида после десяти не спала. После десяти она начинала обзванивать родственников. На «С» я остановился.

Там было несколько номеров. «Света дача». «Сергей работа». Старый заводской номер отца. Я зачем-то провёл пальцем по цифрам. Звонить туда было некому уже пятнадцать лет, а мама всё равно не вычеркнула. «Скорая». «Саша». Только имя. Без фамилии. Без пояснения. Но ниже, другим цветом ручки, мама написала:

«Позвонить, если со мной что-нибудь случится».

Я перечитал. Потом ещё раз. Саша. Кто такой Саша? У мамы не было брата Саши. Из близких друзей отца я всех знал. Дядя Коля. Дядя Гена. Дядя Миша, который на самом деле был не дядей, а сослуживцем и однажды научил меня курить в гараже, после чего отец научил меня больше этого не делать.

Саши не было. Я достал телефон. Номер городской. Начинался на знакомые цифры нашего города. Я набрал первые четыре. Остановился.

— Ну и что ты делаешь?

Голос в пустой прихожей прозвучал особенно умно. Я положил телефон рядом. Мало ли. Может, какой-нибудь нотариус. Или врач. Или мамин давний знакомый. Или… Вот на этом «или» мозг почему-то задержался. Я посмотрел на фотографию родителей на стене. Мама лет сорока. Отец рядом. У него усы, которые он носил почти двадцать лет.

Они стоят у моря. Отец обнимает маму за плечи. Мама щурится. Счастливые. По крайней мере, на фотографии. Хмм...Саша. Я взял телефон. Набрал. Гудок. Второй. После третьего решил отключиться. После четвёртого ответили.

— Да.

Голос мужской. Старый. Сухой.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Я посмотрел на книжку.

— Скажите, пожалуйста, это Александр?

Пауза.

— Смотря кто спрашивает.

Ну конечно. Мужчина старой школы. Секретный объект.

— Меня зовут Виктор.

Тишина. Я услышал, как он вдохнул.

— Виктор… какой?

Мне не понравилось, как он это спросил.

— Сергеевич.

Снова пауза. На этот раз длиннее. Я встал. Почему — понятия не имею. Наверное, некоторые разговоры организм предпочитает проводить стоя.

— Витя? — спросил мужчина.

И тут у меня по спине прошёл холод. Не образно. Прямо от шеи вниз. Потому что незнакомые старики не называют меня Витей. Виктором — да. Виктором Сергеевичем — пожалуйста. «Мужчина, вы очередь занимали?» — сколько угодно. Но Витей меня называли только люди, которые знали меня давно.

— Да.

Я кашлянул.

— А вы кто?

Мужчина не ответил.

— Алло?

— Мать умерла?

Я сжал книжку.

— Откуда вы…

— Умерла?

— Да.

Он выдохнул. Не всхлипнул. Не сказал «господи». Просто выдохнул. Долго. Будто всё это время держал воздух.

— Когда?

— Во вторник.

— Понятно.

Мне захотелось сказать что-нибудь резкое. Очень хотелось.

— Вам понятно?

— Не цепляйся к словам.

Я замер. Вот это уже было совсем странно. Так говорил отец. Не фраза. Интонация. Отец, когда я начинал спорить из-за формулировок, говорил:

— Не цепляйся к словам, смысл ты понял.

Я посмотрел на фотографию.

— Вы знали мою мать?

— Знал.

— Хорошо знали?

Он помолчал.

— Достаточно.

И тут внутри у меня всё очень быстро и очень некрасиво сложилось. Саша. Без фамилии. «Позвонить, если со мной что-нибудь случится». Мужчина, который знает меня по имени. Мама. Отец. Почти сорок лет брака. Сериалы научили нас плохому. Теперь, если в старой записной книжке находится мужчина с одним именем, мы сразу начинаем ждать семейную тайну.

— Вы с ней встречались?

На том конце закашлялись. Сначала тихо. Потом сильнее. Я терпеливо ждал.

— Что?

— Я спросил: вы с моей матерью встречались?

Мужчина снова закашлялся. И вдруг я понял, что он смеётся.

— Господи.

— Что смешного?

— Ничего. Прости.

— Тогда ответьте.

— Встречался.

Я закрыл глаза. Вот так. Пятьдесят два года живёшь, считаешь, что знаешь хотя бы базовую конструкцию собственной семьи, а потом находишь книжку «Телеоны».

— Долго?

— Долго.

— Во время её брака?

— Витя…

— Просто ответьте.

Он опять замолчал.

— Нет.

Я открыл глаза.

— Нет?

— Нет.

— Тогда когда?

— До.

— До отца?

— Да.

Я почему-то сел обратно. Банкетка скрипнула.

— И зачем мама написала позвонить вам, если с ней что-нибудь случится?

— Потому что договорились.

— О чём?

Тишина. Я уже ненавидел его паузы.

— Вить, давай не по телефону.

— Нет, давайте именно по телефону. Мне очень подходит телефон. Здесь дверь рядом, при необходимости можно выйти.

— Из телефона?

— Не цепляйтесь к словам.

Он хмыкнул. И от этого стало ещё хуже.

— Сколько тебе сейчас? — спросил он.

— Пятьдесят два.

— Господи.

— Что?

— Ничего.

— Вы можете перестать говорить «ничего» после каждого странного звука?

— Могу.

Пауза.

— Не очень.

Я провёл ладонью по лицу.

— Кто вы?

На том конце что-то стукнуло. Наверное, чашка. Потом мужчина сказал:

— Я твой отец.

Часы в прихожей тикнули. У мамы были настенные часы в форме домика. Каждый час из них выезжала пластиковая птичка и делала «ку-ку». Последние лет десять она выезжала, открывала рот и молчала. Отец называл это «правильная кукушка — всё поняла про жизнь». В тот момент было четырнадцать семнадцать.

Кукушка не должна была появляться. Но я всё равно посмотрел на часы.

— Что?

— Я твой биологический отец.

Вот эту фразу я ненавижу до сих пор. Биологический. Слово из учебника. Так говорят про удобрения. Про виды. Про очистку воды. У отца должен быть другой термин.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Он вздохнул.

— Хороший разговор.

— Мой отец — Сергей Викторович.

— Я знаю.

— Он умер пятнадцать лет назад.

— Я знаю.

— Тогда кто вы?

— Александр Ильич.

— Мне плевать, как вас зовут.

— Я заметил.

Я встал. Пошёл на кухню. Зачем-то открыл холодильник. Внутри лежали яйца, сыр и кастрюля супа, который принесла тётя Лида. Закрыл.

— Мама вам что, всю жизнь рассказывала про меня?

— Не всю.

— А сколько?

— Последние годы иногда звонила.

— Иногда — это сколько?

— Раз в несколько месяцев.

Я прислонился лбом к холодильнику. Холодный. Хороший предмет. Ничего от тебя не скрывает. Если морозилка течёт — видно сразу.

— Отец знал?

Вот тут пауза была другая. Я сразу понял.

— Знал.

Я отстранился.

— Что?

— Сергей знал.

— Всегда?

— Почти.

Я засмеялся. Сухо.

— Прекрасно.

— Вить…

— Нет, подождите. То есть вы хотите сказать, что мой отец растил чужого ребёнка и все вокруг были в курсе, кроме ребёнка?

— Не все.

— Спасибо. Уже легче.

— Твоя мать…

— Не надо пока про мою мать.

Я ходил по кухне. От стола до окна. Три шага. Обратно. Мама всегда говорила, что я, когда нервничаю, «наматываю коммунальные метры». На третьем круге увидел на подоконнике горшок с алоэ. Листья толстые, пыльные. Отец привёз этот отросток от своей матери. Я вдруг посмотрел на растение иначе.

Не знаю почему. Будто и оно всё знало.

— Вы хотите встретиться? — спросил мужчина.

— Нет.

Ответил сразу.

— Понятно.

Вот тут меня почему-то задело. Он сказал слишком спокойно.

— И всё?

— А что я должен сделать?

— Не знаю. Вы пятьдесят два года ждали или нет?

— Ждал.

— Не похоже.

— А как выглядит человек, который пятьдесят два года ждёт?

Я открыл рот. Закрыл. Хороший вопрос. Ненавижу хорошие вопросы в неподходящий момент.

— Мама просила вам позвонить.

— Да.

— Я позвонил.

— Да.

— Всё.

— Хорошо.

Он не давил. Это раздражало сильнее, чем если бы давил.

— До свидания.

— Витя.

Я замер.

— Что?

— Корочку у хлеба до сих пор не ешь?

Я перестал дышать. На столе лежал батон. Купил утром. Крайняя горбушка была отрезана и лежала отдельно. Я с детства не любил хлебные корки. Отец знал. Мама знала. Оля знала. Но этот человек…

— Откуда?

Он молчал.

— Откуда вы это знаете?

— Ты в три года корки за батарею складывал.

Я медленно сел.

— Что?

— Мать думала, что ты ешь. А ты прятал. Потом весной начали ремонт, батарею сняли — там хлебный склад.

Я видел эту историю. Не в памяти. По фотографии. Есть снимок: я сижу на кухне, маленький, щека в каше, в руке кусок хлеба. Отец всегда рассказывал:

— Этот паразит корки за батареей складировал. Запасался на случай блокады.

Всегда отец. Не мама. Отец.

— Кто вам рассказал?

— Я видел.

Кухня стала слишком маленькой.

— Мне надо идти.

— Хорошо.

— Не звоните мне.

— Хорошо.

— Вообще.

— Понял.

— И…

Я не знал, что ещё запретить.

— Соболезную, — сказал он.

Я отключился. Телефон положил на стол. Потом взял и выключил совсем. Я сидел минут десять. Может, двадцать. Потом начал смеяться. Потому что на холодильнике висел магнит: «Лучший папа на свете».

Я подарил его отцу лет в двенадцать. Там ещё был нарисован медведь в галстуке. Отец тогда посмотрел и сказал:

— Свидетельство есть?

— Какое?

— Что лучший. Конкурс проводили?

— Пап.

— Я просто не люблю непроверенные данные.

Он повесил магнит. Провисел сорок лет. После разговора с Александром я сорвал его. Положил на стол. Посмотрел. Повесил обратно. Через час позвонил Оле.

— Ты сидишь?

— Вить, после прошлого раза я начинаю ненавидеть этот вопрос.

— Ты знала, что у мамы был Саша?

Тишина.

— Какой Саша?

Я рассказал. Не всё. Только главное. Оля долго молчала.

— Ты врёшь.

— У меня нет фантазии на такое.

— Папа не твой отец?

— Получается.

— Нет.

— Очень убедительно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она заплакала.

— Оль.

— Не трогай меня.

— Я в тысяче километров.

— Всё равно.

Мы помолчали.

— А я? — спросила она.

Вот тут я впервые за весь день засмеялся нормально.

— Спасибо, сестра.

— Да господи, не в этом смысле.

— А в каком ещё?

— Вить!

— Ты похожа на папу так, что можешь успокоиться. Особенно когда злишься. У тебя даже левая ноздря так же раздувается.

Она фыркнула. Потом снова заплакала.

— Мама знала?

— Конечно.

— А папа?

— Этот говорит — знал.

— «Этот»?

— Пока так.

— И что ты будешь делать?

— Ничего.

— Это наш семейный способ.

— Рабочий.

— Судя по результату, не очень.

Я посмотрел на записную книжку.

— Он хочет встретиться.

— А ты?

— Не очень.

Оля помолчала.

— Значит, встретишься.

— Почему?

— Потому что ты сейчас уже спрашиваешь не «зачем», а «почему». Ненавижу младших сестёр. Иногда они случайно вырастают.

Вечером я нашёл коробку с фотографиями. Она стояла в серванте за хрусталём. Хрусталь мама берегла для гостей, которых не существовало. Доставала два раза в год, мыла, ругалась, что никто не пользуется, и убирала обратно.

В коробке фотографии лежали без порядка. Мама в школе. Отец в армии. Я голый в тазу. Зачем родители фотографируют детей голыми в тазу, неизвестно. Оля с бантом размером со спутниковую тарелку. Бабушка.

Дача. Море. Отец возле «Москвича». Я листал. И вдруг нашёл снимок, которого раньше не видел. Чёрно-белый. Мама молодая. Совсем девчонка. Лет двадцать. Рядом мужчина. Высокий. Худой. Тёмные волосы. Стоят возле какого-то деревянного забора. Он смотрит в камеру. Мама — на него.

На обороте: «Крым, 1973».

Я родился в 1974-м. Сел на пол. Долго смотрел. Потом подошёл к зеркалу. Поставил фотографию рядом с лицом. Нос? Может быть. Глаза? Не знаю. Уши? Господи, человек в пятьдесят два года сравнивает уши с мужчиной на фотографии. Очень достойно. Я достал телефон. Включил.

Сообщений от Александра не было. Это тоже почему-то раздражало. Нашёл номер в журнале. Не позвонил. На следующий день тоже. На третий поехал домой. В свою квартиру. Работа звонила дважды. Начальник сказал:

— Возьми ещё неделю.

— Зачем?

— Вить.

— Что?

— Не спорь, просто возьми.

Люди иногда удивляют. Особенно начальники. Я взял. Дома разобрал чемодан. Не разобрал, обманул себя. Поставил в спальне и неделю обходил. Мамина записная книжка лежала у меня на столе. Коричневая. «Телеоны». Я открывал её каждый вечер. Находил: «Саша». Читал. Закрывал. На шестой день позвонил.

— Да.

— Это я.

— Узнал.

— Откуда?

— Номер записал.

— А...

Неловкость. Прекрасная вещь. Особенно между отцом и сыном, которые познакомились неделю назад в возрасте пятидесяти двух и семидесяти пяти лет.

— Встретиться можете? — спросил я.

Он не ответил сразу.

— Могу.

— Завтра?

— Могу.

— В два.

— Где?

Я назвал кафе возле вокзала. Нейтральная территория. Если семейная тайна пойдёт плохо — вокруг много поездов. На следующий день приехал раньше. Специально. Хотел увидеть его первым. Выбрал столик у окна. Заказал кофе. Не капучино. Просто чёрный. Не знаю почему. Наверное, биологические отцы требуют серьёзных напитков.

В два без трёх вошёл старик. Я понял сразу. Не потому, что был похож. Хотя был. Немного. Он снял шапку. Осмотрел зал. Увидел меня. И сделал одну вещь. Потёр большим пальцем указательный. Я делаю так же, когда не знаю, куда деть руки. Всегда. С детства. Отец говорил:

— Хватит деньги считать, которых нет.

Старик подошёл.

— Витя?

— Александр Ильич?

— Можно Саша.

— Пока...так.

Он кивнул.

— Справедливо.

Сел. Официантка принесла меню. Он открыл. Посмотрел.

— Супа нет?

— Это кофейня.

Закрыл.

— Тогда чай.

— Здесь хороший кофе.

— Я кофе после двух не пью.

— Давление?

Он посмотрел на меня.

— У тебя тоже?

Я пожалел, что спросил. Заказали чай. Сидели. Он смотрел на меня. Я на него. Два взрослых мужика занимаются тем, чем обычно занимаются младенцы в роддоме: пытаются понять, родственники они или просто лица похожи.

— Ну? — сказал я.

— Что?

— Рассказывайте.

— Я приготовил речь.

— Отлично.

— Запамятовал.

Я невольно усмехнулся. Он тоже.

— С мамой познакомились в институте, — начал он. — Я на строительном. Она на экономическом. Танцы были.

— Она говорила, что ненавидела танцы.

— Потому что плохо танцевала.

— Она говорила, что прекрасно.

— Твоя мать вообще уверенно врала в мелочах.

Я посмотрел на него. Он сразу поднял ладонь.

— Извини.

— Нет. Все так... правда.

Чай принесли в стеклянном чайнике. Александр взял сахар. Две ложки. Я тоже кладу две. Решил перейти на одну. Прямо сейчас.

— Мы собирались пожениться, — сказал он. — Потом я уехал на стройку. В Сибирь. Молодой был. Хотел денег заработать. Думал, год — и вернусь человеком.

— А вернулись кем?

Он улыбнулся.

— Тоже хороший вопрос.

Помешал чай.

— Письма сначала шли. Потом хуже. Я там… в общем, дурак был.

— Изменили?

— Да.

Хорошо. Не святой. Уже легче.

— Мать узнала?

— Узнала.

— И послала?

— Очень далеко. Даже сейчас географически сложно.

Я представил маму в двадцать лет. Получилось легко. Она и в семьдесят могла послать так, что требовалась карта.

— Потом встретила Сергея.

— Моего отца.

Александр посмотрел на меня.

— Да.

Не «мужа твоей матери». Не «того, кто тебя воспитал». Просто да. Это я отметил.

— А потом?

— Потом ты.

Он крутил ложку.

— Она написала мне, когда поняла, что беременна.

— Почему вам?

— Потому что сроки.

Я сжал чашку.

— И?

— Я приехал.

— Куда?

— Сюда. Они уже были вместе. Не женаты ещё.

— Вы хотели…

Я не смог подобрать слово. Забрать? Оставить? Признать?

— Хотел жениться на ней.

— После измены.

— Молодой человек редко понимает, насколько смешно выглядит его великое решение со стороны.

— И мама?

— Отказала.

— А отец?

Александр улыбнулся без веселья.

— Сергей хотел меня убить.

Вот это было похоже.

— Сразу?

— Нет. Сначала чай предложил.

Я рассмеялся. Потому что отец именно так и сделал бы. Гостя надо напоить. Потом убивать. Порядок должен быть.

— Мы сидели у них на кухне, — продолжил Александр. — Твоя мать ревела. Я орал. Сергей молчал. Потом спросил: «Чего ты хочешь?»

— И? — Я сказал: ребёнка.

У меня ладони стали мокрыми.

— Что он ответил?

Александр долго смотрел в чай.

— Сказал: «По крови он, может, и твой. А вставать к нему ночью буду я».

Я отвернулся к окну. Снаружи женщина тащила ребёнка за руку. Ребёнок упирался. Жизнь продолжалась совершенно неприлично.

— Он так и сказал?

— Почти слово в слово.

Я сглотнул.

— Потом добавил, что если я полезу в вашу жизнь без разрешения твоей матери, он мне ноги переломает.

— Это тоже похоже.

— Я поверил.

— Правильно.

Мы оба улыбнулись. Немного.

— Почему вы исчезли?

— Не совсем исчез.

— Я вас впервые увидел сегодня.

— Для тебя — да.

Я посмотрел.

— Сергей разрешил мне увидеть тебя один раз.

— Когда?

— Тебе три года было.

Хлеб. Батарея. Я замер. Александр понял.

— Да.

— Вы были у нас дома?

— Приходил чинить окно.

— Что?

— Сергей придумал.

Я закрыл лицо рукой.

— Господи.

— Очень плохая легенда.

— У нас отец сам всё чинил.

— Я знаю. Поэтому мать потом неделю на него орала.

И впервые я увидел картинку. Не фотографию. Не рассказ. Меня маленького. Нашу кухню. Отец. Мама. Незнакомый мужчина. Корки за батареей. Все трое знают что-то, чего не знаю я.

— Вы меня трогали?

Вопрос прозвучал странно. Но Александр понял.

— Нет.

Покачал головой.

— Побоялся.

— Чего?

Он посмотрел на руки.

— Что не уйду.

Чай остыл. Мы сидели молча.

— Потом я женился, — сказал он. — Уехал. Двое детей.

— У меня есть…

— Нет.

Он сразу понял.

— В смысле биологически — да. Но не надо сейчас делать из этого семейный сериал. У них своя жизнь. Они про тебя не знают.

— Отлично. Хоть где-то традиции соблюдаются.

Он усмехнулся.

— Мать начала звонить лет десять назад.

— После смерти папы?

— Через несколько лет.

— Зачем?

— Сначала сказала, что хочет убедиться, что я ещё жив.

— Романтично.

— Очень в её стиле.

Он улыбнулся. Я нет.

— Почему она мне не сказала?

Александр перестал улыбаться. Покрутил чашку за ручку.

— Я спрашивал.

— И?

— Она сказала: «Сергей умер его отцом. Я теперь не стану отнимать у него память».

Я посмотрел на него.

— Отнимать?

— Это её слова.

— А правду у меня отнимать, значит, можно было?

Александр пожал плечами.

— Я ей примерно то же сказал.

— И что она?

— Послала меня.

— Куда?

— В подробностях?

— Не надо.

Он отпил чай.

— Потом сказала: «Пока я жива, это мой хрест».

Я провёл пальцем по краю чашки.

— Удобно.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Удобно было бы выбросить мой номер.

Я ничего не ответил. Потом вспомнил книжку.

— А эта запись? «Позвонить, если со мной что-нибудь случится».

— Не знаю.

— Вы не договаривались?

— Нет.

Александр помолчал.

— Думаю, под конец она всё-таки поняла, что решила за тебя слишком много.

— И решила ещё раз, решить за меня.

Он усмехнулся.

— Твоя мать была последовательным человеком.

Я тоже усмехнулся. Не хотел. Получилось.

— Значит, просто оставила номер.

— Похоже.

— И дальше разбирайтесь, мужики.

— Это уже очень на неё похоже.

— Потом?

— Потом иногда говорили про тебя.

— Что именно?

— Всё.

Мне это не понравилось.

— Что значит всё?

— Работа. Развод. Дочь.

— Про мой гастрит тоже?

— Про желудок что-то было.

— Я в шоке, это ничего не сказать.

Александр рассмеялся.

— Не смейся.

— Прости.

— Я всю жизнь думал, что мама обсуждает меня только с тётей Лидой.

— С Лидой она обсуждала тебя гораздо хуже.

— Хм...Это правда.

Я потёр пальцы. Он тоже. Мы оба заметили. Он перестал. Я тоже. Стало неловко.

— Скажите одну вещь.

— Какую?

— Он меня любил?

Александр даже брови поднял.

— Сергей?

— Да.

— Ты серьёзно?

— Ответьте.

Он отодвинул чашку.

— Витя, я этого мужика ненавидел все эти годы.

— Обнадёживает.

— Он получил женщину, которую я любил. Растил моего сына. Каждый раз, когда я о тебе думал, хотелось найти в нём что-нибудь плохое.

Он наклонился.

— Не нашёл.

Я смотрел на него.

— Он однажды приехал ко мне сам.

— Когда?

— Тебе было лет восемнадцать.

— Зачем?

— Сказал, что ты поступил в институт.

— И?

— Похвастался.

Я засмеялся. Очень коротко.

— Он мне сказал: «Не обольщайся, там конкурс был слабый».

— Мне сказал, что ты прошёл сам и денег не понадобилось.

Я опустил глаза. Отец. Ну конечно.Как всегда.

— Потом ещё приезжал?

— Один раз. Перед твоей свадьбой.

— Зачем?

— Сказал, чтобы я не вздумал появиться.

— А....

— И показал фотографию.

— Какую?

— Где вы с невестой.

Я вспомнил. Мы с Леной у загса. Я в сером костюме, который сидел на мне как упаковка от холодильника. Она в белом. Отец тогда таскал эту фотографию в бумажнике. Я узнал только после его смерти.

— Он вами хвастался, — сказал Александр.

— Он мной не хвастался никому.

— Мне хвастался.

Вот тут что-то внутри меня наконец не выдержало. Не лопнуло. Просто сдвинулось. На миллиметр. Иногда этого достаточно. Я достал из кармана фотографию из Крыма. Положил на стол. Александр посмотрел. Не взял сразу. Потом провёл пальцем по краю.

— Господи.

— Это вы?

— Я.

— Похож?

— На идиота — очень.

Я засмеялся.

— Я про себя.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Руки.

— Что руки?

— У тебя руки мои.

Я разложил пальцы на столе. Он рядом свои. Действительно. Похожие. Длинные пальцы. Широкие ногти. На правом мизинце сустав чуть уходит внутрь. У меня так же. Мне стало не по себе. Я убрал руку.

— А остальное?

— Остальное, слава богу, Сергеево.

— Генетика так не работает.

— Это ты ей скажи.

Мы просидели два часа. Никакой магии не случилось. Я не почувствовал внезапно, что нашёл отца. Он не оказался недостающей половиной моей жизни. Обычный старик. Бывший инженер. Давление. Колено. Внук учится в Праге. Любит селёдку. Не любит футбол. Я футбол люблю.

Он читал исторические книги. Я засыпаю на второй странице. К концу разговора он спросил:

— Ещё увидимся?

Я надел куртку.

— Пока, не знаю.

Он кивнул.

— Хорошо. У тебя есть мой телефон...

И опять — не давил. На улице шёл мокрый снег. В апреле. Город решил напоследок показать характер. Я дошёл до машины. Сел. Долго не заводил. Потом поехал к маминой квартире. Мне нужно было найти одну вещь. Я знал где. В коридоре, возле кухни, на дверном косяке были карандашные полоски.

Мама много раз хотела их закрасить. Отец не давал.

— В квартире полно мест, которые можно испортить ремонтом. Этот не трогай.

Полоски шли снизу вверх. «Витя 4». «Витя 5». «Оля 3». «Витя 8». Возле каждой отец ставил дату. Я достал рулетку. Сам не знаю зачем. Измерил. Сто семьдесят восемь. Мой окончательный рост отец отметил, когда мне было семнадцать.

Написал: «Витька. Хватит. Дальше за свой счёт».

Я провёл пальцем по карандашу. Потом заметил самую нижнюю черту. Почти у плинтуса.

«Витя. 1 г. 3 мес.»

Я присел. К тому времени отец уже всё знал. Знал, чей я сын. Знал раньше, чем я научился говорить его имя. И всё равно поставил меня к этому косяку. Прижал ладонь к макушке. Провёл первую черту. Написал:

Витя.

Не «ребёнок Нины». Не «мальчик». Не чья-то ошибка, которую он согласился терпеть. Просто Витя. А потом ещё шестнадцать лет поднимал эту черту выше. Пять лет. Восемь. Одиннадцать. Семнадцать. Пока я не перестал расти. Я сел прямо на пол. Спиной к стене. И почему-то вспомнил, как он учил меня бриться.

Мне четырнадцать. На лице три с половиной волоса, но я требовал станок.

— Что ты там брить собрался? — спросил он. — Оптимизм?

Потом всё равно дал свой. Стоял рядом. Показывал.

— По росту. Не дави. Кожа одна, новую государство не выдаёт.

Я порезался. Он приклеил кусок туалетной бумаги. Мама увидела и сказала:

— Два идиота.

Отец посмотрел в зеркало на нас обоих.

— Зато одинаковые.

Одинаковые. Не по крови. Просто одинаковые. Я сидел у косяка и смеялся. Потом плакал. Потом опять смеялся. Со стороны, наверное, выглядело как нервный срыв. Телефон завибрировал. Оля.

— Ну? — спросила она.

— Встретился.

— И?

— Нормальный.

— Кто?

— Этот.

— Похож?

Я посмотрел на свои руки.

— Руками.

— Господи, Вить.

— Что?

— Ничего.

— Ещё одна, на мою седую голову.

Она помолчала.

— Папа знал?

— Знал.

— И?

Я провёл пальцем по самой нижней полоске.

— Ничего.

— В смысле?

— Просто был папой.

Оля заплакала.

— Ты чего?

— Не знаю.

— Отличный семейный ответ.

— А ты?

— Сижу на полу.

— Почему?

— Тут косяк.

— Ты сломал?

— Нет. Нашёл.

Она поняла. Мы долго молчали. Потом Оля сказала:

— Не закрашивай.

— Не буду.

Квартиру мы продали через четыре месяца. Сервиз Оля забрала. Не тот. Разумеется. Когда открыла коробку дома, позвонила и орала минут пять. Я сказал, что это судьба. Она сказала, куда судьбе пойти. Записную книжку я оставил себе. На последней странице добавил номер.

«Саша». Потом подумал. Зачеркнул. Написал: «Александр Ильич».

Через неделю зачеркнул «Ильич». Оставил: «Александр».

Мы виделись ещё несколько раз. Без больших разговоров. Один раз он позвал меня на рыбалку. Я сказал, что ненавижу рыбалку. Он ответил:

— Слава богу.

— А зачем зовёте?

— Я тоже ненавижу. Один ходить не хочу.

Мы поехали. Сидели у воды. Рыба правильно игнорировала нас обоих. Через два часа Саша достал бутерброды. Протянул мне. Я откусил. Корку оставил. Он посмотрел. Ничего не сказал. Только улыбнулся.

— Даже не начинайте.

— Я молчу.

— У вас на лице все написано.

— Это наследственное.

Я хотел возразить. Не стал. Когда мне исполнилось пятьдесят три, утром позвонила Оля. Потом дочь. Потом бывшая жена. Банк предложил оформить кредит на особых условиях. Очень приятно, когда хотя бы кто-то верит в твоё финансовое будущее. Саша прислал сообщение: «Поздравляю. Здоровья. Корки ешь». Я ответил: «Спасибо. Не командуйте». Потом поехал на кладбище. К маме и папе. Они лежат рядом. Так решил отец ещё при жизни. Говорил:

— Она без меня даже там будет всем рассказывать, что я неправильно лежу.

Я принёс цветы. Постоял. Потом достал из кармана старый складной метр. Отцовский. Деревянный, жёлтый, с облупленными цифрами. Нашёл его в ящике с инструментами. Разложил. Поставил возле памятника.

Ветер шевельнул цветы.

— Не обольщайся. Ты всё равно отец.

Секунду помолчал.

— Просто теперь вас двое. Так вышло.

Складной метр сложился не с первого раза. Заклинило одно звено. Я дёрнул.

— Ну конечно.

Отец всегда говорил:

— Инструмент чувствует нервного человека.

Я постучал по шарниру. Метр сложился.

— Выпендривайся теперь.

Перед уходом провёл ладонью по холодному камню. Никаких правильных слов не пришло. И хорошо. Правильных слов у нас в семье никогда особенно не было. Зато дома у меня лежит записная книжка. На букве «С» два номера, возле которых я иногда задерживаюсь.

«Сергей работа».

Старый заводской телефон. Там уже пятнадцать лет некому ответить. И ниже:

«Саша».

По этому иногда можно позвонить. И услышать:

— Да?

— Чего «да»? Это я.

— Слышу.

— Как здоровье?

— Недождешься.

— С чего вы взяли?

— Я корки ем.

И этого пока достаточно.