Нога

Глава 1

Машина скорой помощи приехала довольно быстро, ровно через семь часов после того, как диспетчер принял вызов. Видавшая виды «газель» со скрипом остановилась около забора, чуть не проломив бампером и так наполовину рухнувшие внутрь двора доски. Сразу же открылась дверь, и из автомобиля тяжело выпрыгнул водитель, потянулся, достал сигарету, долго смотрел на нее, словно увидел в первый раз, а затем с жадностью закурил. Через некоторое время пассажирская дверь с шумом отъехала в сторону, и из салона нетвердой походкой вышел, можно сказать, вывалился, местный фельдшер Иван Абрамович Приходько.

Клавдия Егоровна, как только увидела его, так выбежала из дома, только протяжно застонали ступени.

– Там, – произнесла полным отчаяния голосом, – муж, проклятый, допился… – И стала заламывать руки.

Иван Абрамович прищурился на нее, затем понял, что ничего не видит, осторожно вытянул трясущимися руками из левого кармана очки с толстыми стеклами в роговой оправе, натянул их на свой мясистый нос и воззрился на Клавдию Егоровну.

– Разберемся, – буркнул он, обдавая женщину перегаром, и, тяжело переваливая грузное тело, направился к дому.

Клавдия Егоровна бросилась за ним.

Они вместе зашли в комнату, где на продавленном старом диване лежал больной. В семейных трусах в горошек и растянутой майке в синюю полоску. Рядом солдатами, исполнившими свое боевое задание, стояли пустые бутылки. Фельдшер шумно втянул в себя воздух и знающе выдохнул:

– Самогон! У Нюрки брал!

– У нее, проклятой, – вздохнула Клавдия Егоровна.

Больной пьяно икнул и потянулся за недопитой бутылкой.

– Куда!.. – стала выхватывать ее у него жена.

– Анесезия! – пьяно заорал больной.

– Анестезия, – поправил Иван Абрамович и стал деловито помогать отбирать у больного наполовину пустую бутылку с самогоном.

Через три минуты борьбы, за которые помянули несколько раз «проклятого», «упрямых больных, занимающихся самолечением» и пару крепких фраз, бутылка оказалась у фельдшера, а затем пропала в бездонном кармане его серого демисезонного плаща.

Больной, а завали его Степаном Сергеевичем, сразу как-то сник и заплакал.

– Алкоголь – это вредно! – произнес наставительно Иван Абрамович, с улыбкой поглаживая приятно отяжелевший карман.

Больной на это снова заорал. Фельдшер, думая, что его миссия закончилась, уже сделал несколько шагов к выходу, как его остановила Клавдия Егоровна.

– А что с ногой-то делать? – спросила она.

– Какая нога? – искренне удивился Иван Абрамович и для важности нахмурил брови.

– Степкина нога. Уже два дня мучается с проклятой… Совсем черная.

Иван Абрамович подумал и, махнув рукой, распорядился:

– Кажи!

И ему показали. Правда, больной сначала не давал «казать», вымогал стакан самогона, который вскоре и получил, вместе с Иваном Абрамовичем.

Уже повеселевший фельдшер осмотрел Степкину ногу. Та оказалось левой и была, конечно, не черной, а иссиня-багровой, со вздувшимися венами и горячей на ощупь.

– Резать надо, – весело заявил Иван Абрамович и поправил очки на носу, – к чертям собачьим! – И повернувшись, закричал водителю: – Мишка, давай носилки! В районную повезем.

На такое Клавдия Егоровна только всплеснула руками, а больной довольно замычал. Наверное, предчувствовал «анесезию».

* * *

Два часа понадобилось «скорой», чтобы доехать до районной больницы. Клавдия Егоровна самоотверженно поехала вместе с мужем. В салоне «газели» кроме Ивана Абрамовича, еле поместившегося в кресле напротив двери, Степки, которому достались носилки, да самой Клавдии Егоровны в самом углу сидел мужичок. Самого что ни на есть неказистого вида. Он изредка что-то бормотал неразборчиво да посмеивался чему-то.

– Белочка, – махнул на него рукой фельдшер, давая понять, что со всеми бывает и незачем особо обращать внимание. Поговорит, посмеется и перестанет.

Мужичок с «белочкой» не перестал, и, когда доехали до места и стали выгружать мычащего Степана Сергеевича, словно в него и в самом деле вселился этот милый пушистый зверек, перепрыгнул через водителя, фельдшера и Клавдию Егоровну и с громки криком «Полундра!» бросился наутек, прочь от машины скорой помощи.

– Держи вора, – заорал неожиданное Иван Абрамович и бросился вместе с водителем за больным, решившим избежать суровой, но справедливой медицины.

За какую-то минуту Клавдия Егоровна осталась одна с носилками, на которых возлежал Степка и, довольный представлением, пьяно размахивал руками. Но уже через минуту она оказалась в окружении двух санитаров и недовольного доктора, что-то выговаривающего ей, а через пять – уже сидела в больничном коридоре на жестком стуле и разговаривала с очень молодой медицинской сестрой.

– Двадцать тысяч берет за операцию Сергей Петрович, – говорила с жаром та, постоянно поправляя у себя челку. – Он у нас отличный врач. Хирург от Бога. Тридцать – нужно заведующему, Ивану Ивановичу, он у нас заслуженный врач России. Пятьдесят – тогда будет оперировать сам профессор. Семен Семенович Светаков. Он у нас светило.

Клавдия Егоровна молча положила перед медсестрой две тысячи рублей, те, что еще не успел пропить муж.

– Ну, этого мало, – надула губки та. Но деньги взяла. Позвала: – Коленька! – А когда Коленька не отозвался, уже более официально: – Николай Федотович!

В коридоре тут же оказался Николай Федотович. Высокий, светловолосый, улыбчивый парень, натягивающий на ходу белоснежный халат.

– Николай Федотович. Практикант, – сказала медсестра и, увидев, как изменилось лицо Клавдии Егоровны, тут же добавила: – Он подает большие надежды. Лучший на своем курсе.

Клавдия Егоровна с надеждой посмотрела на практиканта, тот улыбнулся ей в ответ.

А уже скоро она наблюдала, как ее мужа-пропойцу увозят на каталке в операционную, а сзади идет студент. Двери медленно открылись, а затем так же медленно закрылись, скрывая за собой своеобразную процессию.

* * *

Ожидание затягивалось. Клавдия Егоровна, последние сутки не спавшая, а ухаживающая за мужем, заснула прямо на стуле. Сон ей не снился. Она давно не видела снов. Перед глазами снова и снова проплывали картины прошлого.

Вот она в приюте. Лица воспитателей и воспитанников. Кто-то окликает ее, кричит: «Подкидыш! А, подкидыш! Где твои родители?». Жестоко, обидно. Только так и умеют дети.

Приют, неказистая постройка, уплывает куда-то вдаль. Его место занимает стройка. Бетон, кирпичи и свинцовая тяжесть в руках и спине. И лицо Степана. Тогда он еще не пил и был высоким, улыбчивым парнем, чем-то похожим на практиканта Коленьку.

Все это быстро сменяется зеркалом, в котором отражается сама Клавдия Егоровна. Морщины покрывают лицо, напоминают трещины. Под глазами синяки от кулаков Степана. Попалась под руку…

Когда появилось лицо сына, ее разбудили.

– Просыпайтесь, – знакомая медсестра трясла ее за плечо. – Здесь не вокзал, чтобы спать! Езжайте домой, завтра приедете.

Клавдия Егоровна хотела что-то возразить, но поняла, что ни к чему хорошему это не приведет, и потому покорно собралась и пошла к выходу.

Домой она приехала на рейсовом автобусе. Как зашла в дом, так легла и заснула. В этот раз память ее не беспокоила, и сон сморил ее до самого утра.

* * *

В семь часов она уже была на пороге больницы. Точнее, у железной, покрытой ржой калитки. Пьяный сторож не хотел пропускать ее.

– Цыганам не положено! – твердо говорил он заплетающимся языком. – Опять своруете чего. Вон, на прошлой неделе рентгеновский аппарат сперли. Чертовы цыгане, знаю я вас, все тащите…

Только в девять, когда приехал автобус, из которого вывалили сотрудники и посетители, Клавдия Егоровна оказалась внутри. В само отделение, в палату ее не пустили, заставили подождать в небольшом закутке, вероятно, предназначенном для посетителей, на удивление чистом и уютном.

Через полчаса ожидания к ней вышел Коленька, точнее, Николай Федотович. Заспанный, с всклокоченными волосами, со следами губной помады на левой щеке, со стетофонендоскопом, болтающимся на шее, и с тряпичным свертком под мышкой.

– Вы – Клавдия Егоровна, жена Степана Сергеевича? – с трудом скрывая зевоту, спросил он.

Клавдия Егоровна кивнула и встревожено спросила:

– Как он?

– Хорошо. Пока полежит у нас, понаблюдается. Дней так пять, а затем уже можно и на выписку. – Практикант почесал затылок, посмотрел задумчиво на сверток и, спохватившись, протянул его Клавдии Егоровне. – Вам!

Женщина механически взяла сверток. Он оказался довольно увесистым, несмотря на свой небольшой размер.

– Что это? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Нога, – позевывая, скучно отозвался студент.

– Чья нога? – непонимающе спросила Клавдия Егоровна.

– Вашего мужа нога, – еще скучнее отозвался студент.

Клавдия Егоровна медленно развернула тряпку и с ужасом уставилась на синюшную, с узлами вен и нестрижеными грязными ногтями ногу.

– Степкина, – выдохнула она, узнавая.

– Конечно, она! У нас путаницы просто быть не может – заведующий следит, – заверил Коленька и, видя, что женщина молчит, неожиданно сорвался. Дрогнула маска скучающего, все повидавшего доктора, и он заспешил, затараторил: – У него гангрена, только ампутировать, так что пришлось, но у больного все хорошо, тем более вторая есть, нормальная пока, а вообще ему пить нельзя. А в крематории у нас что-то сгорело. – Он хохотнул. – Нет нужной температуры. Теперь все, что туда положим, только корочкой берется да подрумянивается, только на стол подавать. Так что нам сейчас всяких ног и рук девать некуда, приходится отдавать родственникам больных…

Из всего того, что успел сказать ей студент, Клавдия Егоровна почему-то уяснила только четыре слова «крематорий», «корочка», «подрумянивается» и «стол». В ее уставшем мозгу сразу возникла совершенно жуткая картина, как на стол, где сидят ее родные, друзья и знакомые, она, улыбающаяся и раскрасневшаяся от готовки, подает на подносе подрумянившуюся, покрытую корочкой Степкину ногу. Видение еще какое-то время лениво поплавало перед глазами, а затем несчастная женщина решила потерять сознание, избавив себя от дальнейшей участи лицезреть его.

* * *

– Нашатырь! Люба, нашатырь! Да где ее носит?..

Клавдия Егоровна лежала на полу, Коленька стоял рядом на коленях и с брезгливой гримасой на лице пытался делать упавшей в обморок женщине искусственное дыхание.

Затем показалась уже знакомая медицинская сестра, наверное, та самая Люба.

– Нашатыря нет, – растерянно и одновременно виновато произнесла она.

– Как нет? Я вчера в аптечке видел!

– Семен Семенович вчера праздновал день рождения вместе с Сергеем Петровичем у себя в кабинете. Коньяка им не хватило…

– Гады! – с чувством произнес студент. – Алкаши!

Это он про Светило и Хирурга-от-Бога, поняла Клавдия Егоровна и с облегчением подумала: хорошо, что ее мужа оперировал этот подающий надежды молодой человек.

Люба между тем куда-то исчезла, а затем появилась с двумя шприцами в руках.

– Адреналин, мезатон, – сказала она.

Через несколько секунд Клавдия Егоровна почувствовала уколы. А затем сердце забухало, в висках застучало. Перед глазами сначала все стало темно, а потом резко посветлело. Все закружилось, завертелось. Она не запомнила, как оказалась на ногах. Кто-то поддерживал ее за плечи, кто-то спрашивал у нее что-то, а кто-то запихивал в ее продуктовую сумку сверток с ногой, а потом пытался сунуть ей… Перед глазами мельтешили Любы и Коленьки.

Как оказалась в автобусе, Клавдия Егоровна тоже не запомнила, да и дорога домой промелькнула незаметно. Только когда переступила порог дома, поняла, что произошло, и буквально рухнула на табурет. Голова и руки опустились сами собой, спина сгорбилась. Такой ее и застал сын Мишка. Зашел, затопал по деревянным скрипучим половицам.

– Ты чего, мать? – От сына заметно несло перегаром.

Мать всхлипнула, молча протянула сумку сыну.

Тот взял, открыл, из сумки вывалилась нога.

– Чего это? – уставился Мишка.

– Нога, – всхлипнула Клавдия Егоровна, – батьки твоего.

Мишка подумал и решил сесть, прямо на пол.

Какое-то время они сидели молча. Мать чуть слышно всхлипывала, сын шумно дышал, потом наконец спросил протрезвевшим голосом:

– А сам-то живой, батька-то?

– Живой, проклятый!.. Чего ему сделается! – отозвалась Клавдия Егоровна.

– Так это… тогда хоронить надо.

– Ты чего хоронишь, ирод, он же живой еще! – вскинулась Клавдия Егоровна.

– Да не батьку. Ногу надо хоронить.

Снова наступила тишина. Мать и сын сидели и смотрели на лежащую на полу ногу уже как-то по-новому, задумчиво и одновременно оценивающе.

* * *

На следующий день, ровно в полдень Клавдия Егоровна уже разговаривала с гробовщиком. Ради этого ей пришлось встать в шесть утра, чтобы успеть сесть на автобус до районного центра. Должен был ехать сын, но он еще вчера с вечера решил помянуть с друзьями батькину ногу и, выпив трехлитровую банку самогона, свалился под стол, да так там и остался. Друзья-собутыльники разбрелись кто куда: под лавку, в кладовку, в сарай, к свиньям. Один каким-то невообразимым образом мирно устроился в раковине. Та вместе со стеной, к которой была прикреплена потрескалась, но выдержала.

Так что женщине снова пришлось делать все самой.

– Двадцать тысяч, – говорил между тем гробовщик. Высокий, худой, если не сказать иссохший, похожий больше на мумию, чем на человека, он держал в своих руках Степкину ногу и рассматривал ее со всех сторон. – Даже нет, двадцать пять. Только за гроб.

– Так дорого? – Таких денег у нее не было. От того Клавдию Егоровну сначала бросило в жар, а затем пробрал озноб, кровь отлила от лица, и она стала чем-то похожа на похоронных дел мастера.

– Детский гроб, – пояснил гробовщик. – Нестандартных размеров. На заказ. Бархат, шелк, встроенный проигрыватель. Детские песни.

– Так это же не ребенок, а нога.

– Я и говорю, нужен детский гроб. Нестандартных размеров, – терпеливо повторил гробовщик.

– Но ведь нога-то взрослая, – всплеснула руками Клавдия Егоровна.

Гробовщик замер, обдумывая эту крамольную для него мысль, затем произнес:

– Нужен детский гроб. Под размер подойдет. Пятнадцать тысяч. Вместо колыбельных можно записать те песни, которые любил слушать покойный.

Клавдия Егоровна на это только снова всплеснула руками, отобрала ногу обратно и, рассерженная и расстроенная, вышла из похоронной конторы.

«Попрошу Мишку, пусть сколотит, дешевле выйдет. Не ребенок же, а нога, зачем бархат и музыка?», – думала Клавдия Егоровна, между тем идя к церкви.

Вчера она полвечера обсуждала с соседкой, нужно ли заказывать панихиду. С одной стороны, это была всего лишь нога, с другой – похороны. Решили, что, от греха подальше, лучше все же заказать да пригласить заодно батюшку, отпеть конечность.

Скоро впереди показались искрящиеся золотым светом купола, за ними выросла колокольня, а потом и сама церквушка. Клавдия Егоровна постояла перед оградой, собралась с духом и зашла на территорию. Быстро прошла по дорожке, оставив справа от себя купальню для крещения, открыла тяжелую дверь и зашла внутрь.

В церкви шла служба. Правда, несмотря на это, прихожан было мало. Не больше двух десятков. В основном старушки с выцветшими до серости глазами и сгорбленными спинами. В определенные моменты, когда батюшка повышал голос, давая понять, что да, сейчас, они послушно кланялись и крестились.

Постояв какое-то время и послушав службу, Клавдия Егоровна подумала, что надо бы поставить свечку за упокой. Сначала было пошла покупать, да только на полдороге остановилась, вспомнив, что у ноги души нет и потому ставить вроде как бы и не за что. Но все же купила, даже целых две, и поставила за здравие – Степке-пропойце да студенту-практиканту.

Батюшку она так и не дождалась, ей подсказали, что служба будет идти всю ночь и потому лучше приходить завтра, а еще лучше – послезавтра. Так что домой ей пришлось возвращаться ни с чем.

Ее встретил притихший и трезвый Мишка. Он сидел на табурете, там же, где сидела вчера она, и смотрел отрешенным взглядом в стену.

– Батька умер, – тяжело проронил он, как только она переступила порог. – Утром еще. Ты уже уехала. Доктор звонил. Сказал – сердце.

Клавдия Егоровна тяжело вздохнула, поставила сумку с уже заметно попахивающей ногой у входной двери и пошла готовить ужин.

* * *

На похороны пришла вся деревня.

Еще вчера святой отец Иоанн, тот, которого три дня назад не дождалась Клавдия Егоровна, отпел покойного Степку в храме, а сегодня утром отслужил панихиду у них дома. Вечером планировались поминки…

Клавдия Егоровна стояла и просто смотрела на гроб. Слева читал молитвы батюшка, справа сокрушенно молчал на удивление всем трезвый Иван Абрамович.

– Не поймали, – неожиданно сказал он тихо, обращаясь к Клавдии Егоровне. – Так ведь и ушел, сволота!

– Кто? – так же тихо спросила она, совсем забыв про мужичка с «белочкой».

Иван Абрамович не успел ответить. Мужики стали опускать гроб. На деревянную крышку полетела земля.

А Клавдия Егоровна почему-то вспомнила, как час назад положила в гроб синюшную, с узлами вен и нестрижеными грязными ногтями Степкину ногу. И с облегчением бросила за всеми щепоть земли.

Заголосила бабка Курчиниха, живущая на краю деревни, но ее толкнули в бок, и она тут же примолкла.

Никто не плакал.