Ночной таран

Глава 1

Ночь была чёрная. Не просто тёмная — а какая-то ватная, глухая. Ни луны, ни звёзд. Только внизу, далеко, иногда вспыхивали зенитки — и тогда на секунду становилось светло, как днём, а потом опять — тьма.

Талалихин стоял у самолёта. Поправлял очки — старые, в тонкой оправе, которые вечно запотевали и сползали на нос. Протёр их рукавом комбинезона, прищурился. Всё равно почти ничего не видно — но привычка.

Механик подошёл, протянул флягу.

— Глотни, Виктор.

— Не пью перед вылетом.

— Это вода.

— Тогда — давай.

Сделал глоток. Вода пахла железом и была холодной, как лёд. Обожгла горло. Он вернул флягу и полез в кабину.

Самолёт пах бензином и маслом. Запах, который он нюхал уже три года. До этого он нюхал другое — кровь и сырое мясо. Три года стоял у разделочного стола на Микояновском мясокомбинате, держал нож и резал туши. За смену — шесть штук. Отделял мясо от костей, отжимал сухожилия. А потом уходил домой и долго отмывал руки. Но запах оставался. Он всегда чувствовал его — когда засыпал, когда вставал, когда шёл на работу. Мясо, кровь, холодный цех. Теперь он нюхал небо.

Он сел в кресло. Руки легли на штурвал. Пальцы чуть дрожали — не от страха, от холода. Или от того, что знал: сейчас взлетит. Опять — в эту темноту, навстречу им.

— Давай, Виктор, — сказал он себе. — Взлетай.

Мотор загудел. Самолёт дрогнул, и вибрация прошла по телу — от кресла до самых пальцев. Он надел шлем. Тесный, натирал уши. Привычно.

Самолёт вырулил на старт. Талалихин глянул вперёд — там, в темноте, ничего. Только огни на краю аэродрома, и те уже гасли. И небо — бездонное, холодное.

Он взлетел.

В воздухе было тихо. Сначала он шёл на высоте — три тысячи, потом четыре. Смотрел по сторонам, вглядывался в темноту. Ничего. Только приборы светятся тусклым светом, да ветер свистит в открытой кабине.

Он думал о братьях. Они тоже были лётчиками — старшие. Один воевал на Халхин-Голе, другой — в Финскую. Он пошёл по их стопам. В письмах они писали: «Не бойся, Виктор. Если боишься — не летай. А если летаешь — не бойся».

Он не боялся. Или боялся, но не показывал.

Потом он увидел тени. Тёмные, на фоне чуть более светлого неба. Четыре. Нет, пять. Большие, тяжёлые. «Хейнкели».

Талалихин прибавил газу, пошёл на сближение. Прильнул к прицелу. Видно плохо — темно, силуэты расплываются. Но он уже привык к ночным боям. Это не первый вылет.

Он нажал на гашетку. Очередь прошла мимо — трассеры ушли вверх, в пустоту. Он довернул, дал ещё одну. На этот раз — попал. Один из «Хейнкелей» задымил, начал терять высоту. Но остальные шли — не сворачивали.

Талалихин снова нажал на гашетку. Тишина. Пусто. Кончились патроны.

«Всё, — подумал он. — Всё, Виктор».

Он посмотрел на «Хейнкель». Тот шёл прямо, низко, и был виден отчётливо — тёмный силуэт против серого неба. Талалихин понимал: если он уйдёт, бомбардировщик дойдёт до Москвы. И там — дома, люди, его мать.

Он знал, что делать. И знал, что это — единственный выход.

— Ну давай, — сказал он себе вслух. — Давай.

Самолёт рванул вперёд. Талалихин прицелился в хвост «Хейнкеля». Винт.

Удар.

Сначала он ничего не понял. Только грохот — такой, что заложило уши. Самолёт тряхнуло, и Талалихин ударился головой о приборную доску. Очки слетели — он успел увидеть, как они исчезают в темноте. Попытался схватить — не успел. В глазах потемнело, но он удержался.

Он посмотрел вперёд — «Хейнкель» валился вниз, объятый пламенем. Ярко-оранжевое, оно осветило всё вокруг — и небо, и землю, и самолёт Талалихина, у которого была сломана лопасть винта и пробито крыло.

Он перевёл дыхание. И только тогда почувствовал боль. Рука — левая, в плече — горела, и под комбинезоном было мокро. Ранен.

«Надо прыгать, — сказал он себе. — Надо прыгать».

Он отстегнул ремни, приподнялся. Самолёт трясло, он терял высоту. Талалихин открыл фонарь, и в лицо ударил холодный ветер. Он попытался вылезти — и чуть не упал. Рука не слушалась.

Он взял себя в руки. Кое-как вылез, оттолкнулся. И — свободное падение. Ветер, тьма, холод.

Он нащупал кольцо, дёрнул. Парашют раскрылся — и его дёрнуло вверх. Стало тихо. Только ветер шелестит в стропах, и где-то внизу — уже далеко — бушует огонь.

Он повис в пустоте и смотрел вниз. Там, на земле, горел «Хейнкель». И уже не было видно, чей он, какой. Просто огонь. Яркий, оранжевый, который умирал в темноте. Пахло палёным — бензином, резиной, железом. Он знал этот запах. Как запах мяса. Только теперь — другой.

Талалихин приземлился в поле. Парашют упал рядом. Он попытался встать — и не смог. Нога подвернулась. Он лёг на спину, глядя в небо.

Сверху — только темнота. Но где-то там, в этой темноте, он только что сделал то, чего не делал никто. Или делал, но не он. Теперь — он.

Он усмехнулся. Нашёл в кармане гимнастёрки спички, зажёг — и увидел, что рука его в крови. Но это было неважно. Он выжил.

— Живой, — сказал он. — Живой, сволочь.

И улыбнулся.

Через час его нашли. Он сидел у дороги и ждал. Раненый, без очков, в разорванном комбинезоне. Когда машина остановилась, он встал и, прихрамывая, пошёл к ней.

Подошёл старшина, посмотрел на него:

— Ты кто такой, солдат?

Талалихин выдохнул. Достал удостоверение.

— Лейтенант Талалихин. Сбил немца тараном.

Старшина помолчал. Потом сказал:

— Ври больше.

Но взял документы, посмотрел. И лицо его изменилось.

— Так это ты? — спросил он. — Тот самый?

— Тот самый, — ответил Талалихин.

Он сел в машину, закрыл глаза. И только когда машина тронулась, он позволил себе почувствовать усталость. Всю ту, что накопилась за эту ночь. За эту войну. За эти месяцы.

Он открыл глаза и посмотрел в окно. Там, в ночи, за горизонтом, уже занимался рассвет. Серый, холодный, но родной.

Талалихин выжил после тарана. Он вернулся в строй и продолжал воевать, сбил ещё несколько самолётов. Погиб в 1941 году в воздушном бою под Подольском. Ему было 23 года. Он успел сделать то, что осталось в истории.