Ночник

Глава 1

За дверью бормотал телевизор. Аня прислушивалась к приглушённым голосам, смотрела под ноги, на подрагивающий голубоватый свет. Ей было страшно. Что-то копошилось и ползало под кроватями, за створками шкафа, в углах – там, где сгущались тени. Мама и брат уже спали, у них бесполезно было искать защиты. Поэтому Аня стояла в коридоре, сжимая и разжимая пальцы на дверной ручке. Голубоватый свет холодил стопы. Но он отгонял тех, кто прятался в темноте. Сглотнув, Аня приоткрыла дверь.

Папа сидел на диване, неподвижный и бледный. В сумраке освещённой телевизором комнаты черты его лица казались недобрыми, суровыми. С опаской Аня потянула его за штанину.

– Ты чего не спишь? – беззлобно спросил папа.

Аня только замотала головой и вцепилась в штанину покрепче. Ей ни в коем случае нельзя было говорить, чтобы не привлечь внимание чудищ из темноты.

– Понял, понял, – вздохнул папа и поднялся.

Шагнув в сторону, он сел на корточки перед тумбой, выдвинул скрипучий ящик и достал из него ночник. Нащупал вилку, сунул её в свободное гнездо тройника, торчащего из-под дивана. Аня наблюдала внимательно, проверяла, что папа всё делает в правильном порядке – порядок был очень важен, – и понемногу успокаивалась. Папа никогда не ошибался.

Он разместил ночник на полу и выключил телевизор. На миг в комнате воцарилась непроглядная, пугающая тьма, но не успела она протянуть к Ане ледяные руки, как раздался щелчок, и тени рассеялись. Сквозь ажурные окошки ночника пробивались разноцветные лучи. Зелёные, жёлтые, красные, они озаряли стены и потолок, шторы и книжные полки, бликами отскакивали от потухшего экрана, от гранёных бокалов, запертых в буфете.

Папа посадил Аню себе на колени. От него пахло краской и ещё чем-то неприятным, как от странных дяденек во дворе, к которым детям запрещалось подходить. В тёплом свете его лицо подобрело.

– Анюта, ты ведь уже большая девочка. Тебе в следующем году в школу идти, а ты всё темноты боишься. Разве ж это дело? Не положено будущей первокласснице быть такой трусишкой.

Цветные пятна заплясали, закружились по комнате хороводом. Под их завораживающий танец Ане особенно нравилось смотреть на картину, что висела над телевизором. Она становилась ярче, превращалась окно, ведущее в сказочную, волшебную страну, куда Аня мечтала однажды попасть. Если бы, конечно, такая страна существовала.

– Папа, почему ты не продаёшь эту картину?

– А нужно? – удивился он. – Разве она тебе не нравится?

Аня заглянула в папины глаза, тусклые и как будто печальные.

– Нравится, очень нравится. Но мама говорит, что если ты её продашь, то у нас будет много денег.

Папа усмехнулся:

– Ну, может быть, и получится много. Вот только жалко мне её продавать, она ведь у твоей мамы любимая. Мы из-за этой картины и познакомились. Помню, когда её писал…

Аня слушала баюкающий мягкий голос, не разбирая слов. Прильнула к папиному плечу, а он гладил её по волосам и рассказывал, рассказывал, рассказывал. Огоньки ночника кружились, а вместе с ними кружилась и комната, укачивала Аню, усыпляла. Веки потяжелели.

В папиных объятиях она наконец уснула.

***

– Ты намёков не понимаешь? – ругалась Аня по телефону. – Если я сбрасываю, а потом ещё раз сбрасываю, значит, не надо мне перезванивать. Я, вообще-то, иногда бываю занята. И я предупреждала, что у меня сегодня учёный совет, а ты всё названиваешь. Сообщением никак написать, если что-то срочное?

Вечерний холод просачивался под одежду, и Аня ускорила шаг. Учёный совет завершился ещё к обеду, но настойчивость брата до того её разозлила, что она из принципа не стала звонить ему до конца рабочего дня. И теперь, решив, что достаточно его помучила, выплеснула всё накопившееся раздражение и с предвкушением ждала реакции. Однако брат упрямо молчал.

– Дим? – позвала Аня. Отчего-то ей стало тревожно.

Тогда он выдохнул, как выдыхают сигаретный дым, и равнодушно произнёс:

– Папа умер.

Ноги остановились. Так резко, что Аня едва удержала равновесие.

– О… – сорвалось с её губ почти так же равнодушно, разве что слегка удивлённо.

– Я договорился, чтобы тело доставили в Москву, кремируем его здесь. Но туда поехать всё равно надо, с документами разобраться, с гробом и всем остальным. Заодно проверим, в каком состоянии квартира.

Аня тряхнула головой, но не смогла вытрясти забившийся в уши шум. Зажмурилась, но не смогла сморгнуть застлавшую глаза пелену.

– Что насчёт субботы, ты свободна?

– Да, – выдавила она. – Дела подождут.

***

Аня проснулась до будильника. Её разбудил страх, разбудили слёзы и тянущая боль в груди, но сам кошмар, сколько ни силилась, она не вспомнила. Ещё не начало светать, и размытые, притаившиеся по углам спальни тени чуть подрагивали, как от сквозняка. Они по-прежнему пугали её.

Аня собиралась тихо, как мышь, чтобы не потревожить мужа: не посчитала нужным его будить. Он отреагировал на новость очень сдержанно и лишь посочувствовал, так ничего и не спросив. Наверное, не заметил, чтобы для Ани это что-то значило. И правда, сказанные ею слова о смерти отца и о предстоящей поездке в родной город прозвучали сухо, будто речь шла и не про её отца вовсе, будто она цитировала кого-то, пересказывала сюжет фильма. Аня не плакала и не злилась. Она ничего не чувствовала. Почему же тогда во сне сердце так болело?

Дима приехал к половине восьмого. Ане не хотелось разговаривать с ним, но и молчать все три часа дороги было бы неловко.

– От чего он умер?

– Запущенная пневмония. Удивительно, что не водка его прикончила.

– Эй! Прояви уважение.

– Вот ещё, – отмахнулся Дима. – Много чести.

Аня раздражённо выдохнула и отвернулась к окну.

Когда ей только-только исполнилось семь – казалось, это было бесконечно давно, – родители рассорились и мама увезла детей к родственникам в Москву. В те времена Аня плохо понимала, почему про отца нельзя было спрашивать, почему нельзя было с ним видеться и говорить по телефону. Дима же, будучи старше, сознавал куда большее. Потому, должно быть, мамина ненависть так легко передалась ему. Устав от отцовского пьянства, от его не приносящих денег картин, она и решилась уйти. С тех пор в их доме отца добром не поминали.

А с годами, когда пыл остыл, мама перестала вспоминать о нём вовсе. Лишь после его редких, всегда несвоевременных звонков можно было услышать, как она, в одиночестве коротая вечер на кухне, с досадой шепчет его имя. Так, медленно и постепенно, отец исчезал из Аниной жизни, и вскоре у неё не осталось к нему никаких чувств, ни тёплых, ни скверных. Даже его чудные попытки завоевать расположение дочери не были ей неприятны, в отличие от мамы и брата.

– Ты всё ещё хранишь это? – скривился Дима, заметив у Ани в руках тёмно-синюю бархатную коробочку.

– Ну, не выбрасывать же.

– Могла бы продать. И как тебе не противно?

В коробочке хранилась золотая подвеска – маленький круглый бегунок с бриллиантом по центру. Отец подарил его Ане на окончание университета. Вернее, хотел подарить, но просчитался: не знал, что она училась шесть лет вместо пяти. Он так смутился своей ошибки, стоял перед ней в пол-оборота, сминал в пальцах кепку, словно едва сдерживался, чтобы не развернуться и сбежать. Пытался отшутиться. Это была их последняя встреча.

Аня открыла коробочку, расправила спутавшуюся цепочку, погладила бегунок. Каких денег эта подвеска стоила отцу? Стоила ли хоть чего-нибудь, если Аня ни разу её не надела?

С этими мыслями она задремала.

А когда дремота развеялась, Аня увидела проносившиеся за окном поля и перелески. По-ноябрьски унылые пейзажи, тёмная земля под низким серым небом, подёрнутая инеем трава и тонкие ветви деревьев. Стало тоскливо. Она хотела снова закрыть глаза, заслонить их ладонями, спрятаться от этой гнетущей серости. Но среди однообразных печальных видов вдруг показалось что-то иное, до боли знакомое.

– Останови машину, – Аня дёрнула брата за рукав.

– Может, до леска доедем? Или тебе настолько невтерпёж, что ты в чистом поле готова…

– Да остановись ты уже, придурок.

В промозглом воздухе висел туман. Отгороженное низким забором поле в отдалении переходило в озеро, и над заболоченной отмелью, уходя корнями в воду, высилось одинокое иссохшее дерево. Изгибы ствола, зеленоватые пятна на недвижимой озёрной глади – Аня где-то видела их раньше.

– Это же с папиной картины, не?

– Чего? – Дима щёлкал зажигалкой, но искры гасли во влажном воздухе, не давая огня.

– С его картины. С пейзажа. Помнишь, над телеком висел?

Наконец прикурив, Дима выпустил дым и недоверчиво глянул на Аню.

– Пейзаж? Уверена, что ничего не путаешь? Ты ж мелкая была, небось, навоображала себе всякого от скуки.

– Нет, там точно была картина. Пейзаж, правда, летний был, но это он сто процентов.

– Вот и проверим. Ехать недолго осталось.

Пока он курил, Аня рассматривала дерево и сравнивала с образом в своей памяти. Те же изломы ветвей, та же форма кроны. Только больше не живое. Застывшее навсегда, точно камень, лишённое чего-то, опустошённое. Никакой волшебной страны не существовало, конечно, Аня давно это знала. И всё же отчего-то в груди у неё ныло.

***

В квартире было удручающе пусто. Похоже, отец продал всё, что мог: от детских кроватей до лишней посуды. Следы от мебельных ножек на вытертом линолеуме, книжные полки без книг, вычищенные антресоли – здесь витали призраки ушедшей жизни. Не таким Аня представляла себе возвращение в родной дом.

Она стояла в гостиной, у промятого дряхлого дивана. Телевизора не было. Как не было и картины над ним – остался лишь светлый квадрат на потемневших обоях.

– По крайней мере, всё в целости. Я, честно, ожидал худшего.

Привалившись плечом к косяку, Дима уткнулся в телефон. Аня посмотрела на него разочаровано, но он не обратил внимания и продолжил, не поднимая взгляда:

– С бумажками я сам разберусь. Можешь пока тут побыть, покопаться в вещах… если найдёшь, в чём копаться. Как вернусь, поедем обратно.

– А прощание?

– Будет в крематории. Не хватало ещё в этом паршивом городе прощаться.

Дима вышел из квартиры, бросив Аню наедине с призраками. Она боялась пошевелиться. В тишине шорохи множились, становились громче, в них мерещился чей-то шёпот. Было ли это место таким уж мёртвым? Аня почувствовала себя маленькой девочкой, которая испугалась чудовищ из темноты и прибежала сюда в поисках папы. Но его было нигде не найти.

Раздосадованная, Аня уже собиралась уйти из гостиной, как вдруг заметила кое-что краем глаза. Тумба. Она стояла на прежнем месте, потускневшая, пыльная. Лак на ней совсем растрескался. Аня опустилась на корточки и осторожно потянула ящик на себя. Он поддавался с трудом, с режущим слух скрипом. Ей было страшно заглядывать внутрь. Что-то брякнуло, стукнуло – и пальцы коснулись тонкого плетения ажурной решётки.

Аня бережно извлекла из ящика ночник и установила на полу. Пошарила под диваном дрожащей рукой и вытянула тройник, всё тот же, разве что чуть пожелтевший от времени. Задёрнула шторы и в наступившем полумраке, затаив дыхание, щёлкнула выключателем.

Бледные лучи осветили стены и потолок. Крутящийся цилиндр выцвел, и плывущие по комнате пятна не были такими же яркими, как в далёком детстве. Их родное тепло отдавало горечью на языке. Ночник будто бы устал, иссяк и теперь доживал последние минуты.

Аня села на край дивана. Она думала, что заплачет, что душа её наконец отзовётся, опомнится от глубокого сна. Но душа едва колыхнулась. Ночной кошмар куда сильнее взбудоражил её. Значит, сегодня ей снился не отец? Аня вспомнила, когда разговаривала с ним в последний раз. Три года назад. Он позвонил под вечер, пьяный, ничего не соображающий. Извинялся, просил маму. Но Аня тогда ещё не пришла в себя, её разбитое сердце ещё не зажило. И она разозлилась. Ответила ему холодно и жёстко:

– Мамы нет. И уже никогда не будет.

Больше отец не звонил.

Сожалела ли Аня о своих словах? Может быть, немного. Ответь она иначе, скажи по-другому, кто знает, что было бы с отцом сейчас. С другой стороны, что изменила бы какая-то пара фраз?

Всё же Аня обошлась с ним слишком грубо.

Но она поняла это слишком поздно.

Откинувшись на спинку дивана, Аня подняла голову. Цветные пятна танцевали по потолку, медленно кружились и покачивались, как в вальсе. Сквозь их переливы хорошо бы смотрелся пейзаж с мёртвым деревом над мутной водой. Аня достала из бархатной коробочки подвеску – бриллиант благородно мерцал в лучах догорающего ночника. Улыбнувшись, она надела её.

И свет погас.