Ночная касса

Глава 1

Меня отдали в половине одиннадцатого вечера, в окошке ночной кассы в переходе под проспектом. В это время людей там уже нет, и в самом конце перехода, за поворотом, светится одно окошко.

До перехода она шла через парк и у выхода села на скамейку, достала меня из сумки и держала на коленях, пока не выключили фонтан, и я чувствовал, как у неё дрожат пальцы. Один раз она сказала моё имя, не поднимая головы, без вопроса, и больше ничего не говорила до самой кассы. Она убрала меня обратно, застегнула молнию только со второго раза и пошла к переходу. Внизу, у последней ступеньки, она переложила сумку на другое плечо. На ней были шорты и домашняя футболка, волосы она подняла заколкой. Из сумки она достала меня уже у самого окошка и держала обеими руками, и руки у неё были горячие.

Под стеклом окошка был железный лоток, а над окошком висела табличка «Сохранение. Оплата на месте. Возврату не подлежит». Она прочитала её, и губы у неё шевельнулись на последнем слове. За стеклом пожилая женщина вязала что-то серое и длинное и не подняла головы, пока не довязала ряд.

— Что оставляете себе? — спросила кассир, перекладывая спицы.

Она ответила шёпотом, и ей пришлось повторить. Кассир кивнула и подтянула к себе толстую тетрадь.

— Чем платите?

Она не ответила. Кассир посмотрела поверх очков на её руки.

— Кладите в лоток.

— А я смогу его забрать? — спросила она.

Кассир постучала спицей по стеклу, над которым висела табличка, и ничего не сказала.

Она положила меня в лоток и не убрала рук. Я видел её пальцы на краю лотка и как белели на них костяшки, и мне хотелось, чтобы она их не убирала. Спицы у кассира стукнули друг о друга и замерли. Тогда она разгладила меня ладонью, один раз, от края до края, и задержала руку посередине. Она наклонилась к стеклу и что-то сказала, но лоток уже уехал внутрь, и вместо её слов я услышал, как щёлкнула задвижка.

— Без сдачи, — сказала кассир и сделала запись в тетради.

Кассир выдвинула ей узкую бумажку, сложенную пополам. Она убрала её в сумку, не разворачивая, и пошла к другой лестнице, к трамвайной остановке. На второй ступеньке её качнуло, и она схватилась за перила.

Кассир положила меня в ящик, и, пока он не задвинулся, я ловил на слух её уходящие шаги. На последней ступеньке они остановились и через несколько секунд пошли дальше.

* * *

В ящике было темно и пахло мятным чаем, который кассир пила из крышки термоса. Первые часы я ни с кем не разговаривал. Я думал, что она сейчас едет в трамвае с сумкой на коленях и что бумажка лежит у неё в сумке там, где час назад лежал я. Когда я привык к темноте, то увидел, что лежу не один.

Рядом со мной лежал чей-то женский голос, а у дальней стенки — вечерние прогулки какого-то старика, от которых пахло рекой. Когда ящик задвигали, в прогулках шуршал гравий.

— Новенький, — сказали Прогулки. — За что тебя?

Я ответил.

— Ну, лежи, — сказали Прогулки, помолчав. — Она тебя долго держала?

— Пока кассир не перестала вязать. Ну, минуты три?

— А меня мой высыпал в лоток вместе с ключами. Ключи ему вернули.

— А он что получил?

— Бумажку. Все получают бумажку.

— А что в ней?

— Кто ж его знает. Он её при нас не разворачивал. И твоя не разворачивала, я слышал.

— А тебя за что? — спросил я у Прогулок.

— За внуков. Они переезжали в новый район за кольцевой и звали его с собой. Сказали, не поедет — не увидит ни их, ни правнука.

— И он поехал?

— Поехал. Двадцатый этаж, дом с синими балконами.

Я спросил у Голоса, за что отдали его.

— Не скажу, — сказал Голос. — Ей бы не понравилось.

Больше он в ту ночь не разговаривал, а когда кассир включила приёмник, запел вместе с ним какую-то старую песню про реку, но так, чтобы не услышали снаружи.

Под утро кассир опускала изнутри шторку и говорила в темноту «до вечера», и до вечера касса пропадала вместе с нами.

Каждую ночь к окошку кто-нибудь приходил. Первым при мне пришёл парень с рюкзаком, который сохранял работу на новом месте и платил городом, где родился. Через ночь медсестра заплатила сном за место в больнице. Сон всю ночь вздрагивал в углу, и Голос пел ему без слов, пока он не затих. Однажды к окошку подошла девочка лет четырнадцати. Дома решили отдать её кота, и она пришла его сохранить, а заплатить хотела своей косой, которую отрезала перед выходом. Коса лежала в лотке, перехваченная резинкой. Кассир посмотрела на косу, на девочку и вытолкнула лоток обратно.

— Мало, — сказала она.

— У меня больше ничего нет.

— Значит, мало.

Девочка забрала косу и ушла, прижимая её к груди.

На шестую ночь к окошку пришла женщина в деловом костюме, с ключами от машины в руке. Она говорила по телефону, пока кассир записывала, и не прервала разговора, когда клала в лоток то, чем платила. В ящик ко мне бросили мужчину, такого же, как я, и он ворочался и не мог улечься.

— Она меня выкинула, — сказал он, когда кассир включила приёмник. — Даже не посмотрела.

— А руку на тебе держала? — спросили Прогулки.

— Какую руку? Она по телефону говорила.

Он повернулся ко мне.

— А тебя?

Я не ответил. Он подождал и отвернулся к стенке, и до утра было слышно, как он ругается шёпотом, то на неё, то на себя. Утром кассир вынула его из ящика первым и, не заглядывая в тетрадь, бросила в коробку с надписью «Мелочь». В коробке звякнуло.

— Расскажи про свою, — попросили Прогулки следующей ночью.

Я рассказал, как её сообщения приходили раньше, чем я просыпался, и как она прислала мне фотографию из-под дождя, а я написал, что у неё в глазах вселенная. Рассказал, как писал ей «Ты моя», а она отвечала «Твоя».

— Это сколько ж вы друг другу писали? — спросили Прогулки.

— Четыреста семьдесят четыре дня.

— А виделись?

— Один раз.

— Мы с моим одиннадцать лет ходили, а столько слов не наберётся.

— А голос у неё какой? — спросил Голос.

Я думал, пока не замолчал приёмник.

— Я его часто слышал, а описать не могу.

Голос ничего не сказал и в ту ночь петь не стал.

* * *

— Нас помнят? — спросил я однажды.

— Мой помнит, — сказали Прогулки. — Каждый вечер с семи до девяти сидит на лавке у подъезда и смотрит в ту сторону, где река.

— Моя иногда открывает рот на остановке, когда в наушниках играет что-нибудь знакомое, — сказал Голос. — И закрывает.

Я лежал в темноте и не знал, вспоминает она обо мне или нет. Иногда казалось, что да, иногда я думал, что она считает меня самой большой ошибкой в жизни и радуется, что вовремя остановилась. В такие моменты место, где она меня разгладила напоследок, горело. А ведь в день, когда меня отдали, она утром прислала мне облака над своей крышей, и мы полчаса спорили, на кого похоже самое большое, и она не соглашалась, пока я не сдался. Вечером она сидела на скамейке у фонтана и не могла застегнуть сумку.

— А обратно отдают? — спросил я.

— Тут не ломбард, — сказал Голос.

— Не отдают, — отозвались Прогулки. — Но приходят. Встанут у окошка, постоят и уйдут.

— А что она получила? — спросил я вслух, не зная у кого.

Спицы над нами остановились.

— Что просила, — сказала кассир, не открывая ящика.

В ту же ночь пошёл дождь, и по ступенькам в переход потекла вода. Под утро к окошку прибежал мужчина в мокрой куртке, без зонта, и постучал в стекло.

— Я в прошлом месяце у вас собаку оставил, — сказал он. — Рыжую. Я заплачу сколько скажете.

Кассир, не поднимая головы, постучала спицей по стеклу под табличкой.

— Я понимаю, что не подлежит. Я двойную цену дам.

— Двойной не бывает, — сказала кассир.

— А какая бывает?

— Та, что уже заплачена.

Мужчина постоял, держась обеими руками за край лотка, и с куртки у него на лоток капала вода. Кассир подложила под лоток газету. Он ушёл, и Прогулки в ящике до утра не шуршали.

Через две ночи пришёл старик в кепке. Он остановился у окошка и положил ладонь на стекло, и Прогулки в ящике затихли. Кассир посмотрела на него поверх очков и склонилась над вязанием, а он стоял, пока держали ноги, и, когда ушёл к лестнице, на стекле остался отпечаток его ладони. Утром кассир стёрла его рукавом.

Через несколько ночей мимо окошка прошла женщина с пакетами из круглосуточного магазина. Она напевала себе под нос, без слов, и Голос в ящике дёрнулся и запел вместе с ней, без звука. У поворота женщина остановилась и посмотрела на окошко, но песню так и не допела и ушла, и Голос до утра не отзывался.

Как-то ночью я спросил у кассира, что она написала про меня в тетради. Она полистала тетрадь, не откладывая спиц, нашла строчку и прочитала вслух:

— Шестнадцатое июля, двадцать два тридцать. Сохранение. Оплата полная, без сдачи.

— А ниже?

— Ниже я петли считала.

В другую ночь, когда приёмник молчал, я позвал её ещё раз. Спицы остановились.

— Если она придёт, — сказал я, — скажите ей…

— Я ничего не передаю, — сказала кассир. — Я вяжу.

И спицы застучали дальше.

С той ночи я ждал её и слушал, кто спускается по лестнице, и однажды по ступенькам застучали босоножки, но это оказалась девушка с собакой.

— Ты так дырку в ящике протрёшь, — сказали Прогулки.

В предпоследнюю ночь кассир задремала над вязанием, и первыми, как всегда, заговорили Прогулки.

— Если бы нас вернули, я бы его в первый же вечер вытащил к реке. Он бы ворчал, что колено болит и что сыро, а я бы его тянул и тянул.

— Я бы не стал петь, — сказал Голос. — Я бы сначала посидел у неё в горле, пока она ко мне не привыкнет.

Они ждали меня.

— Я бы написал ей «Я рад тебе, солнце», — сказал я. — И больше ничего.

* * *

В последнюю ночь кассир не стала вязать. Она выдвинула ящик до упора и стала выкладывать нас на стол, сверяясь с тетрадью. Сон медсестры она закрыла в жестяной банке. Голос запел, когда она взяла его двумя пальцами, и кассир дослушала его до конца и только тогда опустила в коробку с надписью «Хранилище».

— Увидишь моего, кланяйся, — сказали Прогулки, когда их сгребли туда же.

Голос из коробки окликнул меня, когда кассир уже взялась за крышку.

— Если увидишь мою на остановке…

— Что ей сказать?

— Да ничего не говори. Постой рядом, пока у неё в наушниках играет песня.

Кассир закрыла коробку. Меня она взяла последним, подержала на ладони и смотрела на меня поверх очков, пока в крышке термоса не остыл чай.

— Обижаешься на неё? — спросила она.

— Нет.

Она кивнула и потянулась за конвертом.

— Почему не в хранилище? — спросил я.

— Таких туда не кладут, — сказала она и написала на конверте «Отпустить».

* * *

Я очнулся на скамейке у трамвайной остановки в шестом часу утра. Телефон показывал, что прошло сто четыре дня. От неё не было ни одного сообщения. Я был всё так же заблокирован во всех мессенджерах.

Дома в раковине стояла моя кружка. Я вымыл её и вышел на балкон.

С того утра меня берут и отдают дальше. Коллега просит подменить его в субботу, и я соглашаюсь, не дослушав, зачем ему суббота. В ноябре жена другого коллеги позвала меня на день рождения и посадила рядом со своей подругой. Подруга весь вечер рассказывала про собаку, которая боится пылесоса, и смеялась, и я тоже смеялся, где нужно было смеяться. В конце вечера она написала мне на салфетке свой номер, и я положил салфетку в карман и забыл её там, и через неделю она размокла в стиральной машине.

В конце ноября я поехал в новый район за кольцевой и нашёл дом с синими балконами. Старик сидел на лавке у подъезда, в той же кепке, лицом в ту сторону, где за домами была река. Я поклонился ему, как и просили Прогулки. Он посмотрел на меня из-под козырька.

— Вы от кого? — спросил он.

— От ваших Прогулок.

Старик молчал, и я уже решил, что он не ответит.

— Ну и как они там?

— Кланяются.

Он кивнул. В девять его позвали с балкона на двадцатом этаже, мальчишеским голосом, и он встал и пошёл к подъезду.

По ночам я пишу про неё. Новый рассказ я начинаю с того, что пишу вверху страницы «Я рад тебе, солнце», и стираю, когда готова первая фраза. Иногда, застёгивая рубашку, я задеваю пальцами то место, где она меня разгладила, и стою перед зеркалом с одной незастёгнутой пуговицей, пока не засвистит чайник.

В начале декабря я ехал на работу в трамвае, и на сиденье напротив сидела кассир. Она вязала то же серое, оно свешивалось у неё с колен до пола, и люди переступали через него, когда проходили к дверям. Я смотрел на неё, пока она не подняла глаза поверх очков.

— Ну как, прижились? — спросила она.

— Нет.

— Ну, живите.

Она вышла на остановке над переходом, сунув вязание в сумку, и пошла к лестнице, а я поехал дальше.

Однажды днём я спустился в переход и дошёл до поворота. На месте кассы висели объявления о сдаче комнат. Я потрогал плитку под ними, а вечером, когда закрылись ларьки, вернулся. Окошко светилось. Я встал у поворота, откуда видна лестница со стороны парка, и простоял до утра. Кассир вязала и ни разу не подняла на меня глаз. С тех пор я прихожу туда каждую ночь. Кто-то подходит к окошку платить, кто-то постоит у стекла и уходит. Она не приходит. Однажды, когда я поднимался к трамваю, на второй ступеньке меня качнуло, и я схватился за перила.