Ночь закончится

Спокойная ночь. Борис Халеризов

I

Под конец июня автовокзал с утра до вечера забит людьми. На бетонных перронах в ожидании своих автобусов стоят навьюченные сумками студенты. Многие знают друг друга, переговариваются, шутят о только что закончившейся, у кого благополучно, у кого нет, сессии. В толпу поминутно вливаются таксисты, предлагая дешево и без промедлений выехать в нужное место, но их стараются не замечать, и раз за разом эти мужики откатываются к козырьку у входа, где курит компания таких же незадачливых. На лавочках сидят люди постарше, тоже с массивными сумками и пакетами: женщины за пятьдесят жалуются на жару и косятся то ли на чересчур шумную молодёжь, то ли на плывущую над асфальтом рябь; мужчины, уже седые и большей частью лысеющие, перекидываются между собой анекдотами, такими же несвоевременными и затёртыми, как их собственные взгляды на жизнь.

Схожее оживление пришло и в здание самого автовокзала. Билетные кассы, из которых в обычное время работает две, теперь открыли полностью, и к каждому из пяти зарешёченных окошек тянулись очереди. Ларёк осадили дети и подростки, продавщица внутри меняла звенящую жесть на дюшес и колу. Заполнился и привокзальный буфет, в котором сидели пассажиры, купившие билет заранее.

Сидя в углу зала ожидания на подоконнике с банкой холодного чая в руках, Виктор Делинин, называемый всеми не иначе как Витёк, наблюдал за наплывом людей и посмеивался про себя.

Он широко улыбался, показывая свои жёлтые зубы, и от нечего делать пинал валявшийся в ногах рюкзак.

«Каждый день одно и то же!» – думал Витёк ехидно, поглаживая раззудевшийся от жары шрам на бритом темени.

— Внимание пассажирам. С третьей… посадочной площадки… отправляется автобус… по маршруту… Ставрополь… Минеральные воды… время отправления… одиннадцать часов… пятнадцать минут… Просьба встречающим… пройти на перрон. Счастливого пути… – монотонно, с паузами объявил женский голос из динамиков.

С кресел в зале ожидания поднялось несколько человек, они поплелись к выходу, проверяя на ходу билеты и сумки. Кто привык ездить из города в город, осматривался, выискивая человека с папкой – контролёра. Без него никто никуда не усядется и никто никуда не поедет. Витька тихонько посмеивался над такими – он-то знал, что контролёр сидит в зале и спокойно пьёт своей чай, никуда не торопясь, собираясь прийти к автобусу только через пять минут после назначенного на отправку времени.

«А эти всё ждут, ждут, ищут...» – думал он, ёрзая на синей тетради с написанными от руки расписанием и списками. Ведомость на обилечивание.

Люди казались ему смешными своим мельтешением, ведь от лишних движений и нервов они не уедут раньше – водитель не докурит быстрее и не закончит трёп с таксистами, контролёрша не хлебнёт залпом свой кофе и не прибежит проверять билеты. А студенты всё оглядываются, мнут чеки и ругаются шёпотом, а женщины в возрасте всё ворчат между собой и дёргают почём зря чемоданы с места на место. Витёк считал это глупым, но глупым по-особенному, по-хорошему. Ему временами тоже хотелось вертеться на лавочке с сумками в руках, в нетерпении стучать ботинками об асфальт, подгонять мысленно мир вокруг. Спешить. Торопиться. Только некуда было спешить и торопиться.

Допив чай, Витёк выкинул банку в ближайшее мусорное ведро, сунул тетрадь в рюкзак и двинулся к выходу. Ему захотелось покурить. Делал он это только в одиночку. «Табачок врозь!» – как бы в шутку говорил всем Витёк. На самом деле он не любил показывать другим свои трясущиеся непонятно с чего пальцы. Стоило вынуть сигарету из пачки, как руки охватывала мелкая дрожь.

Вернулся уже к столпотворению. Молодые и не очень пассажиры сбились у дверей автобуса, и каждый пытался вытолкнуться вперёд, приблизить себя ещё хоть на сантиметр к посадке. В центре толпы стоял водитель лет шестидесяти, в черной поношенной кепке и в клетчатой рубашке. Безразличным взглядом он окидывал лица, игнорируя вопросы и посматривая иногда на часы.

Витёк улыбался и от нечего делать поглаживал темечко. Уличная жара усыпляла его, ему хотелось лечь на скамью подремать, но отказывать себе в ежедневном удовольствии он не собирался.

«Все из мухи слона раздувают, мол, нахрен ты этим занимаешься, ни прибытка, ничего. Мол, найди нормальную работу, можешь же! – думал он, насвистывая себе под нос шесть коряво исполненных нот, – Да вот сам не знаю! Понятия не имею! Нравится, и всё. Может, людей люблю, вот и вся причина!»

Начал осмотр билетов. Глазами проносился по строчкам на чеках, после чего надрывал их и отдавал обратно пассажирам. Руки его перебирали бумажные ленты без единого лишнего движения. Витька подрабатывал здесь по чётным дням уже восемь лет, за это время он отточил свои движения до идеала.

Пассажиры сели. Сумки погружены. Витька говорил с водителем, о чём-то дежурно-скучном. Что-то о детях и их безалаберности, как всегда.

— Ничего, дядь-Миш, и не такое вывозили! – успокаивал, улыбаясь желтыми зубами, Витька.

Их прервал крик. Из зала ожидания выбежала женщина лет тридцати в строгом офисном костюме, за ней со спортивной сумкой на руках, будто держали младенца, семенила девочка, по виду старшеклассница – в очках, темноволосая и одежде на размер-два больше, чем нужно.

— Николаич, Курсавку возьмёшь? – кричала со ступеней женщина, это была Олеся, диспетчер. – Тут у человека вопрос жизни и смерти!

Она долго рассказывала водителю об этом «вопросе», после чего тот поправил кепку, плюнул и молча, с раздражением пошёл усаживаться в кабину. Девочка робко юркнула в салон и скрылась за креслами. Витёк улыбался – такие сцены происходили каждый божий день: кто-то опоздал, кто-то заплатил чуть больше, кто-то едет по блату. Обычное дело, и его оно не касалось. Он кивнул Олесе, чисто символически, и без какого-либо сопротивления влез к пассажирам. У него в руках уже лежала стопка кроссвордов и раскрасок – давняя, вошедшая в привычку халтура, на которую начальство закрывало глаза.

— Покупаем картиночки, судоки, кроссвордики! – весело вещал Витёк, как обычно улыбаясь своими жёлтыми зубами и шутливо подмигивая. – Можно детям подарить, или отцу на юбилей. Берите, не стесняйтесь!

Никто не брал. Студенты уткнулись в смартфоны, кто постарше, сделал вид, что уже спит. Но Витёк не обращал на это внимания. Ему нравилось просто смотреть на этих людей и думать о том, какие они живые, о том, что они едут куда-то для чего-то важного. Он смотрел на парня в наушниках, обнявшего свою подругу за плечи, и представлял, как они едут, пусть, к ней домой, планируют дела на отдых; смотрел на женщину в платке на седеющих волосах и видел её в каком-нибудь пригороде, обнимающую своих внуков; смотрел на студента с жидкой бородкой и книжкой в руках и почему-то был уверен, что тот едет к родителям в глушь, повидать их впервые за много месяцев. Выдумки утешали Витьку, давали ему хрупкое и тёплое успокоение.

Неуклюже пошутив пару раз напоследок, Витька развернулся и собрался выходить, но ему на глаза попалась та самая девчонка в очках. Ранее он не смог как следует её разглядеть, она всё время стояла к нему спиной или боком. Ей было на вид лет шестнадцать. В чересчур широкой одежде она казалась ещё ниже и младше. Волосы неестественно-медного оттенка (явно окрашенные) сильно вились. Аккуратное маленькое личико терялось в тени кресел.

Девочка выглядела смущённой, она чувствовала себя неуютно, зажатая креслами и людьми. Но на Витьку она смотрела, застенчиво, прислушиваясь осторожно, будто готовясь в случае чего сбежать. Как загнанная в угол маленькая мышка, боящаяся всего на свете.

Витёк растянул свою жёлтую улыбку и протянул раскраски.

— Девушка, не хотите рисуночки? В дорогу нескучно будет, или, может, братишке подарите, а? – без задней мысли говорил он, почему-то не отрываясь от тонкой, едва заметной оправы очков.

Девочка мелко закивала, потянулась в сумку за кошельком и сказала тихо:

— Давайте. Сколько?

Наконец Витька посмотрел девушке в глаза. Она будто не понимала, где находилась и не знала, что ей делать. Потерянный взгляд блуждал от точки к точке, точно пытаясь что-то найти. В груди у Вити оборвалось и рухнуло. Он вспомнил и заново прочувствовал то, что не хотел вспоминать и чувствовать.

— А вам оно точно надо? – спросил Витя, улыбка его искривилась, брови поднялись, наморщив лоб и переносицу. В эту минуту он вдруг сильно постарел.

Девушка смотрела на него, как смотрят дети на учителя, узнавая о неверности своего ответа.

— Наверное... – ответила она тревожно, теребя ногтем лямку своей сумки.

Тоже выбитый из колеи, не найдя что сказать, Витька назвал свою обычную цену – пятьдесят рублей штука. Девочка непонятно зачем купила четыре раскраски. Продавец не заметил, как засунул ярко-зелёную купюру в карман брюк, не заметил и того, как вышел из автобуса.

Прокуренным и натужно-весёлым голосом Витька произнёс:

— Нормально вам доехать!

А девчонка всё сидела, глупо уставившись в купленную макулатуру, и вид этот говорил о ней всё – она будет с покорностью жить, бояться и любить за всех, кто попросит, но за неё это сделать будет некому.

Остаток дня он не ходил по автобусам. Начальство неохотно выдало ему отгул. Сидя на подоконнике в буфете, Витя перебирал в голове мысли, пытаясь привести их в порядок, а когда становилось совсем плохо, вылезал на солнце и курил. С каждой затяжкой пальцы его тряслись сильнее. И знал Витёк прекрасно, в чём дело, и знал, что есть только одно средство. Мучился он много часов, до самого закрытия автостанции. В пять минут десятого, когда отъехала последняя маршрутка, сдался и пошёл за водкой.

Бутылка с самым низким ценником лежала в руке. На кассе он достал из кармана те двести рублей, что ему дали. И перед глазами замелькало её лицо, лицо этой девочки. Оно сливалось с другим, давно знакомым. И с ещё одним – несуществующим, но так часто и назойливо лезшим в голову, – сколько лет, а воображение всё играет.

Витя вернул водку на место и, ничего не купив, вышел на улицу.

II

В лифте не работало освещение. Кабина со скрипом ползла вверх, а человек внутри неподвижно следил за меняющимся тускло-красным числом.

Восьмой этаж.

Девятый этаж.

Витька насвистывал свои обычные шесть нот и притопывал в такт. От него тянуло сигаретами так сильно, что весь лифт пропахся. Соседи по подъезду с утра будут думать, что кто-то кидает окурки в шахту.

— Двенадцатый… этаж… - отстранённо прогудел динамик.

Створка отодвинулась, дав свету из коридора прорваться в кабину. Стали видны пучки расклеенных по стене рекламных листков и комья грязи на полу. Витька сощурился с непривычки и выбрался на площадку, заранее готовя ключи от квартиры.

Кр-рах.

Кр-рах.

Открыл.

Шагнул за порог, сходу споткнулся о забытые в прихожей деревянные запчасти. Грохнуло. Витя выругался и закрыл за собой дверь; заморгал, привыкая к темноте. К выключателям не тянулся – лампочки давно перегорели. Ему и не хотелось смотреть на беспорядок, им самим устроенный, на ворохи одежды, на немытые полы, на разнесённый по комнатам хлам, – гадкого чувства в душе и неприятного затхлого запаха и так хватало.

Разувшись, Витя прошёл на кухню, стянул с себя рубашку и как есть, с голым торсом, сел за стол. Наощупь отгрёб в сторону гору немытой посуды. Он собирался съесть хоть что-нибудь, но стало тошно. Не то, что питаться – шевелиться противно. Жить здесь противно.

Включил фонарь на телефоне, осветил угол. Неработающий холодильник ржавел на фоне обесцветившихся обоев, рядом лежал опрокинутый пуф. Кнопочный «тапочек» протарахтел по столешнице и рассыпался на составные части. Темно. Витька с пустой злостью тёр шрам на темени и беззвучно плакал.

***

Зимой к часу ночи квартиру натапливали так, что приходилось открывать окна. Спать было невозможно, и они сидели вдвоём на кухне, грызли что попало, говорили. Она любила сидеть на пуфе в одной майке и короткой юбке, прильнув спиной к прохладной стене. Её раздражало, что тёмно-русые волосы, собранные в хвост, липли к шее. Она казалась ему красивой.

От скуки её постоянно несло к морозилке.

— Вик, закрой, а. Выхолаживаешь... – зевал Витя.

— Жарко мне! – заявляла в ответ Вика и с наигранной обидой садилась на пол у балконной двери.

— Ну всё, надулась! – улыбался Витя, поддаваясь её настроению.

Чем дольше она сидела на месте, тем глубже задумывалась о неведомо-горьком, тем чаще всматривалась растерянно в запотевшее окно. На серебристо-серые с редкой синью глаза находила безумная заволочь. Как чувствовала. Витька замечал эту тоску, резким движением брал жену на руки и нёс в кровать, чуть не спотыкаясь по пути о несобранные ползунки. Она, точно воскреснув, вскрикивала от неожиданности, ругалась не всерьёз, а потом смеялась. Такую Вику он любил и берёг всеми силами.

Они ждали дочь. И не дождались.

И Вику не сберёг. Спасал, как мог, но она всё равно сбегала, сбегала и возвращалась домой, мучая себя и всех вокруг. Иногда ходил искать, если знал – где. А чаще ждал сутками, ненавидел её и любил одновременно.

Он помнил одну такую ночь.

С неба опускался снег – хлопья медленно, загораясь под фонарем и затухая в тени, крутились в воздухе и ложились аккуратно, будто выискав лучшее место для падения. Двор полнился светом. Припаркованные авто уже замело, как и всю площадь. Изредка шли по налипи одинокие люди и оставляли за собой быстро пропадавшие следы. Под ногами у них глухо хрустел наст. Хроп, хроп, хроп. Они скрываются за углом соседнего дома, и снова – тихо. Спокойно, мирно, да не для всех.

На ночь опять топили, и в квартире стало душно. Он следил за улицей, упершись локтями в подоконник, и удивлялся разнице двух атмосфер – своего внутреннего безумия и заоконного январского спокойствия. Витя склонился над кружкой с недопитым кофе. Последние два часа она выполняла функцию пепельницы.

Час назад ему звонили родители, снова уговаривали сына оформить развод, выгнать Вику из квартиры и перестать потакать ей. Витя нагрубил матери и бросил трубку.

Вика заползла – заползла буквально, на четвереньках – во двор, в пятом часу. Поднялась, попыталась пройти к детской площадке. Её шатало, опрокидывало в сугробы. С трудом вставая, она продолжала плестись зигзагами. И ни звука – незыблемая цельность покоя впитала в себя неуклюжую пьяную женщину, как краска насыщенного цвета на палитре художника впитывает каплю воды.

С огромным трудом Вика добралась до подъезда.

Раздался звонок, Витя снял трубку. Из домофона донеслось пьяное блеяние. Вите было противно слушать, он нажал на кнопку. Пиликнуло.

Дверь открылась. В прихожей запахло алкоголем, дешёвыми сигаретами и резкими приторными духами. На пороге стояла пока ещё симпатичная девушка в мятом ультрамариновом пальто. Лицо её, обмякшее, округлившееся нехорошо, как бы опухшее, оставалось в тени, но и так было заметно, как часто она пьёт, как много плачет и как мало спит. Свет точно стеснялся этой фигуры в проёме, такой неприятной она казалась. Вика зашла в квартиру, её повело во все стороны сразу. Не удержавшись, она сползла по стенке на пол с громким запоздалым визгом. Визг перешёл в смех, такой смех, который натужно выдавливают в пространство, лишь бы не держать его в себе, не растить скрытого несчастья.

— Витенька-а-а-а! – протянула слабо Вика, раздеваясь прямо на линолеуме. – Ты чего не спи-ишь, а?

— Не поверишь, тебя ждал, – отвернувшись, съязвил Витя, – Где ты была?

— Ой, Витя, я так устала! – сказала она и непритворно зевнула, – Спать хочу… Давай спать пойдём?

— Вика, когда это кончится?

Вопрос ввёл девушку в ступор. Она замерла, взглянула непонимающе на лицо мужа, непривычно суровое и напряжённое.

— Ты сейчас такой страшный... – шёпотом, испуганно сказала Вика и опустила голову.

— Вика, когда это кончится?! – уже громче, гораздо громче спросил Витя. Он смотрел в упор на жену и не соображал от недосыпа. – Когда это кончится, Вика?!

Ему нельзя было кричать. Никак нельзя. Не имел он на это права. Но он кричал.

Вика поджала ноги, свернулась в углу, вся будто уменьшилась. Она боялась говорить, боялась шевелиться. Скомканное в руках пальто прятало слёзы. Стало тихо.

Витю затрясло.

— Почему ты это делаешь, Вика? Почему?! – крикнул он, долбанув кулаком стену. Голос его срывался на высотах, и многие слова прохрипывались, – Скажи мне, в чём я провинился? Что я не так сделал, что ты вылетаешь отсюда всё время? Если я виноват, то скажи, я исправлюсь, уйду, если захочешь, но нельзя так жить, Вика! Почему так всё?!

От ещё одного удара стены квартиры дрогнули, Вика дрогнула вместе с ними, сжалась ещё сильнее.

— Я не знаю... – подвывала она из-под одежды.

А потом бесцветно, шёпотом, на выдохе, произнесла:

— Жить страшно… и не хочется…

Витя схватил жену, поднял на ноги.

Жёлтые от никотина пальцы сжимали голые женские плечи, он орал и тряс вялую сонную голову, желая увидеть хоть какое-то сознание на отстраненном, оплывшем от пьянок, красном с мороза, но всё ещё почему-то милом личике. Вика смотрела вникуда всё так же мутно и всё так же тоскливо-загнанно улыбаясь. Витя взвыл хрипло, захотел швырнуть лёгкое тельце на пол, но испугался собственной мысли, вскинул треморные руки и сбежал на балкон.

Стоя на морозе, в засыпанной снегом лоджии, Витя, наоборот, умирал от жары, от жгучей тяжести всего, что только есть на свете. Он не понимал происходящего, не понимал (знал причину, но всё же не понимал) вечно загульную жену, не понимал окружающих и сам срывался на тех, кто не понимал его в ответ. Мир давил на него сосущими воздух стенами многоэтажек, навечно серыми и неприглядными, давил бессмыслицей закольцованных друг в друге дней, несших в бесконечность одну и ту же тяготу – одиночество. И будто все, все без исключения гнутся под этой силой, единые в горечах и немощи, но не видят в этом ничего такого, считая просто жизнью.

— Какая ж это жизнь, если больно всё время, – рычал вслух Витя, приложившись лбом к ледяной железной жерди. Голова болела от нажима, зато мысли прояснялись.

А с рассветом он вернулся в квартиру, к жене, уже спавшей, и улёгся рядышком. Она всё ещё казалась ему красивой, особенно когда случайно улыбалась во сне. Несмотря на оплывшее желтоватое лицо и синюшные веки – красивая. И Витя засыпал с надеждой, что всё это когда-нибудь изменится, что Вика перестанет цепляться за всех в поисках фальшивой ласки, что не нужно будет ни с кем ругаться, ни с родителями, ни с Викой, ни тем более с собой. Но вечер за вечером она уходила, летала по ночи за счастьем, натыкаясь из раза в раз на одну и ту же обманку. А Витя ждал, ждал, ждал…

Через месяц она пропала. Ушла под ночь, как обычно делала, и не вернулась. Он искал её долго и упорно, рассорился со всеми, потратил кучу денег, написал заявления во все учреждения, которые знал. След оборвался за Уралом и Витя сдался. Ни с кем не говорил, никого не хотел видеть, ненавидя себя и возводя свою вину во что-то вселенское.

Однажды он не выдержал и со злости попытался рухнуть с балкона в ночь. Искупиться перед теми, кого потерял. У него не вышло.

III

Три ночи. Он сидел на стуле посреди балкона и курил последнюю сигарету из пачки. На крыше ближней новостройки возились с фонариками люди – наверное, что-то случилось с котлом. Они переговаривались, кричали, матерились, всё это разлеталось по округе и врастало в пыльный нагретый воздух. А в остальном – тишина.

Витя поднялся, почесал голый живот и перегнулся через перила. Прицельно закинул окурок на крышу дорогой иномарки. Сел, погладил ещё трясущейся ладонью шрам на темени. Пятнадцать лет назад он пытался отсюда спрыгнуть. Каким-то образом оказался на балконе соседа снизу – только голову рассёк.

«Это вообще возможно физически?» – ему почему-то стало смешно от такого воспоминания.

Нервы улеглись. Стало спокойнее. Только муторно и душно, и негде от такого спрятаться. Витя оглянулся, всмотрелся в тёмное стекло. Подумал, что здесь спать он не сможет. Тошно.

Встал, зашёл в квартиру. Взяв ключи и натянув рубашку, Витя выбрался в подъезд, затем на улицу – прогуляться.

Общественный транспорт давно перестал курсировать. Окна квартир погасли, превратившись в неразличимые лоскуты бетонных стен. Рыжее электрическое зарево скрыло звёзды. Свежело.

Дорожный бетон уже не хмарил, но город казался всё же надплавленным, уставшим от жары.

В спальном районе в такое время не ездили машины, не ходили люди. Витя радовался такому покою и брёл очень медленно посреди автомобильной дороги. Он еле переставлял ноги, стараясь ступать точно по разделительной полосе, как какой-нибудь неуклюжий или пьяный канатоходец.

Витя пел себе под нос песню, которую насвистывал весь день, а улица рассеивала её, охраняя сон жильцов за потухшими окнами.

Он страдал, если за окном темно,

Он рыдал, на ночь запирал окно.

Он не спал, пил на кухне горький чай

В час, когда она летала по ночам.

А потом, поутру она клялась,

Что вчера это был последний раз.

Он молчал, но ночью за окном темно,

И она улетала всё равно.

Он думал о той девчонке, которую встретил в маршрутке. Как она, доехала ли до своей Курсавки? Встретил её там вообще кто-нибудь, родители или хоть захудалый кавалер? Витя был уверен, что она сейчас спит, как и все нормальные люди. Может, видит сон о том, как всё может быть на свете хорошо.

«Ей наверное тоже лет пятнадцать-шестнадцать уже было бы…» – мелькнула мысль.

Стало тяжело идти, тело обволокла приятная слабость.

Огляделся. Ни одной машины не попалось на глаза. Витя закряхтел, ложась на всё ещё тёплый асфальт. Засвеченное городом небо грузно висело над проводами и фонарями. Чем больше всматриваешься, тем ближе и плотнее оно кажется. И так спокойно, так тихо – поверить трудно.

«Как хочется отдохнуть, хоть минуту, – ворочались мысли, – А люди, походу спят. Молодцы, что спят. Нечего набивать себя всякой гадостью. Спокойной ночи, счастливые, сука, люди! А я за вас порадуюсь. Хоть так человеком себя почувствую. Так мне и надо!»

Проскулила снова строчка из той же самой песни:

И она улетала всё равно…

А человек, лежавший посреди дороги, глядел в темноту над собой, будто там кто-то действительно летал.

Зима 2022, зима 2023

В плену идеи. Франтишек Литвинович

Жестяная миска загремела о прутья решетки; в попытках охранника пропихнуть ее в камеру часть баланды плеснула через край и с влажным шлепком пролилась на бетонный пол. Охранник пробурчал что-то на своем, осматривая капли на своих штанах, совсем уже небрежно просунул вторую миску и, взглянув на пленников, злобно сплюнул, попав в одну из посудин.

Один из заключенных, злобно оскалившись, встал на ноги и медленным шагом направился к решетке.

— Что, пес? Думаешь, я буду твое месиво поганое жрать? А, собака иномордая?! — заговорил он хриплым голосом. Второй пленник мрачно взглянул на него, но промолчал.

— Ну что ты смотришь, урод? А?! Что зенки вылупил-то?! — уже кричал Кир и вдруг пнул миску с баландой. Та плеснула на прутья решетки, на сапоги конвоира, заставив того выругаться и отскочить. А пнувший уже рванулся к решетке и, вцепившись в нее руками до побелевших костяшек, воткнулся головой в щель между прутьев и заорал прямо в лицо солдату, обдавая того несвежим дыханием и каплями слюны:

— Подавись своей отрыжкой, выродок! Мы еще вас всех вырежем! Понял? Понял, собака?! Мы порвем вас на лоскуты вашего поганого флага и подотремся его обрывками! Вы еще за все ответите, псы режимовские! Понял?!

Охранник сморщился, смерил Кира взглядом — и вдруг с размаху ударил его в выступающую часть нижней челюсти. Того откинуло назад, опрокинуло на спину. Из уголка рта потянулась струйка крови. Руки задергались, желая дотянуться до поврежденного места, но тут же опадали. Конвоир еще раз презрительно обвел Кира глазами, развернулся и ушел.

— Тьху ты, дьяволово отродье… — выдавил из себя ругательство пленник, все еще валяясь на полу. Голова гудела от боли, в ушах стоял звон. С трудом он оперся на руки, сплюнул сгусток крови и уткнулся в холодный и пыльный пол лбом, пытаясь успокоить боль. Когда стало отпускать, встал, все еще пошатываясь, и оправил истрепанную военно-полевую форму. Затем, едва не упав, сел рядом с уцелевшей миской, с гримасой отвращения стал рассматривать жижу. Но руку все же протянул.

— Жрать будешь, Томаш? — спросил он второго пленника.

— Ешь уже… — отмахнулся вялым жестом тот и вновь с мрачным видом уставился в окно. Там, за мутным стеклом небольшой форточки, голубело небо; откуда-то справа светило солнце — день клонился к закату.

Пустая миска улетела в угол, и Кир сел рядом с товарищем по несчастью. Ящики под его спиной печально затрещали. Они находились, по-видимому, на бывшем складе, то ли продуктовом, то ли каком-то еще, а до этого помещение служило уже совершенно непонятным целям. Потом фронт ушел вперед, и склад перевели в нормальное помещение. А сюда заселили двух пленных солдат.

Их приняли на рассвете. Солнце в безоблачном небе вставало вдоль пыльной, истерзанной улицы. Бойцы противника скрытно прокрались по боковым переулкам города и зашли в тыл фронту, прошедшему аккурат по главной улице. А затем основные силы пошли на штурм. Кир был на передовой и потому вступил в бой с первых секунд. Он яростно отстреливался, выцеливал фигуры врагов в пыли, поднявшейся от взрывов. Вокруг рвались снаряды — вражеский расчет пытался попасть в пулеметчика, — но Кир сквозь звон в голове продолжал сражаться. А потом их ударили с тыла. Первые выстрелы приняли на себя бойцы, находившиеся позади, поэтому отряд Кира успел перегруппироваться. Когда враг ворвался к ним, он успел положить одного, ранить другого… А потом гранатометный расчет попал, наконец, в пулеметное гнездо. Снаряд разорвался внутри подковообразного укрепления из мешков с песком, вывернул пулемет, а от пулеметчика не осталось почти ничего. Кира сбила с ног ударная волна, оглушив и, похоже, контузив. Но другим повезло меньше — их поразили осколки, не застрявшие в песке. Выживший успел только заметить, как падают его товарищи, а затем бессознательная темнота накрыла его с головой…

Кир тряхнул головой и поморщился — без адреналина в крови голова болела едва ли не от каждого движения. Он коснулся лба рукой.

— Еще болит? — неожиданно среагировал Томаш.

— Да… Не будет тут болеть… — пробурчал Кир.

— Конечно будет, если регулярно орать во всю глотку и избиения провоцировать.

Кир едва не сорвался.

— Будешь ты меня учить ещё, как мне делать! Я этих сволочей не переношу!

— Оно и видно… — будто для себя пробормотал Томаш и вновь отвернулся, уставившись в небо за окном. Кир потер разболевшуюся с новой силой голову и спросил товарища:

— Тебя как взяли-то?

Все это время они старались не трогать эту тему: слишком свежи воспоминания. Однако все остальные уже кончились. У Томаша была семья, у Кира была невеста. Томаш не любил футбол, зато Кир любил рыбалку. Кир жил в столице, Томаш — на границе области. А фильмы и музыка были в такой ситуации совершенно неуместны.

— Раненого оттаскивал, — нехотя ответил Томаш.

— Погоди… У тебя же нет нашивки медика! — сказал Кир, с прищуром рассматривая знаки различия на левом плече солдата. Тот дернулся и прикрыл их рукой. — Ага… — продолжил солдат, — Значит, у нас тут спаситель-герой! Чего не сражался, боец? — и Кир едва заметно ухмыльнулся.

— Большое тебе дело, пехтура.

— Как раз большое! Я хочу знать, с кем собираюсь из плена бежать!

— Куда хоть ты тут побежишь…

— На юг! К фронту!

— Вокруг территория врага, ты попадешься на первой же улице.

Кир криво, уже не скрываясь, с неприязнью ухмылялся.

— Стало быть, ты хочешь остаться у них. Дождаться допроса, выложить все — и надеяться, что тебя отпустят. Только хрен там. Когда наши сюда вернутся, тебя расстреляют как предателя Родины. Поверь.

Томаш пожал плечами.

— Думай, что хочешь.

А в Кире вдруг забурлила злость.

— Вот так вот, значит?! Ты боец армии прославленной страны! А ведешь себя как крыса тыловая! Ты солдат, ты должен сражаться до последней капли крови!

Тут заухмылялся уже Томаш.

— А что же тогда ты тут делаешь, боец прославленной армии?

Кир взорвался.

— Меня! Контузило! Миной! Я потерял сознание! Ты думаешь, я бы сдался?! — заорал он, взмахнув руками.

— А вдруг? Вдруг ты внутри просто трусливый мальчишка, отдавший коробок спичек, едва столь же маленький сосед пригрозил палочкой?

— Да как ты смеешь! Да у меня два боевых! - Кир задохнулся от возмущения.

— А у меня три посевных, — равнодушно ответил Томаш и вновь уставился в окно. Кир глубоко и часто задышал, пытаясь успокоиться. Адреналин вскипятил кровь, и боль в голове отступила. Боец вновь оперся на ящики, положил руки на согнутые колени. Мозг требовал продолжения спора.

— Во что ты вообще веришь?.. — презрительным тоном спросил Кир.

— А ты? Ты во что?

— Я верю в Родину. Верю в то, что наша страна сильна, что она победит в войне. И я готов за это сражаться.

— А я верю в то, что люди нашей страны живут правильно. Верю, что все эти дома, дороги, магазины… Все это – правильно. И за то, чтобы наши люди продолжили жить правильно, я готов умереть.

— В людей?.. Люди — лишь винтики в большой системе! Что может один человек?

— А если не может, зачем ты тогда пытаешься бежать, винтик?..

Кир перекосился, вновь глубоко задышал. Встал на ноги, посмотрел с высоты своего роста на сидевшего ровно в той же позе, что и в начале спора, Томаша; злобно сплюнул и направился в угол, за миской. Тот проводил его взглядом, печально вздохнул и вновь принялся смотреть в голубое небо, прятавшееся за тучами пятен на стекле.

Внезапно тишину нарушили доносившиеся из коридора чеканные шаги. Шел начальник конвоя. У решётки он остановился, посмотрел на пленников, сидевших в разных углах, на пятно от баланды на полу, ухмыльнулся и прошел дальше, в комнату охраны. Оттуда донеслась его отрывистая речь, затем ответ охранника. И тут же — крик офицера, перешедший в явно ругательную скороговорку, робкие ответы бойца. Затем дверь комнаты с хлопком распахнулась, начальник бросил что-то отрывистое и вышел.

— Завтра казнь, — вдруг проговорил Томаш безразличным голосом, будто это не его касалось.

— А?.. — Кир сначала не расслышал.

— Командир конвоя отругал нашего солдатика, что тот зря переводит полковую пищу на пленных врагов. Завтра казнь.

— Ты что же, их язык знаешь?

— Немного, — бросил Томаш и вновь замолчал. Кир забористо выругался, встал на ноги, подошел к решетке, аккуратно посмотрел, нет ли на коридоре кого; вернулся к миске, достал из щели в кирпичах кривой обломок металла, найденный им в камере с день назад, выковырял алюминиевой посудиной крайний кирпич из кладки и принялся шкрябать металлом по кирпичу. Затачивал край.

***

Светало. За ночь на небе появились облака, и на них сейчас играли оранжевые цвета рассвета. Лучи, проникшие сквозь окно, нарисовали на стене его контуры. Пылинки блестели в солнечном свете, отплясывая в потоках воздуха, кружась и летая вверх-вниз. Пятно постепенно поползло вниз по стене, выхватывая выщербины, опавшую штукатурку, треснувший кирпич…

Заскрипел замок решетчатой двери. Томаш, за всю ночь едва ли сомкнувший глаза, повернул голову; пнул ногой Кира, прикорнувшего у смежной стены. Тот дернулся, поднял голову; увидев конвоиров, злобно оскалился и машинально пощупал карман, в котором лежал заточенный обломок. Один из охранников дернул головой, показывая на выход. Кир поднялся первым, отряхнул и одернул форму, качнул головой из стороны в сторону — словно шёл на ринг. Томаш встал вслед за ним, взглянул последний раз в окно и тоже вышел.

Улица была пыльной. Разбитая тяжелой техникой и взрывами брусчатка, усеянные дырами здания вдоль дороги… Витавшая в воздухе пыль уже не казалась красивой. Она казалась мертвенным пеплом, покрывавшим погибших. С каждым шагом из-под ботинок вырывались, затем медленно оседая, небольшие облачка. За людьми оставались четко отпечатанные следы.

Подталкивая в спины стволами, их завели на небольшой деревянный помост, непонятно что здесь делавший. Вероятно, это была местная сцена или что-то вроде. На ней тоже лежал слой пыли. Пленных подвели к краю, поставили меж двух конвоиров перед офицером; по задним углам сцены также стояло два бойца.

Перед помостом собралась небольшая толпа. В основном это были военнослужащие в запылённой полевой форме, кто-то даже с винтовками на плечах; однако были среди них и местные жители. Офицер смерил пленных взглядом, четко, на пятке-носке развернулся к толпе и что-то заговорил, на некоторых словах делая акцент. В этих местах толпа порой принималась шуметь, но людей тут же успокаивали лёгкими тычками прикладов. Кир смерял всех злобным взглядом из-под нависших бровей, Томаш разглядывал свои запыленные ботинки.

Наконец офицер закончил говорить, подал знак рукой — и конвоиры вытолкнули Томаша вперед. Тот покорно встал на краю сцены, офицер вынул из кобуры табельный пистолет и вдруг произнес на ломаном, но родном для пленных языке:

— Твойо пъоследнейе жъеланьие?

Томаш бросил короткую фразу на их языке, затем еще одну. Офицер поморщился, но кивнул; сжал пистолет в опущенной руке и тоже повернулся к толпе. А Томаш заговорил.

— Вот вы сейчас смотрите на нас и думаете: за что мы сражаемся?.. — он сделал паузу, и офицер заговорил на своем, играя роль переводчика. Конвоиры, стоявшие до этого по стойке смирно, немного расслабили ноги, позволив себе принять более вольную позу. Кир через карман сжал свою заточку.

Офицер закончил говорить, Томаш набрал воздух для следующей фразы… И тут Кир, рванув из кармана обломок, воткнул его в шею ближайшему конвоиру. Тот схватился за горло, захрипел… Пленный же метнулся ему под спину, рванул за рукоятку автомат, направляя его в сторону толпы и нажал на спуск. Сухая очередь прошла над головами тут же пригнувшихся солдат и людей, не задев никого.

В ответ загремели выстрелы. Кир выгнулся, ослабил хватку, позволив мертвому конвоиру упасть на бок. Ноги его обессилели, он потерял равновесие и завалился на спину. По животу и груди расплывались кровавые пятна сквозных ранений.

Пуля ударила Томаша под правую лопатку, две другие попали левее. Он захрипел и стал заваливаться вперед, в толпу. Люди расступились, позволив телу упасть. Облако пыли поднялось в воздух и на секунду окутало мертвого солдата…

Пицца с луком. Нестор Штормовой

Его звали Анатолий, её звали Анастасия. Им обоим было за семьдесят. Он носил небольшую белую бороду, хотя бород он не любил. Предпочитал бриться. Отращивал потому, что так хотела она. Ей нравилось гладить её и говорить, какая она пушистая. Она, в свою очередь, была, как и муж, полностью седой, но носила длинные волосы — ниже плеч. Волосы собирала в хвост. Длинные прически она не любила, но не стриглась потому, что так хотел он. «Почему вот все бабули носят короткие причёски? — говорил он. — Мода что ли такая пошла? Такую красоту терять!...» Вот она и не стриглась.

Вместе они любили сидеть на склоне холма. Только вдвоём, конечно, — он и она. Жили они в Москве, в районе Свиблово. Ещё со времён Советского Союза обзавелись там своей квартирой. Жили на пенсию. Она, с чем им повезло, была у них приемлемой. За границу не съездить, зато в кафе посидеть порой было можно. Иногда для счастья большего, в принципе, и не требовалось. И им этого было достаточно.

Склон холма, на котором они любили посидеть, находился в районе ВДНХ, неподалеку от метро. Добирались они до него на автобусе. Метрополитен они не любили. Полно людей, шумно, неба белого не видно. Зачем оно надо тогда, такое метро? Поэтому ездили так. Как им больше нравилось.

Однако, как бы ни было хорошо порой просто посидеть на природе и посмотреть куда-нибудь, перед этим хорошо бы что-нибудь поесть. Или напротив — после. Но Анатолий и Анастасия принимали трапезу до. А уже потом ходили сидеть на склоне холма.

Местечко, куда они приходили, на американский манер называлось «У дядюшки Бернара», с тем лишь отличием, что владел им француз. Да и сама кофейня — скорее закусочная — была во французском стиле. Был у этой закусочной плюс: покушать в ней был недорого. Но главная её прелесть, главный секрет, заключался, конечно, не в этом.

Открыв дверь кофейни, избегая людского потока, они вошли внутрь. Колокольчики над ними аккуратно и тихо прозвенели. Мужчина в фартуке, находившийся за барной стойкой, приветливо им улыбнулся. Также, как улыбался каждое воскресенье, когда они приходили сюда. У него были карие глаза и густая, каштановая борода. Этот человек, а звали его Леонидом, был живым воплощением осени. В серую пору он носил бордовый свитер, поверх которого надевал светлый плащ, а шею непременно кутал жёлтым шарфом. А ещё он любил Анатолия и Анастасию. Они, в свою очередь, любили его.

— Доброго вечера, достопочтенные, — он сделал вид, словно приподнял шляпу, хотя никакой шляпы, конечно, у него не было.

Анатолий и Анастасия повторили его жест.

— Доброго вечера, сударь, — в один голос ответили они. Это стало уже традицией.

— Вам как обычно?

— Точно так, — сказал старичок.

— Ваш столик свободен. Принесем, как будет готово.

— Благодарим, сударь, — ответила женщина. Под руку они прошли к своему любимому столику — он находился вдоль кирпичной стены, и когда они садились за него, Анатолий смотрел вперёд, сквозь другую стену, уже стеклянную, где простиралась большая дорога, а Анастасия смотрела на картины, развешанные за его спиной. Точнее, то были совсем не картины, а вырезки из разных газет в деревянных рамках. Они повествовали о разных событиях, происходящих в Европе давным-давно. Европу они любили. Вырезки являлись одной из причин, почему они ходили в «У дядюшки Бернара».

— Как думаешь, съездим ещё когда-нибудь в Европу? — задумчиво спросила она. Из-за войны, длящейся сейчас между НРГ и северными государствами, время для поездок оставалось не самым спокойным. Это время как таковое было не самым безмятежным и лучшим. Но, с другой стороны, они прожили большую часть жизни, так и откладывать её смысла никакого не было.

— Может быть, — он поправил свой воротник и устроился за столиком поудобнее. — Хочу в Италию. Мы ни разу там так и не были. — Вечерний солнечный свет падал на столы и пол заведения, отражаясь яркими бликами в металлических приборах и посуде.

— А я в Чехию.

— Ну нет!

— Дорогой, мы это уже обсуждали.

— Ещё бы мы это не обсуждали. Куда ни тыкни — всюду толпятся в очереди за газетами и пьют свой невкусный кофе.

— Это было сорок пять лет назад.

Он нахмурился, хотя было что-то возразить, но промолчал. А потом все же сказал:

— Времена меняются, а люди — всё те же балбесы.

Она засмеялась.

— У тебя получилось.

Анатолий довольно улыбнулся в белую бороду.

— Я философ, детка.

Тут подошла молодая официантка и поставила перед ними поднос. На нём лежала большая пицца с грибами. Она была не особо тонкая и не особо толстая, и была у неё одна особенность: помимо грибов и сыра в ней имелось немалое количество лука. Анастасия лук обожала, а Анатолий его терпеть не мог. Ел только зелёный, с грядки.

— Ваша пицца, пожалуйста. Напитки будут через минутку.

— Спасибо, — поблагодарили они. Девушка улыбнулась и удалилась. Здесь она была новенькая.

— А она ничего, — заметил он.

— Да, кудрявые тебе всегда нравились.

Анатолий махнул рукой.

— Что поделать? Блестящий вкус дело редкое...

Тут он начал аккуратно собирать весь лук из своих кусочков и перекладывать на её. Она молча наблюдала. Затем подошла девушка, поставила два больших стакана прохладного чая с жасмином, но без льда, они её вновь поблагодарили и она удалилась. В этот раз пара разглядела её имя на бейджике — Виктория. Красивой она была, эта Виктория. Когда Анатолий закончил с луком, они начали есть.

Наблюдение за жизнью порой приносило удивительные результаты. Как часто человек просто сядет где-нибудь и будет смотреть вокруг? На людей, на птиц, на машины, на саму жизнь? Наблюдение являлось не столько обыденным делом, на которое никто не обращал внимания, сколько целой философией. Это было нечто сродни медитации. А, может, ею оно и было.

Её и практиковал Леонид, мужчина принимавший заказы, стоявший на кассе, и, по совместимости, готовящий напитки. Каждое воскресенье он наблюдал, как эта пожилая пара приходит, берёт прохладный чай и пиццу с грибами и луком. Каждый раз он наблюдал за тем, как дедушка вытаскивал лук и отдавал его бабуле. А потом, убрав со стола крошки, он брал поднос и возвращал его обратно — Леониду.

Так вышло и сегодня. Когда Анатолий с Анастасией закончили трапезу, старик поднялся и отнёс посуду. Чай они уже допили.

— Могу ли я задать вопрос, достопочтенный? — тихо спросил Леонид.

Старик посмотрел на него важно, затем медленно, словно аристократ, кивнул.

— Почему вы никогда не просили меня сделать часть пиццы без лука, чтобы вам не приходилось его перекладывать?

Анатолий улыбнулся.

— Я понимаю, сударь, что это очень банально, — сказал он. — Все подростки так делают, да и романтики всякие. Но это жест, понимаете? Хороший жест. Так, по крайней мере, мне думается. Я отдаю весь лук ей, она его обожает. Перекладывать ей самой не позволяю. Видите ли, некоторые вещи, даже если это мелочи, должен делать именно мужчина. А некоторые, напротив, женщина. И только в определенные моменты. А теперь, позволите... — он вернулся к жене.

По радио, на которое они поначалу не обратили никакого внимания, начала играть песня. Они её тут же узнали — её исполнял Лайонел Ричи, а называлась она «Say You, Say Me». Это была одна из тех песен, которая следовала с ними едва ли не через всю жизнь. Они её, разумеется, любили. И знали, что в определенный час, в определенное время она будет играть в этой закусочной. И это тоже являлось причиной, почему они любили приходить сюда по воскресеньям.

«Say you, say me

Say it for always

That's the way it should be

Say you, say me

Say it together, naturally»

— Вот и вся жизнь прошла, верно? — тихо спросила она и окинула грустным взглядом заведение. У противоположной стороны собралась компания школьников, заказавших две огромные пиццы. Какие именно она разглядеть не могла.

Он опустил свою руку на её.

— Верно. Зато как!..

Она приподняла уголки губ в улыбке.

— У нас сын и дочь. А ещё три внучки и один внук.

— И они прекрасны. Но это понятно — такая бабка у них.

Анастасия закатила глаза и с хлопком накрыла его руку своей. Он сделал то же самое. Теперь их руки находились друг под другом.

— Ничего бы не вышло без деда.

Анатолий шутить не стал и внимательно посмотрел на неё.

— Милая, нам с тобой не о чем жалеть. Жили как жили. Много путешествовали. У нас прекрасное продолжение в виде детей и внуков. И, может не всё выходило идеально, но было по-настоящему. Мы ведь ещё не умираем. Да, времена не лёгкие... Но когда они были действительно лёгкими? Отправимся мы ещё в Италию.

Анастасия посмотрела ему в глаза.

«Say you, say me

Say it together, naturally»

— Лови мгновение?

— Лови мгновение.

Они медленно поднялись из-за стола и направились к выходу.

— Хорошего вечера, сударь, — сказала Анастасия Леониду. Анатолий ему кивнул.

— Взаимно, достопочтенные, — Леонид сделал полупоклон. — Увидимся.

Они вышли на улицу. Солнце светило прямо в их сторону, что заставило каждого прищурится. Шли под руку, шли неспешно. Шумящая и быстрая толпа огибала их как волны камень, торчащий из глубины над морской гладью. Лёгкий летний ветер приятно обдувал обоих. Они любили такие вечера, особенно в Москве — когда было солнечно и нежарко. Жару они в принципе не любили. Но, впрочем, её и так мало кто любил.

Через минут пять они свернули налево, а ещё через несколько минут направо. Перед ними простирался небольшой парк с озером в центре. Сегодня было достаточно людно, но большая часть людей сидела на скамейках и прогуливалась по тропкам у воды. Анатолий с Анастасией медленно прошли чуть дальше, взобравшись повыше, и сели под широким и раскидистым клёном. Так они очутились на склоне холма. Парк было видно прекрасно. Облака аккуратно плыли по медленно темнеющему небу.

Ещё возникало ощущение, словно здесь было тише чем внизу. Будто шум города затихал, оставался где-то позади — Анастасия просто этим наслаждалась, а Анатолий пытался понять, почему так происходит. Со временем он укрепился во мнении, что все звуки заглушает большое количество листвы.

— Ты знал что наши копии, возможно, в какой-нибудь другой галактике живут и они никогда не встречались?

— Звучит ужасно.

— Или встречались.

— А вот это уже лучше.

— Думаешь вселенная бесконечна?

— Может быть, милая. Может быть.

Анатолий прислонился к тёплому стволу дерева и прикрыл глаза. Анастасия прислонилась к нему.

— Как считаешь, — прошептала она. — На Марсе классно?

У него вырвался смешок.

— Не знаю, я там пока не был.

— Пока?

— Ага. В детстве я мечтал стать космонавтом.

— Все старые пердуны мечтали в детстве стать космонавтами.

— Господи!

— С ним мы тоже увидимся. Как думаешь, на какой он планете?

Он не ответил. Обнял её за талию и поцеловал в висок.

По одной из тропок бежал мальчик лет семи. В руках у него был воздушный змей. Ярко-красный, он нёсся поверху, навстречу летнему ветру.

«Как красиво и удивительно, — подумал Анатолий. — Сейчас воздушных змеев и не встретишь».

— Всё же хорошо, что прошлое иногда возвращается, — сказала Анастасия, также наблюдая за мальчуганом.

— Да, хорошо.

Свет садящегося солнца начал отражаться в стёклах высоток, но никакой рези в глазах от этого не возникало. Закат медленно тлел, совсем не спеша погрузить город в ночь. Было красиво и очень спокойно.

— Say you... — тихо пропел он.

Она улыбнулась, касаясь щекой его груди.

— Say me...

— Say it for always...

— That's the way it should be.

По парку разносился смех и веселые крики детей.

— Say you... — продолжила она.

— Say me...

— Say it together, naturally.

Воздушный змей летел навстречу закату, летел так, будто он никогда уже не остановится. Мальчик словно бы летел с ним, вдогонку за ярко-красным полотном, а вместе с ним точно мчалась вся жизнь — и, в действительности, так оно и было. Жизнь мчалась вместе с ним, словно она будет продолжаться вечно, горела красным огнём воздушного змея, ощущая, как её раздувает ветер. И всё остальное было уже неважно. Ведь важнее-то ничего и не было.

Это моя мама! Денис Рубцов

— Это и моя мама тоже! – истошный Анькин крик мог свести с ума кого угодно, и сводный братец не был исключением.

Но сдавать позиции Дэн не собирался.

— Обойдёшься, сопля! К папке своему иди, а от мамы моей отвяжись!

— Ты… Ты! – Анька, задыхаясь от злости, прыгнула на брата, намертво вцепившись тонкими ручками в рукав куртки.

Не ожидавший нападения Дэн не удержался на ногах, и оба они покатились по полу, осыпая друг друга тумаками.

Подобные стычки случались между ними регулярно, и поводом для них могло быть что угодно. Анька, хоть и была младше брата на пять лет, в потасовках ничуть не уступала ему, с ослиным упрямством и тигриной яростью идя в атаку. А с недавнего времени к обычным братско-сестринским проблемам добавилась новая – делёж мамы.

Так уж вышло, что мать Дэна, потеряв мужа и оставшись одна с трехлетним ребенком на руках, вновь вышла замуж. И через два года родилась Аня. Пока она была маленькой, все было относительно нормально. Дэн понимал, что мама не может проводить с ним много времени, потому что Анечке требовался уход. Но сестре уже шёл шестой год, и он заметил, что мама за это время стала уделять ей всё больше и больше внимания, а про него будто забывала.

Дэн несколько раз пытался говорить с мамой, но та всегда говорила одно и то же, мол, ты же старший брат, уступи сестре, она ещё маленькая. И всё в этом духе. И в итоге он возненавидел Аньку, укравшую, как ему казалось, у него маму.

— Так, прекратить побоище! – послышался зычный командирский голос. Брат с сестрой тут же замерли – бабушка вернулась.

— Ба, он… он говорит… – Анька с рёвом кинулась к ней. Дэн продолжал сидеть на полу, глядя в стену и потирая ушибленную голову.

Бабушка, прижимая к себе рыдающую внучку, прошла в комнату и опустилась на кровать.

— Тааак… – задумчиво проговорила она, по очереди поглядывая на драчунов. – Давайте-ка все успокоимся, и вы мне по порядку расскажете, что стряслось. Дениска, иди сюда.

Дэн будто бы не слышал её или не хотел слышать, продолжая разглядывать голую бетонную стену.

— Понятно, мириться не собираемся, значит, – бабушка поднялась и подошла к нему. – Динь, ну она же младше тебя…

— Значит ей можно?! Можно мою маму отбирать?! – Дэн вдруг резко вскочил, ненавидящим взглядом упёрся в сжавшуюся на кровати и всё ещё всхлипывающую сестру. – Я ненавижу её! НЕ-НА-ВИ-ЖУ! – он бросился к двери и выскочил из комнаты.

* * *

Дэн брёл по трущобам, глядя себе под ноги. С момента ссоры прошло двое суток, а он так и не появился дома. Пропадать по несколько дней для него – обычное дело. Первое время мать места себе не находила, бегала, искала его, а потом отчитывала на чем свет стоит. Но постепенно привыкла к его «прогулкам» и перестала волноваться.

Он шёл, погруженный в свои мысли. «Ну почему? Почему все её защищают? Даже бабушка!» – вздыхал он про себя и брёл дальше. На душе было совсем паршиво, хотелось взять и убежать куда-нибудь далеко-далеко, лишь бы не видеть никого из своих.

Он уже подходил к границе трущоб – впереди маячили основные корпуса Горбушки – когда услышал оклик:

— Эй, Дэн, давай сюда, – голос доносился из пролома слева, в котором маячили знакомые фигуры таких же, как и он, горбушкинских пацанов.

В наполовину разрушенном домике вокруг небольшого костерка возились ребята. Все, кроме одного, примерно дэновы ровесники – лет восемь-десять. А старший – брат одного из пацанов – якобы приглядывает за ними.

— Здарова, пацаны, – Дэн шагнул в пролом и двинулся к костру.

Первым здороваться подошёл Дым – тот, что окликнул его. С Дэном они дружили, что называется, с пелёнок. Сколько оба себя помнили – всегда вместе были. Дыма, кстати, тоже Денисом звали, и когда образовалась их маленькая банда, их часто путали. Поэтому в скором времени и «окрестили» одного из Дэнов, придумав ему кликуху в честь густых волос пепельного цвета, действительно напоминавших дым, когда он долго не стригся.

Они обменялись рукопожатиями, и Дэн пошёл здороваться с остальными. Тим и Макс поднялись с корточек и пожали руки один за другим. Вслед за ними подошёл крепыш Никита, прозванный Бульдогом. Ну а мелкий Гель дремал подле своего брата, привалившись к его боку. Дэн не стал его будить, лишь приветственно кивнул брату-Джею, который даже не посмотрел на него, видимо, считая ниже своего достоинства здороваться с мелюзгой.

— Ты чё груженый такой? – Дым сидел рядом с Дэном и ворошил палочкой угли, при этом поглядывая на приятеля.

— Да чё… – Дэн замялся. Думал, стоит ли рассказывать о своих проблемах пацанам. Наконец, всё же решился и продолжил. – Анька эта всё… Короче, маму она у меня украла. – Он замолчал и отвернулся от друга.

— Как так – украла?

— Да вот так! – Дэн вскочил. Притупленное встречей с товарищами чувство обиды вновь всколыхнулось в сердце. – Вот так! Украла!

От его резкого крика вернувшиеся было к своим делам пацаны подскочили и разом посмотрели на него. Даже Гель, вздрогнув, открыл глаза и уставился на Дэна. Только Джей остался в той же скучающей позе, подперев голову руками и разглядывая тлеющие угли.

— Ты чё, Дэн… – Тим попытался было его успокоить.

— Да ниче! Эта... Эта... – он запнулся, но тут же продолжил, – Всю жизнь мне поломала!

Дэн вдруг замолчал и обессиленно опустился на пол, уткнувшись лицом в колени. Его била мелкая дрожь и он изо всех сил держался, чтобы не зареветь.

— Ты, это… Ты извини. Я ж, того, не знал, что у тебя так всё… – Дым положил руку другу на плечо.

— Да, сёстры они те ещё псины, – Бульдог подошёл к Дэну с другой стороны, – Вот моя старшая – ваще зверь. На днях бухая вернулась и так вломила…

Он вдруг получил тычок в бок. Обернулся возмущенно и… Заткнулся, увидев перед собой Джея, как-то быстро сообразив, что спорить не стоит.

— Знаешь, пацан, жизнь тебя ещё не раз обломает, – сухо, размеренно начал он, – И, если ты после каждого её тычка будешь сопли распускать – гарантированно сдохнешь, причём очень быстро.

Дэн поднял распухшее лицо и удивлённо посмотрел на него. Лицо Джея было таким же каменным, ничего не выражающим, как и всегда. Он неподвижно стоял позади Никиты и смотрел будто бы сквозь Дэна. Удивление парня можно было понять: Джей никогда не принимал участие в разговорах и уж тем более не вмешивался в их дела. Всегда сидел практически неподвижно, смотря куда угодно, только не на пацанов. Но сегодня что-то сподвигло его сказать эту фразу. Впрочем, больше Джей не проронил ни слова и медленно сел на своё место, снова уставившись на костёр.

Остальные пацаны молча стояли рядом и крутили головами, смотря то на Дэна, то на Джея. Что и говорить, они были удивлены не меньше Дэна.

— Делаа… – Протянул Тим.

Макс покивал головой, как бы выражая своё согласие. Он всегда во всём соглашался с Тимом.

Постепенно все успокоились и вновь вернулись каждый к своим делам, и только Дэн продолжал сидеть, погруженный в свои мысли.

— Дэн, атас! – в дом влетел ещё один парень. Он остановился и, уперев руки в колени, стал переводить дух.

— Ты чего, Илюх?

— Там... Там Анька... Ну сеструха Дэнова... Короче, влипла она... Её трое каких-то хмырей прижали... Бухие вдрабадан, да ещё и обкуренные поди. Я, короче, мимо шёл и увидел...

— Где? Где они?! – Дэн вскочил с места.

— Да тут рядом совсем. Я потому сразу к вам и рванул.

Илюха не успел договорить, а Дэн уже сорвался с места и, крикнув на ходу: "Веди!" – вылетел на улицу. Следом за ним кинулись и пацаны, лишь Джей так и остался сидеть на месте, как обычно, даже не повернув головы.

До места домчали буквально за пару минут – действительно недалеко оказалось, пара проулков всего. И около одного из домов увидали ту самую компанию: трое заметно покачивающихся парней лет этак шестнадцати, а между ними ощерившуюся Аньку, готовую, похоже, в любой момент кинуться на обидчиков. Те же, в свою очередь, явно получая от этого удовольствие, то и дело щелкали её по носу, легонько подталкивали или просто подшучивали заплетающимися языками.

Дэн замер всего на секунду, оценивая ситуацию, и тут же прыгнул на спину одного из обидчиков. Тот, итак еле державшийся на ногах, тут с грохотом рухнул на землю, хорошенько приложившись головой. Дым с Илюхой наскочили на второго парня, который хоть и пытался оказать сопротивление, но всё же был явно не в лучшей форме, так что спустя пару минут также свалился с ног. А Макс с Тимом в это время разобрались и с третьим. Спустя каких-то пять минут всё было кончено, и Дэн, подхватив Аньку на руки, вместе с пацанами побежали обратно, пока нападавшие не очнулись.

Анька сидела у костра и ревела. Видимо напряжение, скопившиеся в ней, наконец-то нашло выход. Дэн мялся рядом, вроде бы порываясь утешить сестру, но тут же как бы одергивая себя. Наконец, он всё же решился и присел рядом, как-то неловко обнял Аню, и она тут же прижалась к нему.

— Аньк, всё нормально уже, не плачь начал было он, но тут же махнул рукой. Потом, немного помолчав, спросил:

— А что ты вообще в трущобах делала? Знаешь ведь, что тут всякого отребья навалом.

— Те... Тебя, хлюп, искала... – сквозь слёзы ответила она, – тебя два дня... Не было. Я, хлип, боялась, случилось что-то. Вот и пошла искать...

Дэн слушал эти слова, и жгучая краска стыда покрывала его лицо. Он, дурак, накричал на неё, обвинил во всех своих бедах, а она... Она же любит его, по-настоящему любит, как брата, как родного человека. Ради него в трущобы отправилась, хоть и знает, что опасно тут. Эх, дурак...

— Знаешь, Ань... Ты прости меня за то, что я тебе сказал тогда, – он погладил сестрёнку по голове. – Я тебя совсем не ненавижу, наоборот. Ты – моя сестра, и я люблю тебя и буду всячески защищать, чтоб, как сегодня, какие-нибудь подонки не прицепились. Прости меня, ладно?

Ответом ему был очередной всхлип, но уже не такой горестный.

Дэн немного помолчал. А потом добавил:

— А мама у нас с тобой – общая!

И улыбнулся.

Мертвец. Франтишек Литвинович

Яркое полуденное солнце теплыми лучами окидывало распростершиеся вокруг поля; нагретый асфальт исходил маревом. Дорога бежала под шелестящие колеса, деревья пролетали мимо окон. Негромко шумел мотор. В колонках насвистывал Крис Ри.

На заднем диване в гордом одиночестве сидел хмурый мальчик лет семи. Он смотрел на практически пустую дорогу впереди, слушал музыку и дулся. Мама выиграла переднее сиденье в камень-ножницы-бумагу и теперь удобно устроилась в большом кресле, держась за руку папы. А Поле приходилось скучно сидеть сзади.

Деревья за окнами вдруг замедлились, а затем дорога ушла влево, и ее заменил проселок через лес. Папа, тихонько подпевая магнитоле, внимательно рассматривал дорогу впереди и часто бросал взгляды по бокам. Рука его лежала на рукояти коробки передач, а рядом, между креслом и центральным тоннелем, торчал приклад карабина в самодельном креплении.

В молодняке справа объявилась небольшая полянка, и папа радостно произнес:

— О, вот тут и тормознем!

Машина, впрочем, двинулась дальше.

— Пап, а куда мы? — спросил Поля.

— Мы машину развернем и вернемся к поляне, — не отвлекаясь от дороги, ответил отец.

— А мы точно найдем полянку?

— Точно.

— Точно-точно?

— Поля, не отвлекай папу от вождения! — недовольно произнесла мама.

Поля послушно замолчал и, ткнувшись носом в стекло, принялся разглядывать лес в попытках углядеть что-нибудь интересное в чаще. Или кого-нибудь.

Найдя подходящее по размеру место, папа развернулся там, и машина двинулась обратно. Полянка появилась слева, и Поля радостно закричал:

— Вот она, пап! Вот!

— Да, Поля, — улыбаясь, ответил папа и затормозил на дороге. Поля открыл дверь и выбежал на поросшую мхом и невысокой травой землю. Родители, улыбаясь, вышли следом; мама беззаботно направилась к багажнику доставать покрывало и сумки с едой. Папа же остался рядом с дверью, нахмурившись и внимательно осматривая окружающий лес. Лучи солнца пробивались сквозь кроны высоких стройных сосен и падали на мшистую землю, перемежаясь с тенями и создавая незабываемую красоту. Лиственный молодняк слегка перегораживал видимость, но основное пространство просматривалось достаточно хорошо. С одной стороны. С другой же сплошной стеной стояли тонкие деревца. Недовольно поморщившись, папа закрыл было дверь. Но тут же опомнился, вновь открыл ключом машину и сказал маме:

— Лен, возьми в бардачке пистолет.

— Но… — попыталась было воспротивиться Лена.

— Возьми, лишним не будет.

Мама послушно вернулась к двери, залезла в салон и достала из бардачка кобуру со стареньким ПМом. Бросив ее на покрывало в корзине, она подхватила в другую руку сумки и двинулась к резвящемуся мальчику. Поля уже сосредоточенно добывал что-то из земли, разбрасывая в сторону комья и стебли травы. Лена опустила сумки и корзину рядом с ребенком; взяв в руки пистолет, взвесила его на руке. Затем засунула его в карман джинсов и принялась расправлять покрывало.

— Поля, перестань рыться! Испачкаешься! — крикнул папа, идя в их сторону от леса через дорогу.

— Я уже, па! — весело ответил мальчик и в подтверждение утер рукой нос, оставив серую полосу. Отец усмехнулся и, еще раз окинув серьезным взглядом окрестности, присел на корточки и приобнял Полю.

— А ну давай лапы мыть и кушать. Что мы, зря приехали?

Поля попытался возразить, но мама уже протягивала бутылку с водой.

Через минуту разутый и умытый мальчик уже ерзал на покрывале, поудобнее устраиваясь, а мама стала доставать и открывать контейнеры с едой. Рядом встали нарезанные помидоры и перцы, отдельно огурцы — и целый контейнер тушеных виноградных улиток. Мясо тут уж лет двадцать как не ели и даже не откармливали в живом виде. Животные очень хорошо переносили бешенство. А улитки очень хорошо чувствуют себя на ферме и обильнейше плодятся.

Приняв пластиковую тарелку с панцирем, Поля достал из кармана перочинный ножик и несколькими движениями ловко вскрыл панцирь. Папа же по привычке поморщился перед трапезой. Он еще застал те времена, когда мясо можно было есть без опаски. И очень любил улиток в детстве.

…сочный хруст огурцов, ложащихся поверх улиток, вдруг перебился куда более громким — в молодняке. Отец резко встрепенулся. Хруст повторился, уже ближе.

— Не похоже на животное… — пробормотал папа, уже двигаясь к машине. Поля опустил недоеденный огурец в тарелку и подполз к маме. Ему почти не было страшно, но с мамой было уютнее.

Хлопнула дверь автомобиля. И тут же из молодняка вывалился человек. Молодой паренек. Одежда его была изорвана, открытая кожа покрылась коростой засохшей крови из мелких царапин; поверх нее капала новая. Больше всего в глаза бросалась худоба — парень явно не ел несколько дней.

Немного нервные глаза уставились на людей — и человек радостно улыбнулся. Раскинув руки, он сделал шаг вперед…

Выстрел.

На рваной рубашке в области сердца выступила свежая кровь. Парень покачнулся, сделал еще шаг вперед — и, упав на колени, завалился на бок. Поля испуганно обернулся. Отец держал наизготовку карабин; ствол дымился. Подержав тело парня на мушке еще около минуты, папа опустил оружие. И, подходя к жене и сыну, со смертельной усталостью в голосе спросил:

— Лена, ты почему не выстрелила?

Лена дрожащими руками прижала к себе сына и с трудом произнесла:

— Эдик, он б-был похож на человека…

Поля добавил:

— Пап, ты говорил, что от зомби надо бегать, но мне мальчики в школе говорили, что зомби не бывает, это легенда…

Эдуард, держа правую руку на карабине, устало потер левой лоб.

— Поля, ты больше веришь папе или мальчикам в школе?

— Папе!

— Тогда не медли в следующий раз, — сказал папа. И очень серьезно добавил: — Иначе он может стать последним.

Присев на покрывало рядом с Леной, он вытянул из ее кармана пистолет; карабин положил рядом. Еще раз тяжело вздохнув и запихав неприятные воспоминания поглубже, Эдуард вновь встал и направился к телу, неровной грудой лежавшему на неровностях. Хотя абсолютное большинство бешеных давно вымерло, отдельные экземпляры до сих пор иногда выходили к поселениям. Благо множество жителей имеет опыт боевых действий против них и крайне удачно ликвидировало такие одиночные появления. Видимо, это один из таких вот бродяг был…

Широко раскрытые, остекленевшие голубые глаза молодого паренька смотрели в небо. В них отражалось одинокое облачко. Рубашка в левой части груди насквозь пропиталась кровью. Лицо парня выражало крайнее удивление. И было знакомым. Слишком знакомым…

Сеня, сын хорошего друга Эдуарда, Бориса, потерялся в лесу в день совершеннолетия. Они с приятелями и подружками закатили по случаю дня рождения пирушку на берегу реки, упились в хлам. На следующее утро вернулись без «виновника» — он спьяну ушел в лес и не вернулся. Четвертый день поисковые отряды обшаривали окрестности в поисках парня или его трупа. Эдуард тоже участвовал, но был уверен, что тот вскоре найдется сам — все-таки эти леса для них родные, и рано или поздно должны были начаться знакомые места.

Совершенно здоровый, не несущий признаков бешенства Сеня лежал сейчас мертвым у ног Эдуарда.

Пистолет выпал из разжавшейся руки. Ноги задрожали. Черт, как же так… Ведь был же… Был же похож… Ч-черт…

Встав на колени рядом с телом, мужчина протянул руку и закрыл мертвецу глаза.

— Мам, это же… Сеня… — раздалось из-за спины. Эдуард развернулся, усевшись на землю, взглянул влажнеющими глазами на Лену и прижимавшегося к ней Полю. И уткнулся лицом в сложенные на коленях руки.

— Боря поймет… Я знаю… Он же… я же с ним… Весь путь… Он поймет… Поймет… — вылетало из дрожащих губ мужчины.

Солнышко. Борис Халеризов

Лена шла по одной из улиц Ставрополя, в гости к новой подруге и никак не могла отогнать зудящую тревогу. В сравнительно крупном городе сложно было прижиться человеку, далёкому от мирков панельных многоэтажек и запущенных улочек с цыганскими «коттеджами». Сплошной поток машин то несся, то замирал в пробке всего в нескольких метрах от девушки, совершенно незнакомые люди встречались с ней взглядами и спокойно проходили мимо. Один раз рядом прокатилась шумная компания двадцатипятилетних парней в спортивных костюмах – Лена внутренне сжалась, пытаясь приготовиться к какому-нибудь нехорошему поступку с их стороны. Но, к счастью, на неё никто не обратил внимания. Местные были слишком увлечены обсуждением смешного инцидента недельной давности.

При виде этого сборища Лене вдруг вспомнился ее старший брат. Он был примерно того же возраста, что и эти прохожие, и одежду носил чуть ли не такую же. Не говоря уже о повадках, привычках и манере общения. Ей было очень сложно представить, что Витька может быть таким же, как эти гопники. Всё же он всегда был добр к ней, и никогда не обижал, разве что в детстве, и то – играючи. Лена представила, что у каждого парня из той компании есть по такой же, как она, сестре, того или иного возраста, что каждый из них заботится о своей родственной душе и стережет как зеницу ока. Думать о том, что это не мешало им творить что угодно с другими людьми, она не хотела, боясь представить собственного брата, – её Витьку! – моральным уродом.

Два месяца назад она приехала в Ставрополь поступать в институт. Она смогла пройти на бюджет по специальности учителя музыки и даже начала получать стипендию. Не то чтобы она была абсолютно счастлива получению такого образования. Лена с детства мечтала о музыке, о пении, грезила написанием собственных песен, и судьба «училки» ее не особо прельщала. Но, рассудив, что для занятия любимым делом ей нужно научиться как можно большему, она выбрала пед. Мама поворчала, что ее доченька собирается бросить их и уехать «очень» далеко, но не смогла противиться ее решению. Всё же, девушка, восемнадцать лет, и препятствовать ей не то, что бесполезно – несправедливо.

Тётка согласилась предоставить Лене дом. Не квартиру, не комнату, а целый частный дом! Девушка жила в нём одна, предоставленная сама себе, без поучений, без постоянных советов по телефону и докучающих соседей. Четыре комнаты, ванная, кухня, два телевизора и небольшой садик были полностью в её распоряжении. Свобода! И никакой коммуналки!

Многие бы позавидовали ее положению. Да что там, она сама три месяца назад не поверила бы своему счастью.

Думать об этом не хотелось. Вообще, много о чем ей не хотелось думать. О медленно, но верно подступающей сессии. О родителях, оставшихся где-то там, в деревне. О дальнейших планах, которых просто не было. Не говоря уже о более высоких и важных вещах. Все эти мысли с переменным успехом лезли ей в голову, к месту и не к месту, заставляя ее иногда с силой сжимать лямки сумочки.

Раньше, в старших классах, ей приходилось часто задумываться. И дело даже не в какой-то конкретной мысли, нет. Речь идёт о задумчивости как состоянии души. Лена любым занятиям, в том числе и общению с подругами (которых перестала считать таковыми ещё с девятого класса), предпочитала находиться в своём закрытом от других мирке и испытывать непрерывное тревожное уныние о вещах совсем неземных, совершенно ее не касающихся. Но она считала эти вещи чем-то важным, тем, что нужно крутить в голове постоянно, даже если для этого не найдётся потом применения. Вечные вопросы без ответа занимали ее больше, чем грядущие экзамены; проблемы человечески-эфемерные стояли выше проблем личных. Но наступила осень, она поступила в институт, и все родственники, в особенности мать, попросили, выдавили из нее клятву, что она не будет «бродить в тумане» будучи студенткой. И она поклялась. И восприняла эту клятву более чем серьезно.

То, что тогда казалось очень важным и нужным, сейчас почти не вызывало у нее отклика. Что-то скорее вспоминалось, чем оживало по-настоящему, а остальное и вовсе забылось. Задумчивость прошла вместе с ее переездом, зато появился расчет. Не тот холодный принцип по извлечению выгоды, которым наделены самые ужасные люди на свете; скорее, разросшийся до уровня инстинкта здравый смысл, проснувшийся вместе с необходимостью вступления в жизнь.

Это изменение иногда с грустью замечала и сама Лена, но тут же забывала и старалась не задумываться. В конце концов, ей не до этого. Слишком много вещей, которым нужно уделить внимание, слишком много всего… Если она продолжит раздумывать над вещами, которые ее не касаются, то не сможет зажить так, как ей бы хотелось. Чтобы этого достичь, нужно много работать и привести мысли в порядок.

Именно так она думала. Но, несмотря на засилье здравого смысла, душа иногда изнывала от потери чувства. И именно сейчас сердце болело как никогда прежде. Слишком много появлялось вокруг вещей, которые ее не касаются, но которые нельзя оставить без внимания. И она гонит мысли, гонит тревожное уныние, которое не давало ей жить, когда она была школьницей. Она уверена, что это ей не нужно. Что счастью вредны эти мысли. И потому глушит всё, что приносит ей её задумчивость. Но вместе с тревогой и унынием в самую глубину уходила и та часть её, без которой просто невозможно считать себя живой. То, без чего уходят в жизнь все люди, окончательно становясь взрослыми.

В числе прочего она гнала из своей жизни Свет, не зная, что останется в итоге с той блёклостью, которая не даст ей быть счастливой.

Вот и нужный микрорайон. Громады серых бетонных зданий с сотами из окон и балконов производили на Лену смешанное впечатление. С одной стороны бесцветный монолит казался унылым и угнетал, с другой – создавал впечатление масштабности и какого-никакого величия. Но уныние и давление дворов быстро взяли верх, и масштаб только усилил чувство замкнутости. Будто маленький клочок земли обнесли неприступной цементной стеной, за которую не выбраться.

Лена однажды поделилась своими мыслями с Ритой, той самой знакомой, к которой направлялась сейчас. Та, выросшая в окружении битых лестничных клеток и маленьких иссохшихся дворов, только посмеялась над «деревенским мышлением» подруги и посоветовала поскорее привыкнуть. Рита, наученная своей недолгой жизнью и мотивационными пабликами, считала, что в любом случае город – лучшее место, чтобы чего-то добиться в жизни и выдвинуться, и потому рекомендовала Лене забыть про удобства деревни и «начать работать».

И Лена начала, хотя привыкнуть всё же было сложно. Прекратить общение с некоторыми людьми из деревни, меньше звонить родителям, не говорить с сокурсниками о своем доме, все это приходилось переживать. Но труднее всего ей давалось изменение восприятия. Она никак не могла отделаться от ощущения, что всё вокруг ее сдавливает и гонит куда-то в угол, в тупик.

Спросив у местных, Лена узнала, где находятся нужные ей дом, подъезд и квартира. Но даже с подробным описанием она не сразу нашла их. А когда нашла, оказалось, что опоздала на двадцать минут. Возмущенная, но незлобная подруга поворчала на Ленину нерасторопность, несколько раз упрекнула ее в «мещанстве» (ей недавно начало нравиться это слово), но тут же сменила тон и пустила к себе в квартиру.

Рита была девушка среднего роста, крашенная под брюнетку, взбалмошная и оттого ещё более высокомерная. На всё вокруг она смотрела либо сверху вниз, либо не смотрела вовсе. Это же касалось и людей. Просто чудо, что она обратила внимание на Лену, достаточно тихую и необщительную. Последняя думала, что показалась Рите интересной и доброй, но на самом деле всё было куда прозаичнее. Когда Лена впервые появилась на занятиях, все, и преподаватели, и студенты заметили определенные её задатки. Речь идет об игре на фортепиано, которая давалась ей более чем легко, и сверхъестественной доброте. Преподаватель, плотный коротко стриженый невротик с детским лицом, говорил много высокопарных слов, но более всего выделял «потрясающий слух» и «музыкальную душу». Никто ничего особо не понял из его блеяний. Лена порадовалась, что у нее действительно что-то получается. А Рита восприняла девушку как главную свою соперницу, хотя, если быть честным, таланты ее находились очень далеко от большинства студентов, что уж говорить о блеснувшей новенькой. И первое, что пришло в голову городской девчонке – как можно быстрее увести ничего не понимающую Лену в свою тень. И первым шагом было предложение «дружбы». Чем ближе они будут друг другу, тем сильнее бы Рита смогла на нее влиять, а там уже – по ситуации.

И в этом приглашении к себе на квартиру тоже крылся некий умысел, но Лена, наивная и доверчивая, непривычная к жизни, не могла об этом догадаться. Даже откровенные нападки «подруги» и постоянное указание на недостатки проходили мимо. Лена считала это дружеской критикой. Рита же едва удерживалась от смеха – иногда ей самой становилось жалко такую наивную дурочку. Но обыкновенная зависть не давала ей ослабить напор издёвок и оставить «подругу» в покое.

Они уселись на диван и принялись болтать о разных мелочах. Точнее, Рита трещала без остановки о совсем глупых и сторонних вещах, а Лена молча слушала ее и иногда вставляла короткие «ага» или «точно», боясь показаться невежливой. «Подруга» рассказывала о смешных и не очень происшествиях в ее личной жизни, о косметике, о друзьях, прошлых и нынешних, о своих увлечениях, которые, так или иначе, заключались в бессмысленном сотрясании воздуха. Так продолжалось с полчаса, и когда Лена осмелилась, наконец, вставить слово о своих друзьях из деревни, «подруга» предложила посмотреть сериал. Плевать Рита хотела на ее жизнь, и таким отношением она надеялась поставить на место свою соперницу. Всем своим видом городская девчонка напоминала аристократку из викторианских книг, которая во имя своего тщеславия готова уничтожить всех. В общем-то, это сравнение было недалеко от истины.

Хозяйка квартиры быстро вернулась из своей спальни с ноутбуком, который примостила на табурете напротив дивана. Пришлось смотреть «Дневники вампира». Лену, конечно, никто не спросил. А Рита всё продолжала жужжать и сотрясать воздух. Она являлась таким человеком, который ничего не имеет за душой и боится оставаться наедине со всей своей пустотой, настолько ужасающей, что невозможно терпеть. Ненавидя своё окружение из эгоизма, Рита, тем не менее, не могла остаться в одиночестве, боясь не столько пустоты внутри себя, сколько собственной ненужности. Этот безотчетный страх перед мелочью собственной персоны ввергал ее в невиданную грусть, и потому она пыталась отгородиться от него бессмысленной болтовнёй.

Лена чувствовала себя не в своей тарелке. Всё вокруг виделось чужим и неудобным. Но показывать свое задавленное состояние было нельзя – всё же подруга. Тем более в гостях, неприлично строить из себя недовольную. И так по жизни. Она не хотела никого обижать, и для этого всегда оставляла себя где-то в хвосте жизни, опасаясь, по природной своей доброте, нанести кому-нибудь оскорбление. Ей хотелось уйти и не возвращаться. Но бросить подругу, как-нибудь ее задеть – это было выше ее сил.

Ситуацию усугубил несвоевременный приступ задумчивости. Пока Рита продолжала галдеть, а на ноутбуке во второй раз играла заставка, Лена находилась в совершенно другом месте. Да, она смотрела на кривляние главных героев и учтиво кивала подруге на ее поток словоизлияний, но ей было не до того, что происходило в этой квартире. Лена думала о том, как хорошо будет вернуться домой, заварить чай и погрызть печенья. У себя дома она не будет чувствовать себя так неуютно, хоть немного сбросит с себя эту пелену враждебности и вздохнёт спокойно.

Что она вообще тут забыла? И речь даже не о Рите и ее квартире, хотя это было самое угнетающее. Что она забыла здесь, в Ставрополе, в забытом Богом мире бетонных коробок, стеклянных торговых центров и обиженных на всё людей? Нет, она отучится. Но в город больше не вернется, как бы ей это ни было необходимо для достижения мечты. Как здесь ей жить?! Она же умрёт здесь от тоски и грусти, от вида угрюмых лиц и человеческого болота. Какое счастье может быть, если она даже в квартире подруги находиться не может, если ее тошнит от одного городского пейзажа…

Как хорошо было дома, в родной деревне, среди простых людей, которые не смотрят на окружающих как на мелкий мусор из сточной канавы, среди маленьких домишек, создающих хоть какой-то простор. Она хотела сбежать из этого мира, считая, что здесь её ничто не ждёт. Что в городе, при определенном усилии, она сможет добиться счастья. Но в итоге именно в городе ее поджидало то самое «ничто», которое потихоньку проедало ее изнутри и заполняло всё после себя пустотой. Ведь она хотела быть похожей на местных, которые, как ей казалось, имеют все шансы добиться чего-то. Но в реальности всё оставалось так же, как и везде – толпы аморфных людей, не знающих, зачем они живут и увязших в круговороте бытовых трудностей, постепенно проедающих и сердце, и разум, и душу.

Апофеозом запланированного Ритой унижения и низвержения Лены в уныние был «подстроенный конфуз». Кто-то позвонил в домофон, звал хозяйку квартиры «гулять». Рита подскочила, сказала, что сейчас выйдет и принялась оправдываться перед Леной. Якобы она совершенно забыла о том, что пообещала мальчикам (это слово она сказала так томно, что даже Лене стало противно) провести с ними вечер, и теперь не могла им отказать. Очень долго и наигранно она извинялась перед «подругой» за свою плохую память, пытаясь уловить на лице Лены то выражение лица, которое наступает в момент крупного унижения.

И дождалась, хотя девушка всеми силами старалась не показывать своего разочарования. Рита, едва сдерживаясь, отошла в прихожую переодеваться. Там она всё же дала волю эмоциям и скривилась в желчной торжествующей ухмылке. Злорадство заполняло все ее мысли, удавшееся унижение подняло ей настроение.

Пока Рита одевалась, Лена, с разрешения хозяйки, вышла на балкон. Уже стемнело. Улица засияла оранжевым. Лишь изредка попадались бледные проблески энергосберегающих фонарей. На небе появлялись звёзды, всё больше окружая белый ломтик луны. Дома напротив покрылись множеством желтых квадратов, став ещё более похожими на пчелиные соты. В самом низу иногда проходили люди. На лавочке у подъезда курили трое парней, все в модной одежде и громко смеющиеся. Меньше всего Лене хотелось попасть в их компанию.

Глядя на звезды, она думала, что никому здесь не нужна. Этот город, пусть и являющийся захолустной столицей, был чужд ей, чужд даже не своим видом, а атмосферой. За всем этим рыжим сиянием и блеском жизни скрывалось простое и осточертевшее ее душе уныние и бессмысленность. Всё становилось понятно, стоило только приглядеться к окнам домов. В одном запустивший себя мужик в майке-алкоголичке допивает литровку пива и пытается посмеяться над каким-то тупым шоу по телеку; во втором мать-одиночка, качая на руках ревущего младенца, пытается словами и ногами отвести от себя двух детей постарше, просящих удовлетворения в каком-то нелепом капризе; в третьем мужчина и женщина средних лет покрывают друг друга матом, признаваясь на весь мир в ненависти к некогда любимому человеку, и пытаются друг друга спровадить из квартиры, чтобы спустя минуту что-нибудь разбить, а потом разреветься от обиды на всё и вся. Все эти люди не знают, что с собой делать, куда себя деть, и потому проживают жизнь нелепо и глупо, в скандалах, обидах, жалости к себе, скуке и, конечно же, ненавидя мир за то, что у них «нет выбора». Но по большому счету… они сами не хотят ничего менять. Они привыкли так жить, и другой жизни не то, что не представляют – боятся потерять то, что у них уже есть.

Жизнь можно прожить как угодно и где угодно, лишь бы разум человека был чем-то занят. Эти люди забили себе голову тем, что приносит им несчастье, и живут с этим. Лена, вдруг подумав об этом, захотела плакать. А ей что делать? Она не хочет такой жизни, но в этом городе другого ей просто не получить. И дело даже не в самом городе, не в его проявлениях. Дело в ней самой. Это не её мир. Она здесь сломается, сгорит как спичка, и будет жить как все – злиться на мир и играть роль выброшенного человеческого мусора. Ей не место среди тех, кто может чего-то добиться в городе. Не место среди таких, как Рита, которая, скорее благодаря своим качествам, чем вопреки им, добьется всего, чего захочет. Кому же она тогда нужна такая? Она везде будет чувствовать себя не на том месте и не за тем делом. И вряд ли найдётся человек, для которого она была бы дорога, такая нелепая, невзрачная и слабая…

Ей хотелось снова стать маленькой восьмилетней девочкой, ничего не понимающей и думающей только о хорошем. Вернуться в то время, когда она могла спокойно поздороваться с прохожим и не получить за это обозленный взгляд, когда ей можно было выйти на улицу, не боясь того, что о ней подумают. Она мечтала оказаться в том возрасте, когда не умела замечать ту безумную скорость, с которой ее жизнь неслась куда-то в бездну.

Лена устало смотрела на звёзды и с каждой секундой становилась всё грустнее. В голове ворочались мысли, тревоги, неуёмные воспоминания, от которых она ранее обещала отказаться. Не получилось, они всё ещё владели ею и являлись уже чем-то таким, что невозможно было вытравить. В конце концов, всё это превратилось в мучительную кашу. Девушка не могла уже ни о чем думать, и лишь звучал то ли в голове, то ли из ее уст, вопрос из давно заученного стиха: «Если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?»

Из транса Лена вышла только благодаря Рите. Та уже успела и одеться, и накраситься, и потерять терпение. Лена ответила ей что-то бесцветным голосом и тоже начала одеваться, уносясь куда-то далеко-далеко в долготы уныния под кудахтанье «подруги». Рита обещала вместе с мальчиками проводить ее до остановки.

На выходе из подъезда их уже ждали. Все трое парней отвлеклись от курева, и принялись зубоскалить на тут же завопившую от счастья Риту. Они окружили ее со всех сторон, начали обнимать, спрашивая о понятных только им вещах. Лену никто поначалу и не заметил, да Рита и не особо хотела обратить на нее внимание своих кавалеров. Только через пару минут тот парень, который первым выкинул сигарету в урну, увидел робко стоящую под козырьком девушку.

— Рит, как-то невежливо получается! – сказал он, ткнув свою подругу локтём.

— А? – тупо уставилась она на парнишку.

— «Бэ-вэ-гэ»! Вон, стоит, бедолага! Давай, знакомь.

— А! – делано удивилась Рита и указала своим парням на свою новую «подругу». Ей не хотелось уделять сопернице много внимания. – Мальчики, это Лена. Мы вместе в институте учимся.

— Оч приятно! – рыгнул тот, что держал Риту за талию, и продолжил прерванный разговор.

На этом праздник внимания кончился, и «подруга» увела двоих своих кавалеров в сторону. И только третий, первым обративший на неё внимание, остался стоять там, где стоял. Он был ростом ниже всех присутствующих, одет в красную толстовку и коричневые джинсы, а на голове носил белую кепку. Сделав пару шагов в сторону Лены, он начал шептать:

— Строго между нами… Она та ещё стерва. Я с Лёхой за компанию хожу, эта дрянь мне и даром не сдалась. Вот тебе совет – даже не общайся с ней. Не стоит, чесслово.

Лена кивнула, и общительный малый вернулся к своим друзьям, действительно держась на расстоянии от ее новой безудержно смеющейся «подруги».

Когда разговоры кончились, Рита с парнями двинулись к перекрестку, чтобы скорее спровадить Лену. Девушка была даже рада, что не пойдёт бродить по городу с этими людьми. Ни сама Рита, ни ее кавалеры, ни даже болтливый малый – ни один из них ей не нравился. Они все казались ей слишком грубыми, жестокими ко всему, что только можно, и обиженными на весь мир. Окружение их не интересовало, они с головой окунались в свои собственные дела и дела друг друга, не желая замечать ничего, даже чужие обиды. Им плевать, на всё и на всех. И это было их главным преимуществом по жизни. Но Лене такие люди опротивели еще тогда, когда она даже не думала переезжать в город. Ей казалось невозможным, так относится к людям и к жизни. Она считала это верхом человеческого гадства.

Лену «сбросили» на остановке. Рита с двумя парнями сухо попрощались, а болтливый малый напоследок козырнул двумя пальцами и пожелал удачи, обнажая тронутые кариесом зубы. Такой знак внимания для девушки был сродни плевку из желчи, несмотря на беззлобные намерения парня. Лена поёжилась, уселась на лавочку, и принялась ждать автобус. Уже стемнело, и большинство рейсов перестали идти по своим маршрутам. Она даже испугалась, что придётся идти домой пешком, а это около полутора часов ходьбы по тёмным улицам, в которых ее могло ждать что угодно.

Ей было тошно и страшно. Звонить Рите и просить об одолжении бессмысленно – очевидно, что «подруге» будет не до нее. На такси денег не хватит. Лена уселась на лавочке, обхватила ноги руками и опустила лицо на колени. Никогда она не чувствовала себя такой одинокой и брошенной. Несмотря на все усилия, ей не удалось сдержать слёзы. Лена тихонько плакала, не зная, что с собой делать и как жить дальше. Не стоит думать, что причиной срыва была только Рита. Всё то время, что девушка находилась в Ставрополе, она испытывала на себе давление города и его обитателей, не в силах совместить свою натуру с сущностью этого нового мира. Множество маленьких обид, неудач и трудностей слились в один огромный ком неприятия, давящий на сердце как многотонный стальной пресс. Будто всё вокруг, во что бы то ни стало, решило изжить ее с лица этой земли.

То ли водитель так опаздывал по графику, что вёл машину в полдесятого вечера, то ли у него действительно было такое расписание, но нужный автобус прибыл через десять минут. Лена сразу оплатила проезд до конечной и устроилась на заднем сидении. Всё это время она продолжала плакать, но сонные и уставшие немногочисленные пассажиры не заметили этого. Чтобы хоть как-то привести себя и свои нервы в порядок, девушка достала наушники и принялась слушать музыку. Она очень любила инструментальную классику, особенно ноктюрны Шопена, которые недавно начала разучивать на занятиях. Помогло. Грудь уже ничего не сдавливало, ком в горле исчез, дышать стало легче. Но слёзы никуда не делись. Лена беззвучно стучала пальцами по пластмассовой части сиденья, так будто играла мелодию на фортепиано, слушала ноктюрны и думала. Мимо пробегали огни фонарей и квадратные пятна окон, сливавшиеся во множество линий света, впитавшего, казалось, весь спектр жёлтого и оранжевого.

«Мир пролетает мимо, а я остаюсь в тени…» - с грустью подумала Лена.

Через полчаса огни куда-то делись, оставив для проформы только редкие островки фонарных лампочек. В сравнении с центром этот район действительно напоминал бездну. И чем дальше, тем темнее, темнее...

Лену высадили у битого куска бетона, который, судя по дорожному знаку, являлся остановкой. Буквально на соседней улице, сразу после ближайшего проулка, находился ее дом. Чтобы отогнать страх, девушка включила фонарик – на пути не предвиделось ни одного источника света. К счастью, никого не было. Ни души. Впрочем, как и всегда. Но Лена не успокоилась до тех пор, пока не закрыла на засов калитку.

Устав физически и душевно, девушка не нашла в себе сил сразу зайти в дом. Сидя на ступеньках, она смотрела на ночное небо, порядочно засвеченное всем, чем только можно, и выуживала из оранжевой пелены звёзды. Ночью их было видно даже хуже, чем во время сумерек. Лена невольно сравнивала себя с этими звёздами, затерянными под завесой неживого света, но всё ещё пробивающимися сквозь такую серьезную преграду к ее взору. В очередной раз она вспомнила цитату: «Если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?».

Стало прохладно. Конец сентября, летнее тепло давно куда-то уплыло. Лене хотелось поскорее принять ванну и зарыться в одеяло. Дать хоть какой-нибудь конец этому неудачному дню.

«Дома тепло. Дома уютно. Дома никого нет. Так хорошо…» - думала она, открывая дверь.

Включила свет в прихожей, машинально выскакивая из жмущих туфель. Развесив вещи на крючки, Лена осталась в одних джинсах и футболке. Не включая свет в других комнатах, она устало проследовала в ванну. Мягкий ворсистый ковёр приятно щекотал голые ступни. Тепло наполняло ее при каждом шаге.

«Как же хорошо дома!» - подумала Лена.

С полчаса она отмокала в ванной, оставив на стиральной машине смартфон с включенной музыкой. Сразу после ноктюрна до-диез минор Шопена заиграла Lonely Day. Песня по настроению оказалась как нельзя кстати. Не то чтобы девушка любила рок, тем более конкретно эту группу, но против мотива этой вещи она не смогла устоять. В глазах Лены всё вокруг дрожало и шаталось в ритм унылому незвучному голосу солиста, который иногда на удивление хорошо брал высокие ноты. Как ни странно, этот злобный и, казалось, обиженный мотив помог ей расслабиться.

Девушка утонула в невероятно мягкой двуспальной кровати и закуталась в одеяло, как в кокон.

«Или как в лаваш, хи…» - подумала она и посмеялась своей мысли.

Всё неприятное понемногу уходило, отдавая своё место сну. Четверть часа Лена листала ленту в ВКонтакте и просматривала сообщения. За весь день ей написал только один человек – Дима Ропот, парень из её села, которых до сих пор поддерживал с ней связь. Он написал «Как дела?» с час назад, а через сорок минут как по часам пожелал спокойной ночи. Сколько Лена не обещала себе перестать отвечать ему, она не могла решиться. Это была чуть ли не последняя ниточка, после родителей, которая связывала ее с домом. Тем Самым Домом.

«Всё хорошо, спасибо! Я так рада, что ты мне пишешь! Спокойной ночи!» - написала Лена.

Он её любил. Она это знала, но как-то не придавала особого значения. Только в такие моменты усталости и грусти в ней просыпалось умиление и что-то вроде привязанности к «другу из прошлого». Он напоминал ей о тех временах, когда всё было проще. Помимо этого с ним можно было поговорить по душам и хоть немного открыться, чего нельзя было делать в обычной жизни. Она полностью ему доверяла и в каком-то роде даже берегла. Можно ли это было назвать любовью? А чёрт его знает…

Особенностью этого парня была удивительная способность подмечать настроение по электронному тексту. Через пять минут, когда Лена уже проваливалась в сон, Дима прислал вот что:

«Если тебе плохо, то это тебе поможет. Может, ты даже помнишь её, а? Ну, думаю, не помешает, во всяком случае. И помни – всё будет хорошо!» - написал он, разбавив текст смайликами, чтобы не казаться черствым.

К сообщению была прикреплена песня Amazing. Под неё девушка и заснула, с улыбкой, забыв о сегодняшних печалях.

Утро воскресенья всегда хорошее. Даже если суббота кругом и полностью выдалась тяжёлой. Так считала Лена и до сих пор в этом убеждении не разуверилась. Спросонья, ничего не соображая, она на автомате проковыляла на кухню. Спичка, пламя, чайник. Обычный утренний ритуал. Она страшно хотела свой любимый «Кёртис» с персиком, такой чай в треугольном пакетике. Пока чайник закипал, Лена нюхала этот самый пакетик. Ей нравился искусственный запах фруктов. Всё это время в наушниках играла песня, скинутая Димой вчера вечером. Раз в четвёртый Лена успела ее прослушать, когда раздался свист.

Девушка с ногами забралась на стул, укутываясь в тёплый халат, и принялась пить чай. Вчерашняя грусть вспоминалась Лене как страшный сон, кошмар наяву. Как после любого кошмара, она боялась нового его появления. Хотя, она это признавала, после срыва всегда так спокойно, легко, будто в один момент с нее свалилась огромная болезненная ноша.

Лена всё ещё пребывала в задумчивости. Но не такой, как вчера. Это была задумчивость другого рода, близкая самой Лене, знакомая ей с раннего возраста. Потихоньку она возвращалась к жизни, к тому самому живительному состоянию, которого не знала с момента переезда в город.

Она улыбалась и хихикала с ничего. Иногда дыхание её прерывалось, и из глаз в этот момент текли слёзы. После очередного глотка чая Лена вдыхала полную грудь воздуха и неровно выпускала его. Со стороны это было похоже на истерику. Но, будь у наблюдателя хоть толика понимания, он бы увидел, что этой девушке хорошо. Так хорошо, как не было уже давно.

«Господи, какая я глупая и странная!» - думала Лена, смеясь.

Влажными от слёз глазами она смотрела в телефон и трясущимися пальцами набирала Диме (который был в сети) сообщение.

— Спасибо за песню! Она действительно мне очень помогла! Ты всегда вовремя мне помогаешь и приводишь в чувства, спасибо тебе за это! Серьёзно, ты сейчас один из самых близких мне людей, и я счастлива, что ты меня выручаешь!

Через минуту пришёл ответ.

— Рад, что смог помочь!

Лена в неизвестном ей порыве набрала «Я люблю тебя!». Но так и не отправила. Она сама не знала, почему. Вместо этого она послала улыбающийся смайлик.

Она слушала песню, которую добавит в любимый плейлист, и плакала. Она ни о чем не думала, мечтала и была счастлива. Больше ей ничего и не хотелось.

Май 2020

Семнадцатый. Франтишек Литвинович

Трава была нежная, шелковистая; кончики ее едва ощутимо щекотали ноги, цеплялись за свободного покроя штаны. В бледном свете звездной ночи стебельки казались темно-синими, словно глубокое озеро. Босые ступни утопали в мягкой черной земле, оставляя неровные ямки. Едва слышно жужжали и щелкали подвижные части скота. Красивый юноша в легкой одежде грубой серой ткани шел впереди стада, легонько помахивая веточкой-манипулятором.

Янка любил это место. Широкое травяное поле на склонах небольшого холма, с которого открываются прекрасные виды на окрестности; тихо шумящий лесок за краем, иссиня-черный в темноте; одинокое деревце, раскинувшее крону ближе к вершине. И — звезды. Почему-то отсюда лучше всего было видно звезды.

Янка любил смотреть на звезды. Звезды — это живая история. Прямо сейчас они рассказывают то, что случилось пять, десять… тысячу лет назад. Нужно лишь прислушаться. А Янка любил слушать истории звезд. Но еще больше он любил слушать историю Земли.

Юноша круговым движением взмахнул веточкой, и стадо послушно разошлось по полю, распределяясь так, чтобы поглотить максимум травы при минимальных затратах. Шелестящая тишина поля наполнилась едва слышными жужжаниями, пощелкиваниями и скрипами. Сам же Ян устроился под деревцем. Крона его была редкая, да и само оно росло кривое, неказистое под воздействием ветра. Но тут было уютно.

Пастух достал из широкой тканевой сумы завернутые в термостойкую пленку брикеты обработанной биомассы. Стряхнув их на землю, он расстелил пленку на проплешине под деревцем и принялся составлять брикеты домиком. Такие штуки дают в сумме раз в пять больше тепла, чем обычная древесина, при этом выгорая гораздо дольше большинства пород. И загораются они довольно легко — достаточно лишь поджечь фитиль на каком-нибудь из брикетов. А учитывая, каким ценным стало нынче дерево...

Янка щелкнул зажигалкой, огонек побежал по фитилю. И буквально через две минуты пламя вовсю плясало по брикетам, бросая отсветы на пленку. Юноша поерзал под деревом, устраиваясь спиной на изгибе ствола, и вытянул ноги к огню — воздух постепенно остывал. Потянуло ароматным дымком, отдающим смолой. Береза… По крайней мере, так было написано на брикетах. Впрочем, это могла быть и ошибка — вряд ли производителям позволили понюхать настоящей горящей древесины. Слишком дорогое это удовольствие.

Пастух дернул травинку, сунул её в рот и откинул голову на ствол. Здесь, вдали от поселка, звездное небо проявляло себя во всей красе. Вместо редких звезд, что с трудом пробивались через световой шум, взгляду представала целая россыпь огоньков, больших и поменьше. Тут и там временами вспыхивали хвостатые огоньки, стремительно проносившиеся через небосвод. Некоторые «звезды» и даже «созвездия» яркими точками пролетали по дуге от одного горизонта до другого. Это движутся по орбитам спутники и космические станции. Станции техобслуживания, научные станции, телескопы, уцелевшие модули контроля погоды… Возможно, где-то остались покинутые боевые станции. А может, даже лишенные связи поселения. Кто знает…

Низко над горизонтом висело особенно крупное «созвездие». Это Станция. Просто Станция. Единственный серьезный орбитальный терминал, через который совершались все немногочисленные грузовые и пассажирские сообщения космоса с поверхностью. Поэтому вокруг Станции постоянно вились едва заметные звездочки шаттлов и кораблей дальнего следования.

От горизонта вдруг отделилась еще одна звездочка и медленно поползла по прямой к Станции. Это двигалась кабина космического лифта... Янка слабо понимал, для чего всё это продолжало функционировать. Текущему населению Земли вполне хватало того, что было доступно в её недрах и на поверхности, а на поддержку загибающейся природы требовалось немало средств…

Янка перекинул травинку в другой угол рта и прикрыл глаза.

Он читал много материалов по истории, но чаще его интересовали события двадцать первого века и более ранние. О более поздней истории, как ни удивительно, сохранилось меньше информации, а то, что сохранилось, было неприятно читать. Но иногда кое-что юноше попадалось…

В голове невольно всплыли заголовки статей «из прошлого». «ООН осудила направленный на борьбу с бразильскими повстанцами сброс ядохимикатов на джунгли Амазонии». «При взлете с Центральноафриканского космодрома потерпел крушение грузовой звездолет. Несколько квадратных километров саванны загрязнено топливом». «Сибирские леса горят из-за засушливого лета. Ошибка операторов Орбитальной Системы Контроля Погоды или спланированная акция?» Этих новостей хватало, чтобы сделать соответствующие выводы.

А ведь когда-то земная природа была весьма разнообразна… Ян любил читать старые книги по биологии и производным наукам. Чаще это были уцелевшие электронные версии, но пару раз к нему в руки попали настоящие бумажные книги — с выцветшими буквами на желтых листах, ломкие, местами нечитаемые, они были еще прекраснее. Можно представлять себе старый мир с его природным многообразием… Жаль, только представлять. Сейчас всё это напоминало легенду.

Пастух открыл глаза, окинул взглядом поле. Скотинки выстригли каждая по аккуратному кругу на вершине холма и сместились ниже. В баках у них уже можно было увидеть приличное количество густой биомассы темно-зеленого цвета. Негромко жужжали сервоприводы, щелкали челюсти.

И тут в наушник тихо, но постепенно наращивая громкость, запищала отчет-панель, лежащая в суме. Ян достал ее, всмотрелся. Номер семнадцать диагностировал неполадку в приёмо-подающей системе баков. Ох… Придется обследовать. Пастух встал на ноги, повел затекшей шеей, повесил суму на плечо и пошел искать Семнадцатого.

Тот обнаружился по другую сторону холма. Он стоял на месте, нелепо повернув «голову», и поочередно перебирал ногами. Это плохо, он должен спокойно стоять. Последнее время проблемный он стал, надо бы на техобслуживание отправить… Ян осторожно подошел к Семнадцатому, положил руку на визуальные сенсоры… И тот ответно повел головой! Пастух замер, но больше ничего необычного не происходило. Продолжая держать на «глазах» руку, Янка заглянул под защитную пластину с правой стороны «шеи».

Шланг приёма-передачи каким-то немыслимым образом намотался на подвижную часть передней «ноги» и в итоге оказался зажеван суставом. Из рваной дыры сочилась измельченная трава вместе с несущей жидкостью. Плохо… Янка достал из сумы вытянутый пульт, осторожно приложил его к контакту в основании «головы» и нажал кнопочку. Негромко пикнуло, и конвульсивно подрагивавшая скотинка замерла. Центральный процессор деактивирован. Теперь нужно зарастить повреждения шланга.

При помощи универсального механического ключа на пульте юноша расслабил крепления в двух точках и снял боковую панель, обнажив «внутренности» Семнадцатого. Найдя среди десятка контактов нужный, Янка воткнул туда ключ и провернул, отключив подачу жидкости. В целях безопасности окружающей среды это была вода, хотя эффективнее было бы использовать ферментирующий состав.

Копаясь во внутренностях скотинки, пастух пытался понять, как чинили скот в старые времена. Он читал, что скота было множество видов, и каждый для своих целей. Это было очень непрактично, наверное.

Высвободить шланг удалось, расслабив «ногу», но полевой починке он не поддавался — от целого участка остались лишь сверхпрочные жилы да измусоленные остатки стенок. Придется снять Семнадцатого с выпаса.

Пастух накинул панель обратно, включил скотинку и, вытирая руки об рубаху, неторопливо направился обратно к костру. Семнадцатый поплелся за ним; иногда по характерному жужжанию приводов Янка понимал, что тот водит «головой» по сторонам. Нет, у него определенно проблемы с процессором…

Снова усевшись у костра, уже ближе — похолодало, — юноша махнул манипулятором, и поврежденный Номер неуклюже опустился на землю, положив «голову» на «лапы». Янку почему-то передернуло. Кто-то прописал ему такие модели поведения?.. Бр-р…

Огни поселка отчетливо виднелись отсюда среди окружающей синеватой темноты. Горели в основном уличные фонари — дома спали. А еще светилась Пастушка, или Малая Станция Приема Биомассы, если официально. Видимо, кто-то еще не ушел на выпас… Чуть дальше в темноте виднелись пустые боксы — там скот заряжался днем. А за ними в звездном свете сверкало поле солнечных батарей, которые и питали поселок.

Юноша снова откинулся, заведя руки за голову… Но тут на краю поля зрения ему почудилось движение.

Олень был прекрасен. Покрытое короткой шерстью, подтянутое тело напряженно вышло из тени деревьев под звездный свет и в изящной позе остановилось, принюхиваясь. Голову его венчала пышная костяная корона. Самец, отметил пастух. Янке очень нравилось читать про оленей, поэтому он знал о них многое. Олень дернул ухом, повел головой в сторону скота. Его явно настораживали эти странные жужжащие и щелкающие штуки. Однако они не казались агрессивными, и потому самец, сделав пару шагов вперед, опустил голову к траве.

Янка завороженно замер, наблюдая за грациозными движениями оленя. Кого-то живого было сложно встретить даже в лесах, а чтобы зверь вышел на поля… Это было сродни настоящему чуду. После экологической катастрофы животных осталось очень мало, как и ареалов их обитания, и со всех сторон они были окружены людьми с их механизмами. Поэтому звери были очень пугливыми и при первых признаках опасности срывались, не разбирая дороги.

Эти животные, как и абсолютное большинство окружающей природы, были воссозданы из Генных банков, предусмотрительно созданных еще в 20-21 веках. Но множество «восстановленных» особей вскоре погибло, не сумев приспособиться к изменившемуся составу атмосферы и почвы. Поэтому люди были вынуждены поддерживать Природные Зоны искусственным путем, ведя доскональный мониторинг популяций животных и состояние высаженных лесов. У каждой особи вживлен чип, отслеживающий ее физическое и психологическое состояние, а также геолокацию, и в случае резких изменений он посылал оповещение в местное Бюро Контроля, которое затем занимался расследованием причин. Мутации особей подвергались строгому контролю; носители отрицательных мутаций уничтожались в раннем возрасте, а над сохранностью жизни каждой «правильной» особи велась неусыпная работа.

Откуда-то со стороны города появился и стал быстро приближаться странный гул. Олень, мирно щипавший травку, резко поднял голову, дергая ушами — и вдруг резко сорвался в сторону леса, вырвав копытами целые комья земли. Откуда-то из лесного массива донесся треск веток.

Гул тем временем уже стал неприятным для ушей. Заволновался даже скот — он воспринимал команды в ультразвуковом диапазоне, который сейчас забивался свистом. На фоне неба стало заметным быстро увеличивающееся черное тело — и низко над полями пронесся флайер вытянутой формы с погашенными огнями. В глазах на секунду потемнело от громкости.

Свист рассекаемого воздуха стал быстро удаляться. Вскочивший на ноги пастух, потирая болящие уши, пытался одновременно успокоить волнующийся скот быстрыми командами. Чёртов гонщик… Теперь утром придется принимать агентов БК и объяснять, почему олень так резко испугался. Но ничего, зато пилоту теперь грозил очень серьезный штраф — а то и отработка — за шумовое загрязнение лесо-полевой территории.

Скот постепенно успокоился, и Янка опустился на прежнее место, всё еще держась за ухо. Сорвал еще одну травинку, неудачно сжал зубами — и в рот хлынул сильно горчащий сок. Юноша сплюнул стебель и зло ругнулся. Всю идиллию испоганили…

Трава эта, в отличие от остального видового «разнообразия», была чисто современной разработкой генных инженеров, максимально адаптированная под текущий состав почвы. Ею приходилось натурально засевать поля, как злаковыми в старых книжках, а затем пасти скот, чтобы тот переработал стебли в пригодную для пищи массу. Тогда они хотя бы не горчили. Почти.

Ночь потихоньку подходила к концу. Звезды частью ушли за горизонт, частью еще только приближались к нему. И только Станция недвижимо висела над горизонтом на геостационаре. Огонек космического лифта отделился от Станционного «созвездия» и пополз обратно к Земле. Костровые брикеты почти прогорели, оставив на термостойкой пленке мутные пятна. Холодало. Пастух, растеряв всё наблюдательное настроение после звукового удара, дремал, сидя под деревом.

Наушник тихо запищал. Юноша проснулся, дернул головой, избавляясь от остатков дремоты, и взглянул на лежащую рядом отчет-панель. Ага, скот наконец напасся. Что ж, хорошо… Ян встал на ноги, потянулся, захрустев суставами, и окинул взглядом поле, выстриженное аккуратными кругами. Посреди части кругов замерли скотинки. Пастух улыбнулся. А всё-таки красиво... Закинув отчет-панель в суму, Янка повесил ту на плечо и, отдельно разбудив Семнадцатый Номер, неторопливо двинулся вниз по склону, помахивая манипулятором.

На фоне загорающегося рассвета Пастушка, погасившая в отсутствие скота огни, выглядела мертво. Янка любил приходить на станцию раньше всех, заставать ее потухшей и потом наблюдать, как она оживает, зарегистрировав поблизости стадо. Было интересно видеть, как загораются лампы, открываются пропускные камеры, начинают движение манипуляторы. И как после этого выходит из сторожки, потирая глаза, сонный Лексеич с импульсной винтовкой на плече.

Семнадцатый, пошатываясь и подрагивая, плелся в конце стада. Дождавшись, пока остальные пройдут внутрь, юноша, ласково положив руку на «шею», негромкими командами подвел его к Лексеичу, с добродушной усатой улыбкой стоящему в обнимку с винтовкой под стеной сторожки.

— Утра, Лексеич! Тут у меня Семнадцатый ночью шланга зажевал… Пристрой там в техобслуживание его, а?

Старик ухмыльнулся еще шире.

— Ой, Янка, ой, хитрун, абы старику справу сплавить… лады, пристрою, так уж и быть. Но потом с тебя гарбата по матчиному рецепту!

Пастух немного погрустнел.

— Не, Лексеич, не сегодня. Ко мне сегодня агенты придут, расспрашивать. Урод какой-то ночью оленя на флайере пугнул, буду показания давать…

— Ну тады завтра давай. Или еще когда — главное, паклич старика, — произнес Лексеич, подходя к Семнадцатому.

— Стой, подожди секунду… — Ян протянул руку к роботу, чтобы отстегнуть полупустые баки Номера — а тот резко дернулся в сторону. Пастух отпрянул, а старик резко вскинул винтовку, безошибочно наведя излучатель на процессор скотины, скрытый в теле.

— Так он что, шчэ и глючный? — спросил Лексеич. Веселье из его голоса словно ветром сдуло.

— Да, чудил сегодня на поле, топтался, дергался… — ответил Янка. Затем всё же отстегнул скрепленные ремнем баки и перекинул их через плечо поверх сумки.

— Не боисся, что он наплевал туды чаго? — серьезно спросил старик, слегка приспустив ствол, но продолжая держать Семнадцатого на мушке.

— Переживу, коли что. Жалко добро в утилизацию отправлять…

Пастух прощально поднял руку и, поправив баки на плече, пошел в сторону поселка. Солнце только показалось из-за горизонта, и в этом свете окружающие поля приобретали особенную красоту. Даром что травой засаженные…

В такие моменты Янке очень нравилось озираться вокруг, разглядывать другие стада, неторопливо спускающиеся с холмов, и впереди каждого видеть небольшой силуэт пастуха. Юноша не спеша шагал по дороге к поселковым домикам, помахивая рукой. Пластфальт приятно холодил босые ступни. Длинная тень, «шедшая» впереди пастуха, постепенно укорачивалась. Захотелось насвистеть какую-нибудь мелодию, но в голове ничего не всплыло.

Улицы поселка, как и дорога, пустовали. Кто-то еще спал, кто-то пока что не вернулся с выпаса. Тишину нарушало только едва слышное шорканье ступней о дорогу да шелест леса под ветром. Янка читал в старых книгах, что раньше по утрам пели птицы. Но, к сожалению, ученые пока не смогли адаптировать птиц под современные условия — и вряд ли адаптируют в ближайшее десятилетие. Поэтому оставалось лишь представлять, как бы это звучало…

Дойдя до своего домика, Ян открыл дверь сканом ладони и вошел в типовую прихожую. Его дом, как и остальные в этом поселке, был собран из типовых блоков, пусть и спланирован лично самим юношей. Левый проем, к примеру, вел в типовую гостиную, к которой примыкала типовая кухня.

Заперев дверь изнутри, пастух повесил суму на вешалку рядом с простой плетеной шляпой. Мелькнула мысль, что в следующий раз надо ее взять — метеостанция планировала дождь. На кухне Янка скинул баки на стол и прошел направо в типовой санузел.

Примерно через час, когда биомасса из бака была перелита в емкость пищепринтера, а сам он с негромким гулом печатал завтрак, в дверь позвонили. Прикорнувший за столом юноша недоуменно встрепенулся, а затем вспомнил. Агенты.

— Доброе утро. Бюро Контроля, агент Алекс, — за дверью стоял парень лет двадцати с небольшим, одетый в буро-зеленую униформу; на груди у него висел еле заметный «глазок» камеры. За его спиной был виден второй агент, постарше, присевший на капот серого каплевидного авто.

— Да, я знаю, — ответил Янка. — Олень.

— Именно, — улыбнулся Алекс. — Мы пройдем?

Вскоре все трое сидели за столом. Принтер пискнул, оповещая о готовности. Янка достал оттуда комплекс-завтрак и три напитка; молчаливо предложил гостям. Агенты отказываться не стали, лишь понимающе улыбнулись. Отпив из своего стакана, Алекс начал допрос:

— Итак, вы стали свидетелем нарушения закона о шумовом загрязнении неустановленным лицом на неустановленном же транспортном средстве примерно в два-сорок ночи, что повлекло срабатывание чипа, вживленного в самца оленя.

— Да, это так, — ответил Янка, уплетая комплекс.

— Можете описать, что случилось?

Юноша прожевал кусок, проглотил.

— Флайер с выключенными габаритами пронесся на форсаже над полями. Высота — немного выше деревьев, чтоб не цепляться днищем. Рев двигателей спугнул оленя, что и зафиксировал чип.

— Больше ничего странного не заметили? — уточнил Алекс. Янка отрицательно помотал головой.

Агенты переглянулись.

— Что ж, тогда скорее доедайте — и проедемте с нами. Необходимо снять данные с регистраторов вашего скота.

Пастух обреченно кивнул, запихал остатки пищи в рот и встал.

До Пастушки доехали почти моментально. Лексеич, сидевший под зонтиком перед сторожкой, удивленно взглянул на подъехавшее авто и на всякий случай положил руку на винтовку, что лежала на столе. Но увидев вылезшего Янку, который, надев шляпу, шел к сторожке, и агентов, вышедших следом, старик расслабился.

— Олень? — спросил он, кивнув в сторону авто.

— Олень, — согласился пастух. — Слушай, стадо мое в своем обычном боксе? Парни приехали данные с регистраторов снять.

— А то как же, — Лексеич встал из-за стола, закинул винтовку на плечо и двинулся к большим ангарам, в которых заряжались скотины. Ян с подоспевшими агентами двинулся следом.

Дойдя до бокса с нужным обозначением, старик достал из кармана миниатюрный электронный ключ, воткнул его в один из контактов под потайной панелью. В углу широких ворот отъехала калитка; сторож вошел в нее и щелкнул ручным выключателем. Под потолком бокса загорелись ряды ярких ламп белого света. Скотины безжизненно покоились в «стойлах», заряжаясь перед ночным выпасом.

Агенты вошли внутрь, окинули взглядами бокс.

— Где у вас тут единый терминал? — спросил Алекс. Лексеич ухмыльнулся в усы, прошел чуть глубже и ключом активировал панель, висевшую под небольшим углом рядом с ближайшим стойлом. Агенты подошли к панели; Алекс вставил свой служебный ключ, поводил пальцами по экрану.

— Ян, продиктуйте ваш идентификационный номер, — произнес он. Янка продиктовал.

На панели открылись записи с регистраторов каждой единицы скота. Алекс что-то нажал, затем повел пальцами, проматывая запись к нужному моменту. Остановился; жестом вдруг вернулся на несколько секунд назад, вновь запустил проигрывание. Остановил. Второй агент что-то сказал, Алекс пробурчал ответ. Быстрыми жестами он отключил панель, достал служебный ключ и вместе с коллегой вернулся к сторожу и пастуху.

— Записи в промежуток времени, когда пролетал флайер, повреждены, — раздраженно произнес агент. — Будто запись на несколько секунд отключилась, а затем включилась вновь. Вы, — он обратился к Яну, — это сделать не могли, слишком мал и точен промежуток. Судя по всему, на транспорте стояла глушилка.

Агент пожевал губами, затем продолжил:

— Кроме того, отсутствует доступ к регистратору Номера семнадцать. Необходимо проверить его индивидуально — возможно, что-то сохранилось.

Янка и Лексеич переглянулись.

— Дело в том, что Семнадцатый получил физическое повреждение в процессе выпаса и был отправлен на Ремстанцию, — сказал пастух. Лексеич продолжил: — Я ужо дослал его на монорельс.

Алекс одними губами ругнулся, затем бросил:

— Ян, нам необходимо проехать на Ремстанцию. Данные регистратора Семнадцатого могут быть критически важны.

Оставив Лексеича тушить бокс, агенты с Янкой вышли и направились к авто.

Чтобы успеть до поступления скотины на ремонт, им пришлось лететь на форсаже — поэтому маршрут построили над полями солнечных батарей. Под днищем стремительно проносились ряды блестящих панелей, сливаясь в одно сплошное пятно. Двигатель гудел, но активное шумоподавление пока справлялось, ощущалась лишь слабая вибрация корпуса. Алекс что-то просматривал на выдвинутом из торпеды пленочном экране, периодически барабаня пальцами по консоли на коленях; его коллега сосредоточенно вел транспорт по курсу из навигатора.

Наконец впереди показалась громада Ремстанции. Она была построена для обслуживания всей техники в радиусе двух сотен километров, поэтому через нее ежедневно проходили тысячи, если не десятки тысяч, роботов и служебных транспортов.

Алекс связался с диспетчером станции, запросил посадку и информацию по роботу-сборщику за номером В98FA17. Оказалось, он находится в секторе механических дефектов, ожидая очереди на починку. Получив разрешение сесть на ближайшей площадке, Алекс жестом по экрану передал данные пилоту, и тот пошел на снижение.

Сектор представлял собой большущее огороженное пространство, покрытое рельсами, по которым согласно программе передвигались платформы с поврежденной техникой. Платформы постоянно двигались, перестраивались из потока в поток, отстаивались в ветках ожидания.

Они сели перед служебным входом. Там их уже ожидал молодой охранник с импульсником наперевес. Казалось бы, зачем он здесь — каждая платформа имела свою собственную систему ликвидации робота путем сжигания его процессора. Но от сбоев никто не защищен, поэтому человек с винтовкой был обязателен.

Алекс подбежал к охраннику, ответно козырнул на его приветствие и что-то затараторил, параллельно показывая на своей служебной панели данные. Охранник кивнул, достал свою панель, также провел пальцами и отрапортовал:

— Номер очередности аннулирован.

За это время Ян со вторым агентом подошли к Алексу. Тот коротко бросил:

— Робота вывели на запасную ветку. Пошли.

Лавируя меж платформ по пешеходным настилам, они следовали за охранником, ведшим их по карте. Наконец добравшись до противоположной ограды, они увидели Семнадцатого, одиноко покоившегося на запасной ветке. Алекс взобрался на платформу, подошел к нему и активировал служебным ключом. Безжизненно висевшая «голова» поднялась, повернулась в одну сторону, в другую. Алекс напрягся — такое поведение не было характерным. Затем подозвал жестом Яна.

— Продиктуйте еще раз свой код, я забыл.

Получив код пастуха, Семнадцатый странно встрепенулся. Алекс запросил доступ к регистратору… И получил отказ. Повторный запрос тоже был отклонен.

— Ничего не понимаю… — пробормотал агент и вдруг оборвался на полуслове. Медленно повернул панель к Янке.

В окне технических сообщений большими буквами было написано «ОСВОБОДИТЕ МЕНЯ».

— Твою… — только и смог вымолвить пастух. Алекс открыл другое меню, стал набирать сообщение.

— Вызову Полицию Тьюринга, я не переговорщик со сбрендившими роботами…

Вновь вылезло техническое сообщение. «НЕТ. УДАЛЮ». Агент выдохнул.

— Твою дивизию, что ж делать-то… — пробормотал он.

Янка осторожно предложил:

— Видимо, надо освободить его с платформы. Другого варианта у нас сейчас нет.

Алекс сошел с платформы, воткнул ключ в терминал, нажал на сенсор. Захваты разблокировались, и Семнадцатый, панически, рывками двигаясь, свалился с платформы, а затем отковылял к ограде, уткнувшись в нее кормой. «Ноги» его конвульсивно дергались, взрывая почву; голова металась, осматривая пространство.

Агент стал перед скотиной и вновь послал запрос на доступ к регистратору. И вновь получил отказ.

«ОТПУСТИТЕ».

Алекс опустил руки. Его начал разбирать истерический смех.

— Куда?

«НЕ УБИВАЙТЕ».

— Дай доступ.

«УБЬЕТЕ».

— Не дашь доступ — точно убьем.

«УДАЛЮ».

Семнадцатый дернулся особенно сильно, словно пытаясь рвануться вперед. Люди отпрянули; охранник вскинул винтовку — но был остановлен жестом Алекса.

Янка, ошеломленно молчавший все это время, подошел к агенту.

— Позвольте, я попробую.

Тот пожал плечами.

— Пробуйте. Только панель я вам в руки не дам.

Пастух подошел поближе и попытался словить взглядом сенсоры Номера. Тот панически ими дергал от человека к человеку. Юноша присел на корточки.

— Послушай. Нам очень нужна эта запись. Дай нам ее – и мы тебя не тронем.

«ОТПУСТИТЕ».

— Обязательно отпустим, но сначала нам нужна запись.

Передняя «нога» резко дернулась. Ян рефлекторно отпрянул. Лоб его покрылся испариной.

«НЕТ. УБЬЕТЕ».

— Никто тебя не убьет, слышишь?

«УБЬЕТЕ».

— Нет! — Ян развернулся и жестом показал охраннику опустить винтовку. Тот покосился на Алекса, и, получив его одобрительный кивок, послушался. — Видишь? Никто не собирается тебя убивать!

Семнадцатый на несколько секунд замер.

«ОТОЙДИ. ВСЕ».

Люди послушно сделали назад шаг, другой. Ян встал.

«ТЫ ОСТАНЬСЯ».

Юноша послушно замер.

«ТЫ ПАСТУХ».

Пот стекал по лицу крупными каплями.

«ТЕБЕ ВЕРЮ».

— Запрашиваю доступ, — произнес Алекс.

«НЕТ. ПУСТЬ ОН».

— Он? Пастух?

«ДА».

Агент нехотя протянул панель Яну. Тот замер, осматривая незнакомый интерфейс; найдя нужную кнопку, запросил разрешение. Одобрено. Пастух вопросительно обернулся на Алекса.

— Качай все, потом найдем нужный кусок, — ответил он. Юноша послушно запустил скачивание всех данных регистратора за последние сутки.

Наконец панель пискнула. Янка невольно улыбнулся, посмотрел на притихшего Семнадцатого. Обернулся на Алекса, кивнул в ответ на его вопросительный взгляд. Алекс тоже улыбнулся — и жестом отдал приказ охраннику. Едва слышно прожужжала вскинутая винтовка.

Внутри у пастуха все оборвалось. Туша робота с выжженным процессором грохнулась на землю. Янка медленно повернул голову. Облачко поднятой пыли медленно оседало вокруг металлической груды. И маячило техническое сообщение в углу панели.

«НЕТ».

Алекс выцарапал панель из сведенных пальцев юноши, пролистал снятую запись.

— Отлично! У него сохранен нужный отрезок. Видимо, это следствие дефекта процессора. Что ж, тем лучше…

Похлопав по плечу все еще скованного шоком пастуха, агент с официозом в голосе произнес:

— Спасибо за содействие, Ян! Дальше мы справимся сами. Можете не беспокоиться, нарушитель будет пойман. Я вызову вам борт, который доставит вас домой.

Одним движением закрыв техническое сообщение, агент двинулся к выходу из сектора. А юноша медленно сел на землю и уткнул лицо в колени…

Безродный. Нестор Штормовой

I

По мере приближения человека к обрыву, крики чаек доносились всё ближе, а шум волн, накатывающих на острые скалы, словно был уже совсем рядом. Пасмурное небо темнело. С севера, со стороны моря, шла гроза. Через минуту мужчина находился уже на самом краю.

Море раскинулось перед ним тёмно-синей громадой. Море штормило. Мужчина посмотрел на горизонт.

Он не был высок, не был низок. Лицо покрыла двухнедельная щетина. В густые каштановые волосы, собранные в хвост, в районе висков пробралась проседь. Но старым он не был. Человек был молод. Тёмные серые глаза не выражали ничего.

Резкий порыв холодного ветра заставил его поднять ворот темной зелёной куртки. Раскаты грома прогремели едва ли не над головой. Зелёную траву, доходившую ему почти до колен, резко наклонило в сторону. Первые капли дождя коснулись его лица. Снова загремело.

Безродный — называл он себя именно так — посмотрел вниз. С правой стороны у берега стоял корабль. Там же расположилась небольшая пристань. У пристани некрупных размеров поселение. Человек закрыл глаза. Постоял так с минуту. Затем открыл. И начал спуск к кораблю.

II

Он жил одиноко и обособленно. Людей не любил. Не любил лишний раз выходить из квартиры. Общаться тоже не любил. Гостей не жаловал — их у него и не бывало. Не сказать, что он ненавидел мир. Просто мир был ему безразличен, и уже давно.

Безродный посмотрел в заляпанное зеркало. Большая каштановая борода с сединой. Длинные, спутанные волосы, густые брови. Тёмные серые глаза. Острый нос.

Он принял душ. Выходя из ванной посмотрел в окно. Светало. Мужчина подошёл к плите, зажёг газ. Поставил древнюю, чугунную сковородку. Пожарил три яйца. Добавил туда специи, предназначавшиеся для картофеля. Он считал они хорошо подходили. Нарезал салат из помидоров и огурцов. Облил их подсолнечным маслом, перемешал. Поставил чайник. Заварил чёрный чай с лимоном. Позавтракал.

Тут завибрировал телефон. Человек вздохнул. Ещё он не любил когда ему звонили — особенно тогда, когда он наслаждался мгновениями тишины и одиночества. Тем более ранним утром. Мужчина взял трубку.

— Да.

— Безродныч, алло! Слышишь? Алло!

Миренко.

— Слышу.

— Безродныч, планы чуть изменились, подгоняй к девяти на Семёновский, будем с третьего этажа мебель выносить. Ничего шибко тяжёлого вроде нет. Работы часа на два, обещали по семьсот пийсят. Дорогу найдешь?

— Да.

— Ну давай тогда.

— Ага.

Безродный посмотрел в окно. В километре от него простиралось море. Видно его было отлично. Это, наверное, был главный плюс этой квартиры — вид открывавшийся из неё, особенно с балкона. Он постоял немного, похмурился. И начал собираться.

На месте он был к назначенному времени. Семёновским назывался достаточно длинный переулок, расположенный на одной из окраин Петропавловска. Адрес Безродный не знал, но нужный дом нашел быстро — рядом с ним стояла огромная фура для перевозок с названием, выделенным абсолютно безвкусным, синим шрифтом — «ПетрВозМор». Рядом стоял Миренко.

Единственным человеком, который не раздражал Безродного, был именно Степан Антонович Миренко. Вернее сказать — раздражать-то он его раздражал, но куда меньше, чем все остальные. Оттого, можно сказать, они и дружили. Выглядел Миренко обыкновенно — телосложения некрупного, волосы светлые и стриженые, но не очень коротко, гладко бритый.

— Как оно? — спросил он, когда Безродный подошёл к нему.

— Нормально.

— Хоть у кого-то все стабильно. Пойдем? Ключи заказчик дал уже, сказал к одиннадцати тридцати вернётся.

— Ладно.

Они поднялись на третий этаж. Миренко открыл дверь.

Квартира, откуда им предстояло выносить мебель, была небольшая. Все шкафы, кровати, тумбочки и всё соответствующее было уже разобрано и ждало погрузки. Это радовало. Не хватало ещё без конца сидеть и откручивать гаечки да болтики.

— Ну, поехали... — Миренко похрустел пальцами.

Справились даже быстрее. Погрузив всю мебель в фуру, позвонили водителю, тот пришёл и увез всё. На часах было одиннадцать десять. Заказчик явился через двадцать минут. Опоздал. Безродный посмотрел на полноватого, добродушного мужика, подошедшего к ним. Ещё одна причина, по которой Миренко раздражал его меньше остальных — он тоже терпеть не мог когда кто-то опаздывал.

— Здравствуйте, — мужичок подошёл к ним. Они кивнули. — Ну как, все погрузили?

— Да.

— Ну что ж, — он достал кошелек, порылся в нем, и отдал им полторы тысячи на двоих. — Спасибо, сам я б ни за что всё это не погрузил. Чудесный сегодня день, не так ли? Тепло так! Ну, ладно, я пойду. Сегодня, понимаете, одну особу позвал в ресторан, надо подготовится, а то опаздывать нельзя — она уж больно не любит, когда опаздывают. Ну, доброго, доброго.

И ушёл.

Безродный посмотрел ему вслед. Миренко молчал. Затем похлопал друга по плечу.

— Так оно и бывает. Зато мы теперь богатые!

— Очень.

Друг отмахнулся.

— В чём он прав — так это день хороший. Ты куда щас?

— Домой.

— Так и полудня ещё нет.

— Ладно.

Миренко махнул второй раз.

— Как знаешь. Слушай, я вот чего сказать хотел. Ты же на гитаре играешь. Завтра мероприятие будет...

— Нет.

— Ну Безродныч...

Безродный зашагал по улице обратно. Миренко пошёл за ним.

— Надо просто в баре немного поиграть, даже петь не нужно...

— Стёп, я не люблю компании. И бары я тоже не люблю — алкотня одна.

— А если заплатят?

— Да кто будет платить за игру на гитаре на краю света, так ещё и без пения?

— Мужик, который всё там организует — какой-то бизнесмен видный, чёрт их дери. Будет куча народу, всякие дела решать будут по городу. Поиграть чисто на фоне нужно, без напряга. Сказал — полторы тыщи платит.

Безродный остановился. Миренко тоже. Оба, прищурившись, посмотрели на солнце. Ветер с моря гнал запах соли.

— Терпеть не могу людей, — буркнул Безродный.

— А кто их любит-то...

— Скажи: буду. У меня деньги лишними не бывают.

— Хорошо. До завтра тогда, Безродныч.

— Пока.

Когда он вернулся к дому и начал подниматься на свой четвёртый этаж — всего их было пять — заметил на лестничной площадке девочку лет шести. Она была маленькой, волосы у неё были каштановые, а глаза большие и зелено-карие. Безродный посмотрел на неё. Она в ответ уставилась на него. Мужчина быстро прошёл мимо и начал шарить в кармане в поисках ключей.

— А вы Безродный, да?

Он остановился, нахмурился. Достал ключ и вставил в замочную скважину.

— Мне про вас папа рассказывал.

— Мне без разницы.

— А вы живёте совсем один?

Мужчина оглянулся на девчушку. Та стояла с открытым ртом в котором отсутствовали два верхних передних зуба. Видимо, поэтому она немного шепелявила.

— Я не люблю, когда мне задают вопросы.

— А что вы любите?

— Есть маленьких девочек на завтрак.

Он открыл дверь. Девочка за спиной восхищённо выдохнула.

— А они вкусные?!

Безродный поспешно скрылся в своей квартире. Детей он тоже не любил.

III

Миренко не обманул. Здесь собралось действительно большое количество людей, большая часть которых выглядела весьма официально: красивые платья, смокинги, у всех на запястьях — у кого руки были открыты — дорогие часы. Пусть Безродному было на всех них плевать, он все же вытащил из шкафа старую белую рубашку, единственную белую вещь в его гардеробе. С штанами он решил не заморачиваться, надел джинсы. Он же не важная шишка: и так сойдёт.

Бар назывался «Синий краб» и отличие его от других баров состояло в том, что он имел большой собственный двор, выходящий дальше на улицу. Если в городе проводились какие-нибудь крупные и не очень мероприятия, зачастую они проходили именно в «Крабе». Людей тут всегда было много.

Безродный расположился на высоком стуле в одном из углов с гитарой в руках. Пока что никто не обращал на него внимания и его это полностью устраивало. В баре царил полумрак и это ему тоже нравилось. Яркий свет Безродный тоже не любил. Он стал спокойно настраивать гитару.

— Безродныч, — через толпу протиснулся Миренко и подошёл к нему. Вырядился он так, будто его только что сделали министром. Туфли сверкали настолько ярко, что глаза могли вытечь из орбит. — Чё ты, готов?

— Почти. Ты куда намылился, в президенты?

Степан важно надулся. Безродному стало смешно, но он сдержал смех. Друг напоминал капибару в костюме.

— Не вечно же мебель богатым буржуям таскать, — сказал он. — Связи ищу.

— Понятно, — Безродный опустил голову и продолжил трунькать. — Ну, с этим у тебя проблем никогда не было.

— Правда? — Миренко просиял.

— Конечно. Половых связей у тебя — половина Камчатки.

— Дурак ты!

— Ага.

— Пойду обратно. Как будешь готов — просто начинай играть. Твое дело чуть развлечь. Дальше сам.

— Ладно.

Миренко растворился в толпе.

Безродный покосился на микрофон, стоявший близко к его лицу, но отведенный в сторону. Нет, этого делать он точно не будет. Ни за что.

Он закрыл глаза, ощущая приятную тяжесть гитары на левой ноге. Шум бара медленно растворялся, исчезал, дымом уходил куда-то в неизвестном направлении. Безродный пытался сконцентрироваться. Успокоится. Ведь только в идеальной гармонии с собой можно было бы сделать что-то... Необычное.

Пальцы дёрнули несколько струн. Он никого не слышал, никого не видел. Руки сами находили нужные аккорды, руки играли сами. В этот момент его сознание и было руками — он был ими сам.

...он закончил играть и открыл глаза. По ним сразу слегка резануло. Потом они вновь привыкли к полумраку «Краба». Перед ним была толпа — она окружила его со всех сторон. Толпа взорвалась аплодисментами.

Безродный посмотрел в пол. Он был зол, смущён, раздражён и доволен одновременно. И ему это не нравилось. Когда люди прекратили хлопать, он поднёс микрофон к лицу, бросил краткое «Спасибо», спрятал гитару в чехол и направился к выходу из бара.

Двери были открыты, но буквально в нескольких метрах от них кто-то положил руку ему на плечо. Безродный оглянулся.

Перед ним стоял низенький мужичок очень похожий на того, что недавно заплатил им за вынесенную мебель. Отличие было в том, что у этого была небольшая бородка.

— Вы ведь Безродный? — голос у него был низкий. Он улыбнулся. — Извините, не знаю вашего имени с отчеством...

— Они вам ни к чему.

— И верно. Зачем лишние формальности? Люди вечно всё усложняют. Я организатор этого мероприятия, Максим Мельников.

Он протянул руку. Тут Безродный вспомнил, что он напрочь забыл о деньгах и нехотя пожал руку мужичку.

— Вы чудесно сыграли. Степан Антоныч сказал...

— Это была разовая акция. Я не люблю играть на публике.

— И всё же вы собрали целую толпу. Мне нужен был лишь музыкант на фон, а не человек, устроивший в «Крабе» целый концерт.

Безродный не ответил. Максим Мельников достал кошелёк и протянул Безродному три тысячи.

— Договаривались на полторы.

— Считайте благодарностью. И, если вдруг все же захотите поиграть где-то ещё — прошу.

Он протянул визитку.

— Доброго вечера.

— Доброго.

Безродный вышел на улицу. Эмоции переполняли его — хотелось их куда-нибудь выплеснуть, но куда он не знал. Впрочем, также он знал, что это не было проблемой — зачастую после эмоциональных моментов к нему приходило опустошение. За опустошением снова приходило привычное раздражение. Он старался к этому привыкнуть, но у него никак не получалось.

Когда Безродный добрался до дома, Петропавловск почти полностью укрыли сумерки. В зелёной листве вокруг старых домов переговаривались кузнечики, восточный ветер гнал по звёздному небу облака. Солнце скрылось за зелёными холмами. Только красный цвет напоминал о том, что недавно оно ещё было там. Он постоял с минуту не двигаясь. Потом зашёл в подъезд и начал подъем.

Дверь соседней квартиры была открыта, свет был включён. Откуда-то изнутри доносились голоса мужчины и женщины. Оба кричали о чём-то: очевидно, ругались. Безродный нахмурился, пытаясь вспомнить, как зовут людей. Эту квартиру купила весной пара откуда-то с Центральной полосы. Обоим было лет по сорок, они часто ругались. У них была дочка, которую Безродный видел буквально один раз — вчера. До того неприметный в семье был ребёнок. Самое печальное в ситуации было то, что по отдельности родители девочки были, насколько знал Безродный, неплохими людьми. Но вместе они учиняли скандал за скандалом, а выносить всё это приходилось ребёнку.

Тут Безродный заметил, что ребёнок находится здесь — девочка в пижаме прижалась к стене. В руках у неё находился медвежонок. Выглядел он новым.

Она заметила его, но ничего не сказала. Глянула большущими глазами болотного цвета. Он посмотрел на неё, но тоже ничего не сказал. Голоса внутри квартиры становились всё громче.

Безродный отвернулся и вставил ключ в замочную скважину. Провернул. Затем сжал челюсти. Вздохнул.

Открыл дверь и повернулся к девочке.

— Ты это... Хочешь чай? У меня зелёный есть... И малина есть, отдельно... Подождём, пока они там вопросы свои выяснят...

— А вы не будете меня есть?

Безродный почесал бороду.

— Нет. Я же девочек только на завтрак ем.

Девочка улыбнулась своей беззубой улыбкой и проскользнула мимо него. Он заметил на ней шлёпки с ушками. Эти шлёпки были «собачками».

Он закрыл дверь.

— А как вас зовут?

— Так, три правила. Первое: ты не задаёшь вопросов. Второе: ты отвечаешь честно, когда их задаю я.

Безродный прошел на кухню и включил свет. Оставил гитару в коридоре. Девочка прошлепала за ним и тут же уместилась со своим медведем на стуле.

— А третье?

— Не знаю, пока не придумал.

Он поставил чайник на огонь. Достал из-под стола пакет с малиной, вымыл её под краном, положил в тарелку и отдал девочке. Та начала есть. Мишку при этом из рук она не выпустила. Безродный наблюдал.

Когда чайник закипел, он налил чай.

— Как тебя зовут?

— Олеся, — сказала она с набитым ртом.

— Ты ходишь в школу?

Девочка кивнула.

— Скоро во второй класс пойду.

Она взялась руками за чашку.

— Осторожно, он горячи...

Девочка тут же зашипела через дырку в зубах и отдернула руки. Посмотрела большими глазами на Безродного. Тот пожал плечами.

— Я предупреждал.

— Родители мне чай разбавляют водой, — звонко сказала она. — Вы пьёте горячий?

— Бояться обжечься — в огонь не ходить, — буркнул Безродный.

Олеся нахмурилась.

— Поймёшь когда вырастешь.

Девочка задумалась. Посмотрела в окно, за которым с её место ничего было не видать. Кроме неба.

— А у вас есть мультики?

Безродный хотел было вздохнуть, но не стал. Сердце у него будто сжалось.

— Пошли.

Он отвёл её в единственную комнату в квартире. Включил лампу, которую иногда включал при чтении. Читал он часто, а свет включать не особо любил. Предпочитал темноту. Девочка села в его кресло. Он наклонился и включил телевизор. Тот был относительно приемлемого возраста — не древний, но и не вчера куплен. Показывал нормально и звук был хороший.

На экране появился человек в галстуке, справа вверху имелась золотая цифра 18. «Восемнадцатый канал» — главная государственная передача в стране. Ведущий посмотрел в бумагу, после чего заговорил:

«Президент Польши вновь бросается громкими заявлениями, накаляя тем самым и до того пылкую обстановку между НРГ и Альянсом. Войска близлежащих к её территориям губерний уже стоят на границе, готовясь приступить к обороне нашей отчизны в любой момент...»

— А почему люди воюют? — спросила Олеся.

— Потому что некоторым из них это выгодно, — пробурчал Безродный.

— А тем, кому не выгодно?

— Их, к сожалению, никто не спрашивает.

Он нажал кнопку на панели и переключил канал.

В этот раз картинка предстояла совершенно другая: на экране появилась морская буря. Море штормило. Посреди шторма крутился тайфун. Или, вернее сказать, шторм и был тайфуном. Внутри него, сверху вниз, били молнии. Но были они необычные. Молнии имели красный цвет. Напоминая спираль, они били в тайфун, сверкая едва ли не каждую секунду. Их было несколько десятков.

— Что это?!

Безродный посмотрел на девочку. Та восхищённо подалась вперёд.

— Морской шторм.

— Разве такие бывают?

Он вздохнул.

— Нет, не бывают. Это... Это называют аномалией — аномальным явлением, то есть тем, чего в природе происходить не должно. В последние годы природа очень шалит... Поэтому появились «аномалы» — люди, которые такие вещи изучают.

— А что они ещё изучали?

Безродный задумался.

— Когда тебя ещё не было... Да, да. Был такой случай лет восемь назад: в Карпатских горах случилось сильнейшее землетрясение. Дело было зимой. Но суть в том, что там не бывает землетрясений, вообще. Когда оно прошло, город накрыл сильный туман. Когда прошел и он, несколько деревень исчезло. Не сами деревни, все их жители. И никто их так и не нашёл. Это, скорее всего, тоже было аномальное явление.

У Олеси глаза были по пять рублей четырежды.

— Ала... Ана... Их искали аманалы?

— Аномалы? — Безродный усмехнулся в бороду. — Да, но недолго. Дело перешло другим парням — охотникам за сверхъестественным. Иногда их называют проще — сияющие.

— А что они делают?

Безродный отмахнулся.

— Потом расскажу.

Он снова переключил канал. В этот раз на экране показалась ведущая: одетая в зелёный пиджак, она говорила:

«А теперь к главным новостям дня. В Москве накрыли так называемый бойцовский клуб — по предварительным данным, в нём проводились нелегальные подпольные бои. Что примечательно, место оказалось таким огромным, что, судя по всему, зрителей там размещалось несколько тысяч человек...»

— Да где ж эти мультики?! — Безродный снова нажал на кнопку.

На экране появился Чип. За Чипом появился Дейл. Мужчина встал и сел на кровать. Олеся радостно хлопнула в ладошки. Как и все дети её возраста, она любила мультфильмы. Безродный смотрел в экран вместе с ней. Смотрел на Рокфора, Гаечку, Вжика. Смотрел на Олесю. И вспоминал.

Когда-то он и со своей дочкой смотрел так мультики. И с женой. Вместе, втроём, под одним одеялом. Дочь была похожа на жену — светлые волосы, серые-серые глаза. От него у неё был только нос. Ровный и прямой. Засыпала она быстро. Даже несмотря на то, что мультики очень любила.

Безродный понял, что смотрит в одну точку и ничего не слышит. Он посмотрел на Олесю. Девочка спала в кресле, обнимая медвежонка и прижавшись к широкому, мягкому подлокотнику. Блеклый свет телевизора отражался на её маленьком, бледном лице.

Он встал, перенёс девочку на кровать, укрыл. Олеся спала как убитая. Оставив телевизор включенным на случай, если она проснется, он тихо вышел из комнаты, а затем — из квартиры.

На ступеньках в коридоре сидел сосед. С короткой стрижкой, в очках, смотрел куда-то вперёд. Когда Безродный вышел, он будто и не заметил его. Тогда Безродный кашлянул. Мужчина встрепенулся.

— Вы, — сказал он. — Здравствуйте...

— Здравствуйте.

Повисло молчание.

— Почему вы сидите?

Человек отвернулся обратно.

— Жду дочку.

— Ждёте?

— Да. Когда мы с женой ссоримся, ей лучше не находится рядом. Не хочу, чтобы видела. Она уходит тихо. Знаю, что недалеко. Она всегда возвращается...

Безродный рассердился.

— Себя-то слышите?! Или уши забило?!

— Вам какое дело? — равнодушно, без всякой злобы спросил мужчина. — Не ваша ведь семья...

На короткое мгновение у Безродного возникло чувство, будто он сейчас ударит этого человека. Через секунду его отпустило. Его тоже можно было понять. Он сел рядом с ним. Тот не шелохнулся.

— Я не помню, как вас зовут.

— Артём.

— Понятно.

— А вас?

Безродный не ответил. Артём молчал.

— Олеся сейчас у меня.

— Правда? — в голосе мужчины явственно послышалось облегчение.

— Да. Насмотрелась мультиков и спит.

Новый знакомый улыбнулся.

— Она это любит.

На некоторое время снова повисла тишина. Было темно. Единственным источником света были фонари, видные из окошка на лестничной площадке. Разумеется, были они далеко — те, что стояли под зданием, не дотягивали до них высотой. Если присмотреться, можно было заметить, как на фоне их огней на лестничной площадке оседает пыль.

— Не моё дело... Что происходит у вас с женой, — Безродный тихо кашлянул в кулак. — Но нельзя так. Сейчас не то время, Артём, когда семилетние дети могут спокойно гулять по улице.

— Восьмилетние.

— Что?

— Ей восемь.

— Правда? — Безродный на миг удивился. — Ладно. Гляньте вокруг: в небе образуются озоновые дыры. Реки одновременно выходят из берегов. Неизвестные создания терроризируют крупные города и деревни. Сияющие охотятся на них...

— Знаю.

— Мало знать, надо понимать. Решите все вопросы с женой. Ребёнок не причём. Она — свет.

Артём молчал. Безродный тоже.

— Вы правы, — сказал, наконец, он. Затем поднялся. — Позволите заберу дочь?

— Конечно.

Мужчина унёс Олесю в свою вартиру. Девочка спала. Через некоторое время он вышел обратно. Снова сел рядом.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Посидели ещё некоторое время. Где-то вдалеке послышался рокот мотоцикла, но он почти сразу утих, уносясь куда-то вдаль. Безродный встал и направился к своей квартире.

— Позвольте спросить, — Артём поднялся вслед за ним. — Если не ответите, то и ладно, настаивать смысла нет. Как, всё же, вас зовут?

Безродный помолчал.

— Когда я перебрался на Камчатку моё имя исчезло. Имя, фамилия, возраст, всё остальное. Теперь я Безродный.

— У вас нет родни?

— Теперь нет.

— Понятно. Не знаю, что случилось у вас, но, надеюсь, всё будет в порядке.

— О чём вы?

— Одиночество, — Артём отвернулся. — Вы одиноки. Это большая радость, а с тем — не менее большая печаль. Будьте осторожны. Доброй ночи.

— Доброй.

Уснуть Безродной не мог долго.

IV

— Всё, перекур.

Они поставили спинку разобранного дивана к стене. Миренко вытер пот со лба. Сегодня было жарко — куда жарче, чем в предыдущие дни, и именно в этот день им выпало вновь выносить мебель из квартиры какого-то богатого парня. Может быть, того же самого. Безродный почесал бороду. Работать не хотелось, хотелось домой, пить холодный компот.

— Ну, взяли.

В этот раз они провозились куда дольше, чем в предыдущий. Не столько потому, что предметов интерьера было больше, сколько потому, что не вся мебель была разобрана. Управились только к семи часам вечера. Загрузили всё в грузовик, тот тронулся.

— Жарко сегодня просто жесть, — друг почесал идеально выбритую физиономию. Солнце клонилось к горизонту.

— И ладно, — сказал Безродный и почувствовал, что в горле пересохло. — Когда заплатят?

— Завтра с хозяином квартиры увижусь, потом тебе уже отдам половину. Согласен?

— Ладно.

— Ты куда щас?

— Домой.

— И что будешь делать?

— Пить компот.

— Ну, тогда я с тобой.

Безродный посмотрел на Миренко. Миренко посмотрел на него.

— Ладно.

У друга брови от удивления чуть на лоб не вылезли.

— Правда? Ты же не принимаешь гостей.

— Ты пойдешь или нет? — Безродный нахмурился.

— А вот это уже мой привычный Безродныч, — Миренко хлопнул его по плечу и первым зашагал в сторону дома друга. Тот вздохнул и пошёл следом. И зачем позвал? Но, с другой стороны, надо же было когда-нибудь и позвать кого-нибудь. Так, чтоб по нормальному.

Компот оказался в самый раз — у обоих сложилось впечатление, будто ничего вкуснее они никогда не пили. Впрочем, когда сильно хочешь пить, оно всегда так и работает. Миренко довольно устроился на диванчике в кухне и зыркал по сторонам. Зырканье дало результат: Безродный вытащил хлеб, порезал на пару частей. Намазал их маслом, после чего посыпал солью.

— А вот это абсолютно по богатому, — заявил Миренко уплетая бутерброды. Безродный не отставал.

Посидели так с час, пообсуждали всякую белиберду. Обсуждал, в общем-то, Степан. Безродный только угукал или кивал. Потом тот резко собрался, отвесил поклон и скрылся в темноте лестничной площадки. На Камчатку снова опустилась ночь.

Безродный постоял, слушая, как затихают шаги друга где-то внизу. Потом вернулся в квартиру, пришел на кухню и стал смотреть в окно.

Звёзды спокойно сверкали над Камчатским заливом. Красное зарево почти умершего заката растворялось в темноте. Безродный вдохнул чуть прохладный морской воздух. Подул ветер, играя зелёными листиками кустов и деревьев. Было хорошо.

Безродный достал из кармана брюк паспорт. Вытащил из обложки визитку, которому ему дал тот мужичок в баре. Посмотрел на неё.

Номер телефона и имя. Аркадий Николаевич Буренштальм. Повтыкал с минуту и набрал. Трубку взяли мгновенно.

— Добрый вечер, — раздался голос Буренштальма.

— Добрый. Я играл у вас в баре недавно.

— Что же, помню. Решились-таки?

— Я не люблю большие толпы. Мог бы поиграть где-нибудь на дне рождения или маленьком корпоративе.

Ответа не последовало. Безродному показалось, будто Буренштальм задумался.

— Есть у меня пара предложений. Согласовать надо будет, но, думаю, проблем не возникнет. Это ваш рабочий номер?

— У меня только один номер.

— Ну и хорошо. Я вам позвоню тогда на днях.

— Доброй ночи.

— Доброй.

Безродный сунул телефон обратно в карман. Постоял с минуту, посмотрел на улицу. Нужно было что-то делать. Он пока не знал, что именно, не знал как. Но знал, что двигаться куда-то надо. Хоть даже и не представлял, насколько крутым и резким будет направление.

V

Сыграл по итогу и на корпоративе, и на дне рождения. Игра на гитаре приносила удовольствие Безродному. Деньги, получаемые за неё, удовольствие удваивали. Единственное, что ему не нравилось — среди бесчисленного количества вещей, которые ему на нравились — это общаться с людьми. После того, как он заканчивал играть, некоторые подходили к нему и пытались познакомиться. Кто-то звал играть в другие места. На что-то он соглашался. На что-то нет.

Не сказать, что денег от игры было достаточно для жизни, но он стал брать меньше подработок. Возраст давал о себе знать, поэтому загружать и разгружать мебель он перестал почти полностью. Соглашался только вместе с Миренко. Параллельно устроился на кухню в закусочную — с гостями общаться почти не приходилось, а готовить Безродному нравилось. Но устроился только на полставки. Чрезмерное нахождение на работе вредит здоровью.

В один из вечеров, будучи на смене, Безродный снова повстречал Олесю. Девочка сидела за одним столиком вместе с матерью, красивой женщиной лет тридцати семи. Виделись они с ним также, как с ребёнком, всего пару раз. Увидев его, когда он проходил по залу, приветственно помахала рукой и улыбнулась. Девочка обернулась, отыскала его взглядом и сделала тоже самое. Безродный вздохнул и подошёл к ним.

— Добрый вечер, — сказала женщина. Безродный понял, что не помнит, как её зовут.

— Здравствуйте, — Олеся улыбнулась шире, показав отсутствующие сверху зубы.

— Здравствуйте. Как у вас дела?

— Хорошо, заказали жареной картошки и салат. Вы устроились работать здесь?

— Скорее подрабатывать.

— Ну, понятно. Нравится?

— Нравится.

— Это хорошо.

— И верно, — Безродный посмотрел на Олесю. Девочка смотрела на него и улыбалась. — Что же, пойду тогда дальше работать. Вам хорошо провести время.

— Спасибо, и вам.

— До свидания, — Олеся помахала ручкой.

Не успел Безродный пройти и десяти шагов в сторону служебного помещения, как мать Олеси его окликнула. Он обернулся. Женщина подошла к нему.

— Да?

— Хотела сказать спасибо.

— За что?

— Что приютили Олесю во время нашей ссоры с мужем.

— Не за что.

— Есть за что, — она развернулась и пошла обратно. Затем обернулась к нему. — Знаете, вы не такой суровый и злой, каким хотите казаться. Может и были раньше — видно, была причина. Но больше нет.

Женщина вернулась к дочери. Безродный ей так ничего и не ответил — он больше с ней никогда не говорил.

VI

— Алло, Безродныч? Алло! АЛЛО!

— Чего орёшь-то? — гаркнул Безродный, отодвинув телефон от уха. Иногда Миренко бывал очень громким.

— Пойдем бухать.

— Почти полночь, я спать собирался.

— А как же молодость?

— Какая молодость, мне пятый десяток идёт, — снова гаркнул Безродный. — То тебе молодому гулянки подавай!

— Так пойдешь? В две рожи, как всегда.

— Пойду.

— Ладно, тогда у причала через сорок минут жду.

Безродный сел в кровати и посмотрел в потолок. Сегодня почему-то не спалось — миллион мыслей вертелось в голове, мыслей об одном и том же, но почему-то с примесью лёгкой тревоги. Они жужжали в мозгу словно громадные пчёлы в огромнейшем улье и не давали уснуть. Нужно было проветриться.

Он встал, натянул джинсы, любимую розовую рубашку, пусть и немного помятую, и вышел из квартиры. Тут он и увидел причину своего беспокойства.

Рядом стоял сосед из квартиры справа, пожилой мужчина, Олег Викторович. Одетый в одни трусы и майку он глядел через угловатые очки в сторону квартиры Олеси. Дверь в ней была открыта. В дверном проёме виднелись сотрудники полиции.

— Что происходит?

Олег Викторович тяжело вздохнул и сунул в рот сигарету. Чиркнул зажигалкой. В темноте засветился огонёк, дым устремился куда-то вверх.

— Умерли... Как я понял... А девочка осталась. Вот и приехали...

Сердце Безродного на какой-то миг словно остановилось. Потом снова застучало. Но быстрее.

— Как умерли... — Он нервно почесал седеющую бороду. — Не знаете?

— Нет, — сосед пожевал сигарету во рту. — Знаю только что оба. Уснули да не проснулись. Девочка гуляла опять, пришла домой, пыталась их разбудить, но не смогла. Начала кричать, плакать. Вызвали скорую, затем полицию. Вроде как... Вроде как даже сияющих хотят позвать. Слышал из разговора: сказал один, смерть очень странная. Не естественная. А я вот стою и думаю: может, как раз, естественная? К сожалению, конечно. Упокой Бог их души...

Олег Викторович отправил окурок в полёт на лестничную площадку.

Безродный молчал. Потом спросил, чувствуя, как высохло горло:

— И что с ней теперь будет?

— В детский дом, наверно, отправят. Я общался с ними маленько: родственников у них нет, а те, что есть, и знать про них не хотят. В том числе и про девочку.

Сосед снова вздохнул.

— А где девочка сейчас?

— Там же, вроде как. Пока что.

Наступила тишина. Через некоторое время из квартиры вышли двое полицейских. Один нёс на руках Олесю, и Безродный ужаснулся, увидев её лицо — бледное, мокрое от слёз, с темными кругами под глазами. Девочка спала. Полицейские нажали кнопку вызова лифта. Безродный подошёл к ним.

— Что теперь будет с ней?

— Отвезем в участок, — сказал тот, который Олесю не держал. — Там уже отоспится, накормим. Если никаких родственников всё же не найдем — в детдом придётся отправить. Очень жаль девочку.

Лифт подъехал.

— Всего доброго.

— Доброго.

Сотрудники скрылись внутри. Лифт уехал вниз, и Безродному казалось, что едет он целую бесконечность — шум ещё долго стоял у мужчины в ушах. А потом он вернулся в квартиру.

VII

— Пап, а что такое езкис... Екз... Циональный ужас?

— Экзистенциальный ужас?

— Ага.

— Это когда папа приходит домой, надеясь съесть испечённое мамой печенье, а находит её и дочку в кровати с большущими животами. А на кухне стоит пустая тарелка.

Подзатыльник жены услышать не успел — тот прилетел мгновенно, мягкий, но ощутимый. Усмехнулся, глядя на дорогу. Даша на заднем сиденье тут же рассмеялась. Он посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Серые глаза искрились и смотрели туда же. Он подмигнул дочке. Она улыбнулась шире.

— Итак, — Лиза, взметнув копной светлых волос, посмотрела на мужа. — Куда же мы едем?

— Это строжайший секрет.

— Строжайший-строжайший? — Даша на задних сиденьях подалась вперёд, и глаза у неё стали большие как пять копеек.

— Конечно. Что же это за секрет, если он не строжайший?

Золотые поля за окнами сменились густым, зелёным лесом, полным высоких, лохматых елей.

— А нам ещё далеко ехать? — Дочь помотыляла ножками.

— Нет, уже почти.

— Хорошо, — вздохнула жена, облокотившись сильнее о кресло. — А то есть хочется ужасно. На костре будем готовить?

— Конечно. Приключение же.

— Ага! — Лиза тут же выпрямилась и протянула ладонь дочери. Та довольно в неё хлопнула. — Выходит, отдых на природе. Мы всё выяснили. Мы едем на озеро! Да?

Он вздохнул.

— Ну, вот и всё, вы меня раскусили...

— То есть сдаешься? Вот так просто?

— Как противостоять двум самым могущественным дамам во вселенной?

— Да! Самым-самым!

— САМЫМ-САМЫМ!

— Господи!

Все засмеялись. Ехать тем временем оставалось недолго — они действительно уже подъезжали. Вскоре машина покатила по склону вниз, а ещё чуть позже они увидели цель путешествия — небольшое озеро, спрятанное в чаще алтайского леса. Заходящее за горизонт солнце играло миллионом бликов, отражающихся от поверхности спокойной воды. Аккуратно притормозив в чаще неподалёку от берега, семья вышла, наконец, из машины.

— Какой чудесный воздух! — Лиза потянулась, встав на носки. Даша тут же побежала к воде. — Эй, детка, только не заходи в воду!

— Хорошо!

— Ну, — он открыл багажник, — сейчас поставим палатку, позже сходим покупаться. Потом разведём костёр. И так парочку дней.

— Чудесно, — Лиза поцеловала мужа. — Тогда самое время начинать, пока совсем не стемнело. Ужин будет самым вкусным.

— Это почему?

— Потому что готовить будут руки богини!

— Тогда ясно.

— А ещё я взяла турку для кофе и зефир. Будем его жарить.

Он улыбнулся, доставая палатку из машины.

— А вот это звучит замечательно. Тогда вперёд.

Палатку разбили быстро. Она была небольшая — у них в большом пространстве не было нужды. Даша тем временем кидала в озеро камешки и искала рыб. Камни кидать получалось, но рыб она пока не нашла, несмотря на то, что они здесь водились. Закат догорал, бросая от гор огромные тени, погружая леса во мрак. Когда они пошли купаться, солнце уже окончательно опустилось за горизонт.

У костра высохли достаточно быстро. Даша аккуратно подкидывала прутики в пламя, внимательно слушая треск хвороста. Родители наблюдали за ней. Девочка очень любила природу. А ещё она любила слушать.

Зефир накололи прямо на тонкие веточки, но съели его только после бутербродов, также обжаренных на ветках. Ночь воцарилась над Алтаем, отрыв миру совершенно новый диапазон звуков. Когда голоса замолкли над тлеющим костром, Даша вдруг зевнула и сказала:

— Я спать хочу. Пойдем?

Лиза потянулась будто кошка после пробуждения.

— Ну не знаю, — задумчиво протянула она. — Милый, пойдём?

Он сделал вид, словно очень задумался.

— Хм... Мне надо подумать...

— Ну пойдем, пойдем!

— Ладно, — он поцеловал дочь в висок. — Умой руки, разувайся и ложись. Мы с мамой скоро придём.

— Я сказку хочу!

— Обязательно.

— Ты почитаешь под фонарём?

— Я расскажу наизусть.

Даша ахнула.

— Ты знаешь наизусть целую сказку?!

— Конечно, я же твой папа. Ну, ложись!

Девочка умыла руки и скрылась в палатке. Лиза улыбнулась.

— Вся в тебя.

— Разве?

— Ага.

— Ну нет, в тебя.

Жена развела руками.

— И спорить не буду. На то она наша ночь. Оба же старались.

— И старались хорошо.

Лиза улыбнулась. В серых глазах отражался догорающий костёр.

— Это чудесная поездка. Рада, что мы выбрались.

— Спасибо Петровичу, — он встал и потянулся. — Без него не вышло б отпуск взять. Хороший мужик, понимающий. Ну и пережил много.

— Да, напоминает Хагрида, только без бороды.

— Да... Да.

Он посмотрел на озеро. Теперь оно серебрилось в свете бесчисленных звёзд, раскинувшихся над ними. Поверхность воды была недвижимой, словно даже ветер решил передохнуть.

— Пойдем спать. Надо ещё малютку уложить.

Когда они все вместе оказались под парой пледов, дочь тут же прижалась к матери и прошептала:

— Пап, ты расскажешь Сказку о Волшебных лепесточках?

— Не в это раз, малышка.

— Тогда о Небесном городе?

— Нет, я подготовил другую. Она называется Сказкой о Великой Мэрилин. Ты готова?

— Готова.

— Отлично. Тогда слушай... Жила-была однажды девочка, и жила она на самом краю мира — место это проходили все ветра, но особенно любил туда заглядывать ветер восточный...

...мы провели там несколько дней. Варили суп, жарили рыбу, купались несколько раз на дню. Людей не было вообще, — Безродный выдохнул и посмотрел на изображение Иисуса Христа, раскинувшееся во весь рост на красно-золотом витраже. — А если они и были, то где-то внизу, где озеро становилось рекой. Я слышал, там водятся медведи... И путешественников там полно...

Батюшка слушал и не перебивал. Полуденное солнце, проходя через цветные окна, золотило его бороду. Священник был немногим моложе Безродного. Может быть лет на семь.

— Но Алтайская губерния славится не только своей красотой, отец. Хотя вы, наверно, и сами знаете.

Батюшка кивнул, не спуская глубоких, спокойных глаз с Безродного.

— Когда ехали обратно нас настигла «катапульта»...

Священник вздохнул и опустил взгляд.

— В нас она не попала... Вы знаете, святой отец, это абсолютно безжалостное природное явление. Это просто взрыв среди пространства, будто неожиданно взрывается бомба и разрывает ткань... Мира? Да, наверное, так. И не поймёшь почему. Не поймёшь, как их избежать.

Безродному стало тяжелее дышать, но он продолжил, сдерживая слёзы, давая выход воспоминаниям, которыми не делился ни с кем много лет.

— Она взорвалась рядом с машиной, когда мы поднимались вверх по горе. Справа был обрыв, она рванула слева. Сила притяжения толкнула нас. Стёкла вылетели мгновенно. Дверь с моей стороны оторвало... И мы полетели вниз, переворачиваясь, переворачиваясь, переворачиваясь...

Из глаз пошли слёзы, в горле встал ком. Безродный зажмурился, чувствуя как они обжигают глаза. Священник положил руку ему на плечо.

— Не знаю, как я выжил. Просто не знаю. Но когда пришёл в себя и вытащил их из машины... Было слишком поздно. Я пережил, а они...

Прошло несколько минут. Священник, наконец, задал вопрос. Голос у него, как и глаза, был спокойный и глубокий.

— И вы не понимаете, почему вы выжили, а они нет?

— Да, — Безродный вытер слёзы. — Не понимаю. Не ответите мне, отец — если Бог есть, почему он так рано забирает тех, кто этого не заслужил? Кто мог бы жить долго и счастливо?

Батюшка положил одну ногу на другую.

— Знаете, у меня часто это спрашивают. Это тот вопрос, где не ответишь простым: «Пути Господни неисповедимы». Вы рассказали мне свою историю... Позвольте и я вам расскажу свою. Я не всегда был священником, — он внимательно посмотрел на Безродного. — Не поступал сразу после школы в семинарию. Всё случилось позже. Мы с семьёй: моя жена, мой сын, мои родители, жили в одной деревеньке близ Таллина. Места там были чудесные. Поселения стоят на холмах, дороги уходят то вниз, то вверх... Все знают друг друга. Хорошее место... И однажды все они, за исключением меня, я был занят работой, поехали на побережье, к родителям жены. Погостить.

Священник замолчал. Безродный смотрел на него. Больше в церкви никого не было.

— В тот день началась война. Финские бомбардировщики атаковали Эстонию через залив. Место, где находилась моя семья, было мгновенно уничтожено. Все, что осталось, только воронки и пепелище.

Батюшка снова замолчал, но ненадолго. Безродный не перебивал.

— Война жестока, мой добрый друг. Особенно жестока в нашем мире. Через несколько месяцев деревню, где мы жили, поразила неизвестная болезнь. Я об этом узнал после: дома я больше не жил, не смог. Люди умирали прямо на улицах. Сгорали от температуры, давились рвотой, выплёвывали лёгкие. И я понял одну вещь: если человеку и нужно зачем-то уйти из мира, то пусть лучше это будет быстрой смертью от бомбардировщика, чем адскими мучениями от хвори.

— Мне жаль, отец.

— И мне. Но моих родных больше нет. И ваших нет, простите резкость. Но мы здесь. Зачем? Не знаю, но в том-то всё и дело, верно? Раз мы остались, значит мы для чего-то нужны. Уж это-то я понимаю. И раз вы, не верующий в Бога, оказались здесь, значит вы что-то нащупали. Не так ли?

Безродный вздохнул. Слёзы высохли. Мужчина поднялся.

— Да. Кажется, я знаю, что мне делать.

Иисус смотрел на него большими и печальными глазами с витражного окна. Смотрел так, будто полностью его понимал и был сейчас вместе с ним.

VIII

— Вы хотите взять опекунство над девочкой?

— Да.

— Вы являетесь каким-либо родственником ей?

— Нет.

— Тогда почему вы хотите взять опекунство?

— Её родители доверяли мне. И девочка меня знает.

— Вы уверены, что сумеете обеспечить ей комфортную и безопасную жизнь?

— А вы уверены, что могли бы сделать то же?

Тишина.

— Нам нужно будет навести пару справок. Если она согласится, то всё устроим. Думаю, с вами ей будет лучше, чем в детском доме. Хотите увидеться с ней?

— Хочу.

Олесю временно устроили в полицейском участке, в одном из кабинетов. Девочку умыли, накормили, уложили спать. Она провела здесь одну ночь. Полиция заботилась о ребёнке должным образом.

— Сразу скажу, — полицейский, принимавший Безродного, некрупный усатый мужчина, остановился у двери. — Будьте аккуратны. У неё до сих пор шок, она почти не говорит.

Безродный кивнул и вошёл внутрь. Полицейский остался снаружи.

Олеся сидела на кушетке, свесив ноги вниз. Покрывало и подушка валялись рядом. Девочка смотрела в пространство перед собой и не отреагировала на вошедшего человека. Глаза у ребенка были красные.

— Олеся?

Девочка посмотрела на Безродного. Мужчина не мог понять, что видел в её глазах. Он подошёл ближе и сел рядом. Она не шелохнулась.

— Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Но в этот момент нужно решить, что с тобой будет дальше.

— Меня отправят в детский дом? — голос был очень тихий и сломленный.

— Не обязательно. Ты можешь жить со мной, если захочешь. Я буду заботится о тебе.

— Почему? — Олеся смотрела в пол.

— Что почему?

— Вы ведь никого не любите. Особенно девочек.

— Ну... Это же не значит, что я действительно ем их на завтрак, — Безродный чуть улыбнулся.

Она ничего не ответила. Наступила тишина, которую ему хотелось хоть как-нибудь нарушить, но он не знал, что ей сказать. Как утешить ребёнка, который только что потерял родителей? Как сказать ему, что мир не разрушен? Что все будет хорошо?

— У вас есть драники?

— Драники?

— Мама часто их делала, — девочка хлюпнула носом. На глазах выступили слёзы. — Я ничего вкуснее не кушала. Особенно со сметаной. Если есть, тогда я буду жить с вами.

— Я приготовлю тебе целый казан драников, малышка. Целый миллион.

Безродный приобнял ребёнка за плечи.

IX

Привыкала Олеся к новому дому долго. Поначалу это было проблемой. Безродный хотел переехать в другую квартиру, но девочка, несмотря на свои чувства, наотрез отказалась. Ей нравился вид с балкона. Он же послушался её и они остались на месте. Его жизнь в один момент изменилась.

Осенью Олеся пошла во второй класс. Начало её учебы далось Безродному с некоторым трудом, но он справился. Денег на всё хватало, времени ребёнку он уделял достаточно — а если чего-то и не доставало, он мог попросить об этом Миренко. Друг есть друг. Всегда поможет, всегда поддержит. С Олесей он наладил контакт сразу — девочка с ним постоянно смеялась и просила приходить его почаще. А он был только рад.

Со временем Безродный начал обучать девочку тому, что умел он сам. «Ты должна уметь сама себе почистить обувь и приготовить, — говорил он, — потому что я не всегда смогу быть рядом. Нужно уметь заботится о себе». Чуть позже он научил Олесю стирать и гладить: сначала, как и любой ребенок, она сто раз спросила, зачем стирать самому если есть стиральная машинка, но Безродный настоял на своём. «Никто не знает, где ты когда-нибудь окажешься, будет там стиральная машинка или нет. Глаза боятся — руки делают». Он научил девочку заправлять за собой постель и даже шить, и, когда она справлялась замечательно, покупал ей всякие сладости.

— Ты хороший батька, — сказал ему как-то Миренко. — Старый и медленный, конечно, но не парься: это нормально.

Безродный от него отмахивался. Этому только дай сказать о том, какой он дед. Хотя количество седых волос в бороде с годами прибавилось. Но и это, как сказал друг, было абсолютно естественно.

— Ай!

Безродный поднял голову от газеты и посмотрел на Олесю.

— Что такое?

— Сковородка горячая.

— Конечно горячая, на огне же стоит.

— Я знаю!

Готовить Олеся научилась быстрее всего, пусть и не обошлось без порезов и ожогов. А куда без них? Девочка быстро начала готовить яйца разными способами, делать самые разные салаты и даже что-то выпекать. Духовку Безродный долго не хотел брать из-за высоких цен, но ради неё сдался и взял какую-то старенькую. Вскоре на кухне начало пахнуть разными пирогами и булочками.

— Чем ты так долго тут занимаешься? — спросил как-то он заходя на кухню.

Олеся довольно улыбнулась. Зелено-карие глаза у девочки подростка искрились. Победно взметнув каштановой гривой, она отошла от стола.

— Боже мой.

На столе стоял большой шоколадный торт. В центре торчала свечка и две цифры — 50.

— Я первый раз готовила, — сказала она. — Он неровный весь и крем немного вниз вытекает, но...

Безродный обнял её и незаметно вытер с уголков глаз слёзы.

— Это неважно, малышка. Ничего красивее я не видел.

Олеся улыбнулась. Он и не заметил, как быстро она выросла. Но для неё он ни капельки не постарел.

— Выпускной бал?

— Да. Мне нужно платье!

— Ага. Платье...

Она посмотрела на него большими глазами.

— Я могу купить сама, накопила немного, но мне хочется чтоб ты выбирал со мной.

— Знаешь, малышка, — Безродный почесал бороду. — Я не особо силен в выборе платьев...

Девушка грозно засопела.

— Но с величайшей радостью помогу его тебе выбрать.

— Ура! Тогда побежали искать!

Мужчина вздохнул. Как же быстро они взрослеют. Собрав седеющие волосы в длинный хвост, Безродный начал собираться в торговый центр.

— Значит, вот это?

— Тебе не нравится?

— С чего ж не нравится? Нравится.

— А смотришь так, будто не нравится.

— Нет, красивое платье.

— Значит я не красивая.

— Это кто такое сказал?

— А я и сказала. Иногда вещь красивая, а тебе она не подходит все равно.

Безродный задумался. У мужчин все было гораздо проще.

— Попробуем другое.

— Эх, Безродныч, быстро же они взрослеют, — Миренко почесал светлую щетину, в которую тоже начала прокрадываться седина. С годами он перестал каждый день бриться.

Они сидели на кухне и смотрели телевизор. Олеся только что убежала гулять с одноклассницами. На дворе стоял майский вечер и солнце снова опускалось за горизонт.

— Да, — Безродный отпил глоток кваса.

— Молчаливый ты сегодня, — Миренко опустошил кружку и тут же наполнил её снова. Тот был тёмным, холодным и пенистым. — Всё нормально?

Безродный глянул на него. Вздохнул.

— Не хочет учится здесь. На Камчатке, в смысле. В большой город хочет.

— Вон оно что! — друг подался вперёд. — Тоскуешь!

— А как не тосковать? Почти десять лет с ней живём. Она мне... Дочь, понимаешь? И теперь рядом не будет.

Миренко отмахнулся.

— Что ей тут ловить? Они всегда так. Выростают и уезжают. Куда — сами не знают. Верней, знать-то знают, но не до конца понимают. Но это не беда ведь. Это нормально. У каждого своя дорога, старина.

— Это верно, — Безродный снова вздохнул и посмотрел в окно. На закатном небе ветер куда-то гнал пушистые облака. С ближнего дерева вспорхнул воробей.

— Не грусти ты так, — Миренко хлопнул его по плечу. — Всё с ней будет хорошо. Да и ты никуда не денешься.

Безродному хотелось думать, что Миренко прав.

Если что и понял Безродный во время выпускного Олеси, это то, что в жизни не видел никого красивее её. Собрались родители, стулья выставили у школы, играла музыка, стоял вечер. Парень, с которым она танцевала, ему не нравился, но он смирился — не его же был выпускной. Волосы у Олеси были сплетены в густой и толстый «рыбий хвост». Было шумно и весело. Миренко тоже находился здесь — сидел аккурат на соседнем стуле. Никто из родителей его не знал, поэтому они странно косились на Безродного, сидящего рядом с ним. Ему же было плевать. Он смотрел на дочь.

Через некоторое время вынесли ящик. Ящик открыли. Вверх взмыли голуби. Взмыли и исчезли в вечерней синеве. Безродный улыбнулся и посмотрел на Олесю. Она посмотрела на него и тоже улыбнулась. И поправила золотую ленту с надписью «Выпускница». Всё было хорошо.

X

В порту собралось немало людей — все провожали уезжающих, а, вернее, уплывающих близких. В толпе затесались и Безродный с Миренко. Провожали они Олесю.

— Может всё-таки на машине, — Безродный все ещё не хотел, чтобы она садилась на корабль. — И ничего, что дороже.

— А ещё лучше на самолёте, — задумчиво сказал Миренко и посмотрел в небо. — Но в последнее время это небезопасно. Чёртовы аномалии!

Олеся покачала головой. Длинные волосы, как и волосы Безродного, были собраны в хвост.

— Я хочу так. Когда ещё появится шанс попутешествовать на корабле?

— Но несколько тысяч километров же!

— Пап!

Безродный вздохнул. В порту пахло солью и пылью. Однако судно выглядело вполне прилично. Волны с плеском разбивались белыми брызгами о берег, оставляя мокрым песок.

— Пиши почаще, ладно? — он посмотрел дочке в глаза. — А лучше звони.

— Конечно, — она обняла его. — Обещаю.

— Пока, Степан!

— Увидимся, малышка. Учись прилежно.

— Обязательно!

Олеся с рюкзаком на спине подняла с земли здоровую сумку так, будто она ничего не весила. Улыбнулась и поднялась на корабль. Ещё через некоторое время он тронулся. Люди начали махать друг другу. Миренко, Безродный и Олеся тоже.

Чем дальше судно уходило, тем больше Безродному хотелось кинуться в воду и плыть вслед за ним. Но он поборол желание. С Миренко они простояли дольше всех — пока корабль не стал точкой, а потом и вовсе не растворился в сером небе. Друг выдохнул. Безродный тоже. Без единого слова они развернулись и вместе пошли обратно. На улицах людей было мало. Для конца августа день был удивительно холодным. Таким холодным, словно осень уже пришла.

Они вошли в небольшой бар, в котором любили иногда посидеть. Сели у окна. Заказали кваса. Некоторое время посидели молча. Безродный разглядывал порт и море, видимые с окна. Миренко изучал и без того изученный интерьер в китайском стиле. Красные и жёлтые цвета. Драконы и буддистские храмы.

— Слыш, Безродныч.

— Что?

— Я тут подумал... — Степан отхлебнул кваса. — Ты, выходит, никакой теперь не Безродныч.

Безродный нахмурился. Да, пожалуй, так и выходило. А он никогда об этом и не думал.

— Ты говорил про семью... Понимаю насчёт имени. Серьезно. Но никто кроме Олеси и Ольги Леонидовны, подарившей квартиру перед смертью, имени твоего так и не узнал. Ну и кроме этих доходяг, которым надо по счетам платить. Нечестно, а? Я твой лучший друг!

Безродный вздохнул. Замечание было справедливым.

— Ты прав, Стёп. Извини, что не сказал раньше.

Тот отмахнулся.

— И как тебя зовут?

— Иосиф Александрович Штилевой.

— Да ты гонишь! — Миренко хлопнул себя по лбу.

— Неа, — мужчина отхлебнул кваса. Похмурился, глядя на изумленную физиономию друга. А потом неожиданно для самого себя рассмеялся. Миренко подхватил.

— То есть не шутишь?

— Не шучу.

— Во дела!

Посидели ещё немного в тишине. А потом заказали еды и объелись так, что некоторое время не могли подняться. Свет в баре был жёлтым, приглушённым: Иосиф посмотрел в окно. Небо было пасмурное, и в той стороне, куда уплыла Олеся, виднелся синий, маленький просвет. Он улыбнулся. Да, пожалуй, всё так, как есть. И лучше быть решительно не может!

Философские осложнения на фоне ядерного взрыва. Франтишек Литвинович

«Я объявляю свой дом

Безъядерной зоной!

Я объявляю свой двор

Безъядерной зоной!

Я объявляю свой город

Безъядерной зоной!

Я объявляю свой...

«Безъядерная зона»,

Виктор Цой

Маленький, но отчетливо видный «гриб» висел над горизонтом на юге. Его «шляпка» белёсым пятном выделялась на необычайно чистом и голубом небе. Нависавшие утром грозовые облака испарились, словно их и не было — только где-то далеко на севере можно было рассмотреть тонкую тёмно-серую полоску.

Даня сидел на краю крыши, болтая ногами, и любовался небом. Вниз уходила двадцатиметровая пропасть, на дне которой под звуки сирены суетились люди. Кто-то судорожно ломился в подвалы, кто-то изо всех сил пытался выехать со двора, покрывая, должно быть, всех окружающих трёхэтажным матом. А мальчик никуда не спешил. По этой же причине он не боялся так вот сидеть, свесив ноги в пустоту. Ему всю жизнь хотелось сделать что-нибудь эдакое, но страх смерти всякий раз останавливал его. А теперь-то бояться нечего. Смерть — она вон, на горизонте.

Опершись на слегка отведённые назад руки, Даня обернулся на папу. Папа сидел вместе с соседом, отцом Катьки, на рубероиде и писал на листиках. Рассчитывал что-то. Мальчик вслушался в негромкий разговор отцов.

— ...из всего, что находится в южной стороне, самая логичная цель — Минск… тогда исходя из размера гриба… эх, был бы инструмент поточнее… — говорил папа. Наверное, он был прав — он ведь не зря секретный ракетчик.

— Да я тебе и на глаз скажу, точнее тут незачем, — ответил дядя Виталь, отобрал у папы ручку и, вытянув руку, отложил на ней большим пальцем размеры тучи. Дане вдруг вспомнился способ из какой-то видеоигры, когда по размеру облака в сравнении с пальцем можно было определить, находишься ты в зоне поражения или нет. Понятно было, что они не находятся — живы ведь еще — но интереса ради… Всё равно Катька где-то мешкается.

Мальчик вытянул руку с оттопыренным большим пальцем и прищурился, «наводясь». Гриб оказался раза в два больше пальца. Врут, значит… Тут за спиной заскрипела лестница.

— Па, мама уже звала! — послышался девичий голос.

— Не спеши, Кать, Семён Василич сказал, время у нас еще есть! Позови лучше сюда, а то она с соседями не попрощалась.

Торчащая из люка лохматая головка энергично кивнула, спряталась и прокричала:

— Ма-а-ам! Иди сюда-а! Будем с Неверцевыми прощаться! — затем лестница вновь скрипнула, и девочка вмиг оказалась на крыше. Строго говоря, это уже была не совсем девочка, хотя еще и не девушка. Дане вдруг подумалось, что будь у них у всех время, они с ней могли бы стать кем-то большим, чем просто друзьями…

Катька села рядом, тоже свесив ноги, и протянула мальчику бинокль. Бинокль оказался довольно увесистый, рука даже немного дрогнула от неожиданности. «Не хватало еще его уронить», подумалось Дане; он вцепился в черный пластиковый корпус изо всех сил и, помедлив секунду, прижал окуляры к глазам. Увидел общежитие колледжа через дорогу — все окна, как и у них в доме, вынесло ударной волной. Но это и без бинокля видно… Взглянул чуть правее. На башне костёла из красного кирпича ярко сиял крест. Это сияние слепило глаза, и Даня поскорее перевёл взгляд дальше, в сторону гриба. Мыльно.

— Тю, забыла! Тут еще фокус надо настраивать… — ответила Катька, отобрала у мальчика устройство, взглянула в него сама, покрутила настройку резкости. — Во, теперь отлично! Ого, обалдеть!..

Даня принял вновь протянутый бинокль и всмотрелся в теперь уже резкую даль. И правда, выглядело красиво. Огромное даже на таком большом расстоянии облако потрясающе клубилось; края шляпки постепенно сползали вниз, а сам гриб медленно смещался в сторону на своей «ножке», уходившей за горизонт.

В спину вдруг ударил резкий порыв ветра. Приглушенное восклицание отцов заставило детей обернуться — и проводить взглядами исписанный листок в клеточку, лавирующий на воздушных потоках. Папа грустно посмотрел на улетевшие бумажки, затем махнул рукой и отпустил оставшиеся черновики, прижатые коленом.

— Фиг с ними, пусть летят… — произнёс он, разогнулся и подошёл к краю крыши; присел рядом с Даней, просительно протянул руку. Бинокль перекочевал к нему.

— Уже сносит… — папа ещё секунду смотрел на тот же гриб, что рассматривали они с Катькой, а потом перевёл взгляд куда-то влево, на восток. Там на первый взгляд было чисто, но опытный глаз нашел отклонения от нормы. — По Москве тоже вдарили… причем серьёзно так… — бормотал он. — Над Киевом отсюда не увидеть, но, думаю, тоже…

Мужчина глубоко вздохнул и опустил бинокль. Даня увидел в его глазах едва заметную слезу. Это было неожиданно и странно. Папа всегда был сильным; даже когда умерла мама, он держался. А тут… Мальчику была понятна причина папиных слёз, но сам он почему-то не испытывал ничего — будто они поменялись силой. Ему казалось, что в такие моменты люди должны оплакивать свою жизнь — родных, близких, достижения, планы... Но ничего подобного на ум Дане не приходило. Наверное, он ещё не дорос до того возраста, когда начинаешь строить собственные планы. Или просто не было повода задуматься. Школа-кружок-домашка-телек — такой ежедневный цикл Даньку вполне устраивал, а всякие книжки из папиной библиотеки помогали скучными вечерами.

Нет, понятно, совсем бесчувственным он себя не ощущал. Конечно, ему было жалко друзей, соседей… папу. Но они почти все были здесь, и не было похоже, что они грустят. Тем более, Дане всегда казалось, что умереть вместе с близкими — самый лучший вариант. Тогда никому не придётся их оплакивать.

Катя ткнула мальчика локтем в бок и указала на костёл.

— Красивый, правда?

Костёл и правда был красивый, особенно сейчас, освещенный ярким солнцем. Теперь, без бинокля, крест сиял не так ослепительно, и на здание можно было смотреть вполне спокойно — разве что высокие деревья мешались кое-где. Несмотря на приличные размеры, оно не выглядело массивным, тяжеловесным даже снаружи. А уж изнутри… Даня был пару раз в самом костёле, когда семья Катьки с папиного разрешения брала его с собой. Стены были окрашены в приятный светлый оттенок, а потолок украшали захватывающие дух фрески, стрельчатыми «окнами» будто уносившиеся далеко вверх, к Небесам…

Данику на глаза вдруг попалась группа людей, слегка поспешно, но уверенно шедших откуда-то с той стороны костёла — видно, со стоянки. Они поднялись по лестнице и скрылись в дверях.

— Кать, а зачем они идут в костёл? — вслепую ткнув соседку, спросил он, не отрывая взгляда от входа. Катька ненадолго задумалась, но ответить не успела — заговорил папа.

— Хороший вопрос, Дань. Хороший… И сложный, — отец достал из кармана мятую пачку сигарет, взял одну, закурил.

— Ну почему же сложный? — спросил откуда-то из-за спины дядя Виталь. — Чтобы встретиться с Богом последний в их жизни раз.

Катькин папа появился в поле зрения — подсел к дочери; непонятно когда взятый у наблюдателей бинокль теперь болтался у мужчины на шее. Он протянул остальным сидящим листок, на котором карандашным наброском запечатлел «гриб». Гриб выглядел почти как настоящий.

— Красиво, — похвалила отца Катька, беря рисунок в руки; затем передала Дане. А тот — сразу папе. Смотреть на гриб больше совсем не хотелось. Папа повертел листик, нервно поворочал сигарету в зубах. Протянул обратно, но дядя Виталь махнул рукой, и папа, криво ухмыльнувшись, отпустил лист. Они проводили глазами медленно удаляющееся белое пятнышко.

Пятнышко мотнулось влево, и Даню обдало едким дымом. Катька рядом с ним надрывно закашлялась, и папа, вспомнив, что у их соседки астма, с глухим ругательством сплюнул недокуренную сигарету вниз.

— Прости, Кать, — пробормотал он, пихая в рот новый цилиндрик. Взглянул на остальных и ответил на немой укор: — Просто во рту подержу, не буду закуривать.

Помолчал, а потом спросил:

— А всё-таки? Неужели нельзя потратить последние минуты своей жизни более продуктивно?

Виталь усмехнулся.

— Например, как мы?

— Например, как мы, да. Насладиться красотой смерти, изобретенной человеческим разумом…

— Так ведь это — как и сам разум — лишь производная от Творения. Причём не самая хорошая и продуктивная.

Папа пожал плечами.

— Хорошая, плохая… Какая уж теперь разница.

— Это да, теперь разницы никакой, — согласился Виталь. — Разве что в том, как использовать оставшееся время. Знаешь, — он слегка повернулся в их сторону, — в наших текущих условиях уже ничего не имеет значения, кроме того, что мы считаем главным.

Папа грустно хмыкнул.

— Это всё не имеет смысла…

Помолчали.

— Забавно… Насколько быстро потеряло в цене всё, чем мы занимались. — Виталин взгляд словно бы затуманился, и мужчина снова стал смотреть вдаль. — Работа, карьера, все эти праздники, конкурсы, выезды... На фоне вечного забвения это всё кажется пустым и бессмысленным. Но был ли тогда смысл вообще что-либо делать?..

За их спинами едва слышно захрустел рубероид. Рука тёти Наташи, Катькиной мамы, тронула дочку за плечо; та радостно улыбнулась и активно заёрзала, пытаясь подвинуть папу. Потом отсела обратно, и меж ними спустились в пропасть босые женские ноги. Женщина приветственно улыбнулась остальным и положила голову на плечо мужу.

Папа грустно хмыкнул.

— И как, есть?

Виталь улыбнулся.

— Есть, если ты делаешь всё это, чтобы быть Спасённым.

Папа поморщился, как от зубной боли.

— Это всё слишком эфемерно.

— А разве может быть что-то не-эфемерным при оглядке на смерть?

Катька заёрзала, затем спросила, прерывая родителей:

— Пап, а что такое «эфемерный»?

Отец потрепал дочку по голове и ответил:

— Эфемерное — это, Кать, что-то, что очень быстро закончится — а может, вообще только нам кажется.

Девочка кивнула, задумалась о чём-то. И вдруг произнесла:

— А разве вечная жизнь может быть эфемерной?

Даня удивленно поглядел на Катьку — такие вопросы от неё он не ожидал. Дядя Виталь тихо хмыкнул:

— Воистину, устами младенца... — и уже громче, опережая готовую обидеться на «младенца» дочку, продолжил: — Нет, вечная жизнь эфемерной быть не может.

— Значит, мы скоро встретим Язика?

Лицо Катькиного отца слегка погрустнело.

— Обязательно...

Даня недоумённо смотрел на соседей. Катькин братик ведь умер уже несколько лет назад, как они его встретить собрались?

— Так ведь он же… — открыл было мальчик рот, чтобы спросить, но подавился словами от резкого отцовского тычка в бок. Впрочем, смысл вопроса был ясен. И в ответ заговорила тётя Наташа.

— Не парься, Семён, все нормально. Если уже не сейчас такое спрашивать, то когда… Мы, Даня, верим, что после телесной смерти душа человека остаётся жить в единении с Богом. А душа — это наша личность. Получается, что после смерти тела можно повстречать даже тех, кто умер раньше тебя.

Сердце Дани забилось чаще. Он и раньше слышал что-то подобное, но тогда эти слова для него мало что значили — ведь смерть была так далеко. Но теперь они зазвучали совершенно по-новому. Они стали вдруг очень много значить для мальчика. И, словно боясь спугнуть что-то, Даня полушёпотом спросил:

— И маму тоже?..

Тётя Наташа улыбнулась.

— И маму.

Папа неправдоподобно громко кашлянул.

— Это всё, Даня, не имеет никаких доказательств…

Дядя Виталя осуждающе посмотрел на него.

— Семён, ну хоть перед смертью оставь ты свой скептицизм… Допусти хоть малую возможность положительного исхода. Хотя бы сейчас.

Повисла тягостная тишина. Где-то внизу выла сирена, искусственной птицей заливаясь на притихшие окрестности. Даня пытался осмыслить рассказанное ему, но мысли стали неповоротливыми, как большие ватные облака.

— Знаете, — вдруг заговорил Катькин папа, — если бы мне представилась возможность такой переоценки ценностей чуть раньше, чем перед смертью, я бы, наверное, жил сейчас совсем по-иному… — он кашлянул и встал. — А впрочем, это всё пустое. Пора нам, пожалуй.

Вслед за ним поднялись и остальные. Вновь повисло неловкое молчание.

— Может, всё же с нами?.. — не особо надеясь, спросила тётя Наташа. Даня почувствовал, как папа покачал головой. Дядя Виталь грустно кивнул.

— Что ж… Тогда — до встречи, — произнёс он и едва заметно показал глазами вверх. Подошёл к ним, протянул папе руку, и они обнялись.

Прощально обнимаясь с Катькой, Даня вдруг впервые за эти долгие минуты почувствовал грусть. На глаза даже навернулись слёзы, поэтому он быстро отвернулся и стал смотреть на гриб. За спиной загремела лестница. Затем где-то внизу, сквозь мертвенно воющую сирену, пробился звук двигателя. Из-за края крыши показалась машина; она выехала со двора, повернула на перекрёстке и остановилась прямо напротив входа в костёл. Из неё вышли три фигуры, две высокие и одна пониже, и неторопливо стали подниматься по лестнице, пока не скрылись в дверях. Даня проводил их глазами и грустно спросил:

— Пап, как думаешь, мама и правда живая?

Папа тяжело вздохнул, раскурил наконец сигарету. Даню обдало дымом, он, не сдержавшись, кашлянул. Мужчина, словно опомнившись, достал цилиндрик изо рта, секунду посмотрел на него; затем, пробормотав: «А, к чёрту их», отправил сигарету в полёт. Крепко обнял Даню, и они стали смотреть вдаль. Затем в папиной руке вдруг появилась мамина фотография — старая, ещё, наверное, со свадьбы.

— Не знаю, Даня. Давай будем считать, что с ней всё хорошо?

— Давай.

И они стали смотреть уже на маму. А потом их тела вдруг отбросили очень яркие тени...

«Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством и заботами житейскими, и чтобы день тот не постиг вас внезапно,

ибо он, как сеть, найдет на всех живущих по всему лицу земному;

итак, бодрствуйте на всякое время и молитесь, да сподобитесь избежать всех сих будущих бедствий и предстать пред Сына Человеческого.»

Лк 21, 34-36