Ночь темна и полна чудес

Глава 1

- А ты вообрази, что девушка из твоего прошлого стоит рядом. Что она может тебе ответить, как будто не было этих лет. И без той глупой неловкости, которая возникает между бывшими. Вот так – и вуаля! – Она щёлкнула пальцами и посмотрела на меня. – Ты же писатель, вспомни её голос… Ты помнишь её голос?

Я кивнул и сделал глоток из банки.

- Вспомни запах, манеру жестикулировать, даже наклон головы, когда она тебя слушала. Она ведь была красивая? Брюнетка или блондинка?

- Но ведь она будет ненастоящая, - с сомнением в голосе ответил я, игнорируя последние вопросы.

Девушка усмехнулась. Ей шла такая полуулыбка – в глазах плясали искры, но розовые губы хранили тайну.

- Ведь я настоящая. – Она повела плечами. – И в то же время я чьё-то воспоминание. – Пауза. – Я всего лишь воспоминание.

Я промолчал и протянул ей газировку.

Мы встретились случайно темно-синим бездельным вечером августа. Я вышел подышать – голубые джинсы, чёрная футболка с символом Бэтмана и белые кроссовки, – потому что уже не мог находиться дома. Очередной виток пусто-порожнего одиночества вытолкнул на улицу. Я максимально неторопливо поужинал в кафе неподалеку, купил банку «колы» и слонялся по округе, пока не вышел на набережную. Прошелся немного, после чего прислонился к пыльным перилам и принялся смотреть в никуда, пока мысли медленно перекатывались в голове, словно огромные валуны глубоко под водой.

Тогда тихо подошла она и начала с фразы «Тоже дома не сидится?».

- Ты совсем не удивился, - приподняв тонкую бровь, констатировала она. Глаза у нее большие, но с восточной загадкой. Проклятье, в такие глаза мне смотреть долго нельзя, сразу становится видно, о чём я думаю.

Сделала глоток и протянула напиток обратно. Я подумал машинально, что это почти что поцелуй. Кто-то говорил мне в юности, что съеденное на двоих с девчонкой яблоко – как заочный поцелуй.

- Ну, а чему удивляться?

- Что я чье-то воспоминание, не настоящая... – Позади нас кто-то прошел, и она сделала паузу, после чего понизила голос. – Он жил вон в той девятиэтажке. На пятом. Туда – на лифте, обратно мне нравилось пешком. Думать.

Она махнула рукой на здание, но я понял и так. Мы в детстве, в начале 00-х, залезали на самую крышу и опасливо смотрели вниз. Это завораживало, и было что-то страшно-приятное, ужасно-чудесное, когда пятки кололо от страха, а сердце заходилось, словно птица в клетке. Иногда кто-нибудь кидал мелкую монетку (пятьдесят копеек, которые сегодня вообще нигде не встретишь, кроме как в старых копилках) или камешек, стараясь проследить, как они летят. При этом мы подначивали друг друга и невольно заглядывали за край чуть больше, чем признано хоть какой-то безопасной зоной… Кто-то врал долго, что бросил камень с кулак, и он набрал такую скорость, что пробил насквозь чей-то капот. Может быть, но я не видел.

Потом, когда нам было уже по пятнадцать-шестнадцать и на крышу захотелось водить ярко разодетых одноклассниц (гремя дешевым пивом в рюкзаке), дверь закрыли и заварили. Поговаривали, что все-таки кто-то сбросился. Я, однако, нашел крышу спустя годы, чтобы привести туда кое-кого. Мы стояли и смотрели на небо, молчали и ощущали, как начинаем медленно принадлежать друг другу.

- Да, пятый этаж, бордовая дверь, мягкая такая… Я уже почти не помню его лица, если честно. – Она усмехнулась, но как-то невесело. – Кажется, нос был прямой, волосы каштановые, прическа полубокс… и плечи широкие. Одеколон еще какой-то мерзкий был, но я привыкла… - Она нахмурилась, закусила губу. Её мимика привлекала меня. – Нет, больше ничего не помню. Странно, вроде было всё у нас – а помню сладкий запах от его белой кожи, помню… как запускала руку в волосы, когда он целовал меня везде. А лицо расплывается.

Я постарался её отвлечь и протянул:

- Ну, и нравы у современных девушек. Как быстро забывают они парней. Одеколон они, значит, помнят… - Я приблизил свою кисть к лицу и понюхал. – А мы, романтики, вынуждены хранить в голове ваш образ до конца дней.

Она беззлобно ткнула меня локтем в бок и вяло улыбнулась.

- И все-таки ты не веришь, что я воспоминание, а не человек, я это чувствую, - огорченно сказала она.

Я повел плечами.

- Кто я такой, чтобы августовским вечером не верить симпатичной девушке, что она на самом деле не живой человек, а фантом… В наш век безумия и «тик-тока». Наверное, верю. Как начинающий фантаст обязан верить.

Она подумала и вновь повела плечами. На мой неуклюжий комплимент она, разумеется, не обратила внимания.

- Вот я так и подумала. Ты выглядишь как начинающий наркоман, начинающий маньяк или начинающий писатель.

- Банально, мне уже это говорили.

- Ну, ты немного похож на добряка-неудачника ещё.

Я кисло посмотрел на свою одежду. Всё довольно новое и чистое, кроссовки вообще недавно чистил.

- Нет, я про глаза. У тебя волосы цветные, а глаза такие... Ну, немного…

Я подумал, что она скажет «грустные». Она пощелкала пальцами.

- Безумные. Как будто ты пришелец и удивляешь жизни. Всему этому. – Она неопределенно махнула рукой.

- Ага.

- А улыбка такая… типа «я пущу вас переночевать и не буду лезть в трусы, потому что иначе воспитан».

Мы помолчали. Позади куда-то мчались машины, впереди было видно только траву и воду, над нами неотвратимо разливались чернила.

Нагретый за день августовский воздух медленно остывал, редкие комары назойливо пикировали на кожу, а мы так странно молчали. Я, обычно заполняющий любые паузы вопросами, шутками, историями, ощущал сейчас странное чувство удовольствия от безмолвия.

- У тебя такое лицо задумчивое, - сказала она, бросив на меня взгляд. – Тебе говорили, что, когда ты молчишь, ты намного мужественнее выглядишь?

- Нет.

- Старее, конечно, становишься, чем когда улыбаешься и говоришь, но зато… - Она пощёлкала пальцами. – Так сказать, с интеллектуальным налётом.

- Ну, спасибо. Десять лет учился, чтобы получить «интеллектуальный налёт».

- Пойдем возьмём ещё попить и, может, пожевать чего-нибудь? – спросила она, глядя как я сминаю пустую банку. Я кивнул. – Только… купи ты, а то ведь я воспоминание, у меня ничего нет. – Она с усмешкой вывернула карманы, и я с легким удивлением понял, что ни телефона, ни кошелька у нее нет.

Мы медленно двинулись дальше по набережной. Почему-то я подумал, что обычно я бы стал суетиться вблизи красивой девушки, острить – и именно это спугнуло бы её. А сейчас было как-то… иначе. Словно я находился во сне: так устал отчего-то и так погрузился в себя, что общался с ней словно с персонажем сна. У Зеланда было что-то такое про избыточный потенциал.

Быстро проехавшая машина с тонированными окнами навела меня на внезапную мысль.

- А что если тебя сбили на дороге – и ты не воспоминание, а призрак? Привидение.

Она открыла рот, чтобы ответить и замерла на полушаге. Я остановился.

- Ведь ты прав… - Ее глаза широко распахнулись – Такое нельзя исключать… А парень тогда где?

- Ну, пока тебя не сбили, у тебя был парень. Тот, с полубоксом. А с тех пор прошло уже несколько месяцев или даже лет, и он, наверное, завел новую девушку… которая не носит стандартные черно-белые кеды и стандартную футболку «Nirvana». Блин, эта мода прошла много лет назад, ты в курсе?

Она сузила глаза и чувствительно ущипнула меня за плечо. Я ойкнул от боли. Мы двинулись дальше.

- Кеды удобные. А эту группу я считаю культовой, да! И… не выходить же мне в магазин в вечернем платье с голой спиной!

Я ответил, демонстративно потирая плечо:

- Теперь я понял, почему ты ходишь одна по вечерам. Ты любишь доставлять людям страдание, и они сбегают от тебя как можно дальше.

- Перестань, не так уж и больно, - фыркнула она. – Ты мужчина или кто? Я же не кирпичом тебе по голове ударила.

- Так ты все-таки вышла в магазин! – осенило меня. – Ты настоящая, а не воспоминание!

Она нахмурилась.

- Мы же вроде решили, что я призрак. Ну, я пошла вот так в магазин, и меня сбили. – Она указала на оживленную дорогу, где ночью действительно находились любители погонять от светофора до светофора. – Насмерть. Моё тело летело, руки и ноги крутились в воздухе, как у куклы.

Я хмыкнул, и мы, осторожно оглядываясь, перешли по нерегулируемому пешеходу. В чёрных мусорных баках сбоку от магазина неторопливо копался мужчина в тёплой куртке с капюшоном и шортах. Наши бездомные порой могли дать фору всем модникам столицы. На земле стоял большой походный рюкзак, куда искатель, судя по всему, складывал вещи.

Перед дверью девушка остановилась в нерешительности.

- Чего? – развернулся я. – Я куплю, не парься насчет денег.

- Да не, я… Ну, ты там сам справишься?

Мои брови поползли вверх. Может, за кассой ее родственница или подруга?

- А почему ты не хочешь зайти со мной?

Она закусила губу.

- Мне нельзя заходить, пока меня не пригласят. Ну… Я ведь призрак.

- Так я тебя приглашаю, - терпеливо сказал я, не зная еще, с энтузиазмом подыгрывать или начинать раздражаться.

Она усмехнулась:

- Ты не владелец магазина, чтобы так делать.

Я неопределенно махнул рукой и шагнул внутрь. Пока я покупал пару банок газировки, батончик и пачку чипсов, то думал, насколько странную даже для меня девушку я встретил на улице. Конечно, она еще не входит в мой личный топ безумных пассий (одна рассуждала о Древнем Риме, ела мела и прославляла биологическую чуму, а другая пробралась ко мне на балкон, выбив окно, со словами «А чего ты трубку не берешь, пёс?»).

В голове пронеслась мысль, что моя новая знакомая сейчас, наверное, курит невозмутимо, но при этом у нее какой-нибудь серьезный комплекс. Вдруг существует «комплекс призрака» как деформированная версия синдрома самозванца. Или ей наскучило говорить со мной, она отправила меня в магазин, а сама тихонько, вежливо ушла… Я даже «завис» от этой мысли и не сразу протянул кассирше карточку. И ведь она реально могла уже уйти – это даже более вероятно, чем если она осталась меня ждать.

Я, чуя неприятный, лихорадочный стук сердца, вышел на улицу. Её не было.

- Ну, конечно, - выдохнул я разочарованно и отметил про себя, что мне все-таки жаль, что вечер так закончился. – Как иначе.

- Что могло быть? – Она вышла сбоку от магазина, держа в выставленной руке тонкую сигарету. – Судя по твоему лицу, ты думал, что я убежала. Признавайся, с тобой такое уже было. Блин, твоё лицо так легко читать на эмоции.

Я, краснея, промолчал.

- Ну, не дуйся, - сказала она. – Могу сказать, что на секунду я подумала уйти. Но не потому, что мне было скучно. Совсем наоборот.

Пытаясь понять, что это значит, я протянул ей газировку.

- Держи.

- Погоди-погоди, смотри сюда. – Она взмахнула сигаретой и указала на что-то на стене магазина. Я встал рядом и присмотрелся.

Граффити. Неумелое, неровное, прерывистое и с подтеками. Выведенное детской или подростковой рукой. Таких становится все меньше в городе. Сейчас люди оставляют свой след в иллюзорном пространстве, всё больше отдаляясь от идеала пещерного человека, прикладывающего свою руку с охрой на ладони к стене.

И моментально я догадался.

- «Вика и Наташа были здесь». Оригинально. Сколько тебе было лет?

- Десять, кажется. – Она открыла банку, сделала глоток. Сигарета всё ещё дымилась в руке. – Нашли с Наташей Веретенниковой, подругой из школы, за гаражами баллончик, там ещё оставалось. И решили… оставить свои имена навсегда.

- Хм, значит, тебя зовут Вика, - вывел я логическую цепочку.

- Ага. – Она весело прищурила глаза. – А сейчас ты подумаешь: «Странно, что я не спросил её имя, а она не спросила моё»… Наверное, с призраками и воспоминаниями всегда так. Не понимаешь, почему, но забываешь и представиться, и узнать их имя.

Я покачал головой, хотя и ощутил легкий танец мурашек на коже.

- У меня бывало так, что я познакомился и целые сутки гулял с девушкой… и даже целовался с ней, не зная ее имени. Есть в этом что-то. А еще пару раз просыпался с незнакомками.

Как только я это произнес, то пожалел об этом. Даже глаза прикрыл на долю секунды. Как будто похвастался, ещё и перед девушкой, тем, чем обычно не хвастаются никогда.

Она скривилась, впрочем, не слишком брезгливо.

- Предупреждаю сразу: целоваться мы не будем. – И добавила, демонстративно оглядев меня с ног до головы. – Маньяк.

- Сегодня не будем или вообще не будем?

Пока она застыла от моей наглости и придумывала ответ, я протянул ей пакетик чипсов.

– Макс. Меня зовут Макс. Ты явно хотела спросить. Наверное.

Она помотала головой.

- Не то чтобы очень. Знаешь… есть в этом что-то. Когда не знаешь имя.

- А что если мы оба призраки? – спросил я спустя время, которое нам понадобилось, чтобы забраться на последний этаж на лифте (узкое тоскливое пространство с зеркалом, белые следы от наклеек, одинокая желтая лампочка), а оттуда – на крышу. Через узкие проходы между решетками и мимо какого-то ржавеющего хлама. Она знала этот район лучше меня.

- Сомневаюсь. – Она посмотрела на темнеющее небо и перелезла через низко висящие чёрные кабели. – Ты слишком… человечный. Ты прям любишь людей и всё такое. Странный. Вымирающий вид. Гуманоид.

- Гуманист, - поправил я автоматически.

- Нет, ты прям гуманоид. Понимаешь… Ты как будто пришелец, который думает, что понял людей. – Она склонила голову. – Но люди не любят людей.

- Звучит как статус «Вконтакте» или песня группы «Би-2». «Люди не любят людей». – Я хмыкнул. – А ты… «прям» ненавидишь людей?

- Ну…

Мы медленно подошли к краю крыши. Она боязливо сглотнула и пошарила рукой в пачке чипсов.

- Ну, все люди говнюки – это очевидно, - бросила она, не в силах отвести взгляда от пропасти. – Что тут думать.

- Но говнюки могут быть хорошими. – Она удивленно подняла на меня ясные глаза. – Просто их не научили любить, не показали, что жизнь полна чудес. Детство было мрачным, первый опыт любви ужасным. – Я сделал паузу и открыл газировку. – И твой бывший, наверное, не был счастлив в детстве… Не думаю, что он осознанный говнюк.

Она возмущенно вскрикнула, повернулась ко мне с чипсиной в руке.

- Эй! Ты не можешь его так называть. – Я вдруг отчетливо услышал несказанное «пока». – Поганый урод он или нет, решать мне.

- Я не говорил «урод»…

- Неважно.

Мы молча жевали чипсы и смотрели, как внизу люди, вернувшиеся с работы, паркуют машины и направляются в подъезд. С пакетами или детьми под руку. Никто из них ни разу не поднял голову.

- Парковочный кризис. Машин становится больше, дороги и парковки остаются те же. Но если машин больше, значит, россияне начали лучше жить? – Я посмотрел на собеседницу, которая замерла на метр дальше меня от края.

- Ты сказал, что жизнь полна чудес… - Она, казалось, не заметила моих абстрактных размышлений. – Я откуда-то вспомнила фразу «Ночь темна и полна чудес». Откуда это? «Темна и полна чудес» - красиво. Из какой-то книги?

Я хмыкнул. Бросил взгляд вниз. Один мужчина уже довольно долго сидел в машине. Приоткрыл дверь и курил. Судя по автомобилю, он не был таксистом. Просто сидел после рабочего дня, но и домой не хотел идти. Я понимал его. Сам не раз похоже сидел в автомобиле после работы, а когда его продал, то – на краю кровати, обязательно сняв уже брюки и замирая вот так в стазисе в пиджаке, рубашке и трусах. Перед глазами пролетал весь день, весь год и вообще вся жизнь. И хотя я не видел сейчас лицо мужчины, готов был поспорить, что знаю, какое у него выражение.

- Может, из сегодняшнего вечера? – спросил я.

Она прыснула. Одна чипсина медленно полетела вниз, безмятежно кружась и танцуя в летнем воздухе. Я следил за ней взглядом, но потерял в самом низу.

- Я ведь призрак, а не Ванга. Призраки не предсказывают будущее.

- А призраки ведьм?

Она неуверенно повела плечами.

- Может, у тебя дежавю, - не сдавался я. – Этот день уже был.

Эта мысль пришлась ей по вкусу.

- Вдруг весь сегодняшний вечер – аномалия, - попробовал укрепиться я. – Ты не должна была меня вообще встретить, но что-то сдвинулось в мире, и…

- Не, это уже бред, - отрезала она. – Дежавю мне больше нравилось. И то, что я призрак. С аномалией как-то уже мутно, фантастика…

Я осторожно присел на край, свесил ноги. Вика дернулась, придвинулась на полметра.

- Это… может, не надо?

- Не бойся, из-за тебя я прыгать не буду, - фыркнул я, ставя газировку рядом.

- А вдруг ветер? – не отреагировала на колкость она.

- Настолько сильный, что скинет меня с крыши?

Она повела плечами с растерянными видом.

- А если птица?

- Ну, если птица врежется в меня – такова воля Мирозданья. – Она нахмурилась, и я добавил: - Посмотри на это с другой стороны. Я тебе доверяю и сажусь на край, откуда ты без труда меня можешь сбросить. Одним эффектным пинком.

- Да, мне сразу же стало легче, - съязвила она.

Звонок мобильного телефона прозвучал фальшиво. Словно будильник. Но Вика так дернулась, что на долю секунды я даже испугался, что она врежется в меня – и мы вместе полетим вниз. Вот ведь удивительное завершение вечера было бы… А кто тогда погуляет с моей собакой?

Я сомнамбулически медленно (и осторожно) достал телефон, посмотрел на экран и сбросил звонок. Вика с интересом следила за мной.

- Ты не ответишь?

- Перезвонят. Нет настроения говорить по телефону, сидя на краю крыши.

Она благодарно кивнула.

- Ты знаешь, Катерина из «Грозы» все время хотела спрыгнуть откуда-нибудь, потому что представляла себя птицей, - протянул я. – Ей было тяжело в скучной семье, скучном городе, со скучным мужем. Хотелось полетать.

- И спрыгнула?

- Да. А ты не читала в школе?

- Не, я как-то не очень с литературой… С крыши прыгнула?

- Кажется, с насыпи или берега… В реку, в общем.

- Тогда нелогично, - нахмурилась Вика. – Если бы она хотела стать рыбой, я бы еще поняла… А тут плюхнулась в воду – и всё. Хотя есть же летающие рыбы.

Я улыбнулся. Мне нравилась ее манера размышлять вслух.

- Пойдем вниз? – спросила девушка, переступив с ноги на ногу. – Тут холодно. Ветер… И у меня есть тупое ощущение, что кто-то из нас спрыгнет вниз.

- Это называется «тяга к смерти» или как-то так. Есть почти у всех людей. Танатологические мотивы, - усмехнулся я и медленно заглянул за край.

Мужчина выбрался из машины, но все еще курил, глядя под ноги. Я подумал, что он почти готов зайти домой – неизвестно, что там, но он не очень-то хочет идти. Вдруг, словно уловив мою мысль, курящий поднял голову. С мгновенье разглядывал мои торчащие ноги.

- Я точно не хочу прыгать.

- Ну, я и говорю «кто-то», - уточнила она. – Необязательно ты.

Спуститься я предложил по лестнице.

- Я задохнусь, ты чего. Девять этажей. После чипсов.

- А я тебя понесу тогда.

Она усмехнулась и отрицательно покачала головой.

Судя по всему, лестницей тут редко пользовались – особенно ближе к вершине. Пару лет я жил в Петербурге, там снимал квартиру на десятом этаже, и тоже время от времени спускался по лестнице, чтобы разогнать кровь. Между первым и четвертым этажами было неплохо – видно, кто-то иногда не дожидался лифта, – только воняло, а дальше… Граффити (по-питерски скромные), пустые бутылки, металлические банки с окурками, следы мочи в углах, запах. Помню странным показался мне агитационный плакат на восьмом этаже. Будто кто-то пойдет по лестнице и на восьмом этаже задумается, очнется: «Может, за этого в костюме проголосовать? Не поленился же кто-то, поднялся сюда – может, и страну поднимет или хотя бы район».

Тут ситуация была чуть получше, хотя амбре стояло приличное, а на стене нашлись совсем уж непристойные обращения и рисунки. Вика, казалось, не обращает на них внимания.

- Вымирающее искусство России, - вздохнула она.

- Граффити?

- Ага. Раньше везде было, а теперь только в таких вот местах.

Я подумал, что не очень-то буду скучать по граффити, если оно полностью покинет вертикальные плоскости нашей страны.

- Теперь человек старается оставить цифровой след, а не физический, то есть наше желание… провести по стене пещеры окрашенной рукой стало еще более символическим, - пробормотал я, просто размышляя. Но она внимательно посмотрела на меня, и что-то блеснуло в ее живых глазах.

Я уловил музыку где-то внизу, но не придал этому значения. Казалось, что мои мысли остались на крыше, пока тело преодолевает девять этажей.

Между третьим и вторым этажами было трое парней. Достаточно молодые, чтобы искать приключений, и достаточно взрослые, чтобы создать приключения для других. Один сидел на лестнице и копался в телефоне, двое подпирали стенку. Как водится, играл бессмысленный и беспощадный русский рэп. Как водится, разливался кисловатый запах пива. Я рефлекторно расправил плечи и напустил на себя холодный, почти безразличный вид. Один из них – приоткрытый рот, квадратный подбородок, безрадостные глаза заочника – отклеился от стены и сделал было шаг навстречу спускающимся нам, но Вика одарила его таким взглядом – смесь жалости, строгости и покровительства, - и так веско бросила «ну-ка сдриснул», что юноша опешил и пропустил нас. Девушка лишь хмыкнула и, взяв меня за руку, потащила вниз. Возможно, парень не ожидал такой «пацанки», возможно, они были знакомы, и он не сразу узнал её. Где-то по стенке моего подсознания проскользнул зайчик другой версии, но я тут же забыл об этом.

Едва я толкнул тяжелую металлическую дверь, и мы оказались на относительно свежем воздухе, она отпустила мою руку.

- Фух! – вздохнула она. – Не люблю я офников.

- Гопников, ты хотела сказать.

Она беззлобно отмахнулась.

- Одна фигня. Вроде парни как парни, и нормальные бывают, а в голове ничего нет. Зато чуть что – психуют и орут, а сами свои проблемы не решают.

Я кивнул, ибо понимал, о чем она.

- Твой такой был?

- Нет, но дружки его – такие… Пойдем в парк?

- На аттракционы? – удивился я.

- Ну, можно и просто там погулять.

Я посмотрел на часы.

- А-а, он сейчас закрыт же уже – вечер.

- Всегда можно перелезть через дыру в заборе.

- Отлично! – просияла она. – Настроение как раз такое.

Я завороженно следил, как вино из диссидентски задранной дном к небу бутылки исчезает в горле Вики. Темно-красное море, созданное из хаоса мирозданья где-то в Крыму и запечатанное в стекле, быстро колыхалось.

- Ого, - попытался я зачем-то воззвать к её благоразумию.

После многоэтажки мы неспешно двинулись к парку – и по пути нам попадалось абсурдно много алкогольных магазинов. Неуместно яркие вывески и разноликий люд, стекающийся к ним. Как водится, страннее всего выглядели женщины. Если у всех «братьев по разуму» была примерно одна походка, одинаковое решительно-обреченное или отреченно-беспечное лицо, одинаковые глаза на разных лицах, то с противоположным полом всё обстояло иначе. За каждой, кто тянул ручку с красной наклейкой «18+», стояла история, возможно, трагедия. И это отражалось на их лицах. Я еще помню тот период в конце 2000-х, когда отцу было так плохо, что сам он был не в состоянии сходить в винный – и это приходилось делать то маме, то мне. Нам обоим это не нравилось. Мама – потому что никогда не любила алкоголь, я – потому что еще его не понимал и видел перед собой только пример отца.

Мы с Викой двигали ногами город, праздно болтали, а потом съели один невкусный хот-дог на двоих. Она достала из кармана влажные салфетки (я всегда удивлялся волшебному навыку девушек при необходимости откуда-то вынимать их, даже если нет сумки), и мы немного привели лица в порядок. Когда впереди наконец замаячило бездвижное и тёмное колесо обозрения, она вдруг предложила купить вино. «Просто так».

- Видимо, ты любишь вино, - пробормотал я рассеянно, глядя, как она пьет. Очень уже по-балабановски.

Она сделал еще один глоток, отлепилась от горлышка и глубоко, жадно вдохнула тёмный воздух.

- Когда как, но вообще не очень. – Она облизнула влажные губы и вопросительно посмотрела на меня. – А ты?

- Я больше по виски…

- Тогда надо было купить виски. – Она протянула мне бутылку.

- Как-то не пришло в голову. Не очень хотелось пить.

- А сейчас?

Я повел плечами. Мы сидели на скамейке в глубине парка. Быстро темнело.

- В этом парке, говорят, водятся маньяки. Но я ни одного не видела за всю жизнь, - сказала Вика. – Может, они вымерли в 00-е? Исчезли, как бандосы? Хотя, вроде в прошлом году одного маньяка поймали, в пабликах телеграмовских читала… Но он только лапал, а не показывал ничего. Троих успел напугать, прежде чем поймали.

Я все-таки решился сделать глоток. Скривился. Кислятина, как обычно.

- Мне было интересно, пьянеют ли призраки, - пробормотала она, стараясь, чтобы это не звучало как оправдание. Посмотрела на меня трезвыми еще глазами. – А так я вообще не очень быстро пьянею. Славянские корни, хорошие гены отца и всё такое.

Я усмехнулся. Множество раз я слышал такое от разновозрастных девушек, а потом… они либо дико истерили, либо плакали навзрыд, либо лезли целоваться (кто-то при этом выглядел эффектно и нежно, а кто-то… нет). Иногда им просто было очень плохо физически, но это уже межгендерное.

- А ты?

- Татарские корни немного спасают, - ответил я, снова приложившись к бутылке. Я остро ощутил странную, ломкую структуру вечера. Словно из воздушного шарика вышел весь гелий, и его нужно было срочно заполнить – хотя бы воздухом. Или идти домой.

- Жаль, аттракционы не работают, - вздохнула она, задрав голову и глядя на темный, почти фантастический контур американских горок за редкими деревьями. – Я бы на колесе обозрения прокатилась или автодроме! Именно сейчас, когда вот темно.

- Да, у нас всё рано закрывается, совсем некуда пойти... Ну, детям и старикам это и не надо. А что делать, если тебе двадцать-тридцать лет? Я когда жил в Питере, так радовался возможности куда-то сходить в темное время. Всё открыто. Допоздна и торговые центры, и развлекательные приколюхи наподобие антикафе. И весь транспорт до ночи… У меня даже была теория, что наша молодежь – та, что не уезжает, - здесь спивается рано по причине отсутствия досуга. Город ничего им не может дать – только алкоточки через каждые сто метров.

- А я никогда не летала никуда за пределы города.

- Никогда? – Мои брови взлетели. – Вообще?

Она опустил бутылку и помотала головой. На ее щеках разлился румянец – скорее всего, от вина.

- Ну, всё впереди.

- Или нет, если я все-таки призрак, ведь призрак не может купить билет, - поспешно произнесла она. – Это ведь главная надежда вечера, не забывай.

Мы помолчали. Я поборол желание изучить содержимое этикетки и вместо этого сделал еще один глоток. Уже не так мерзко. Как всегда.

- У тебя было счастливое детство? – поинтересовалась она.

- Ну… в целом, да. Если не считать пару моментов. – Я понял, что сейчас произойдет, и спросил: - А у тебя?

- До девяти-десяти моих лет мы ходили с семьей чуть ли ни каждое воскресенье в парк. Даже если не было солнца. Просто так, без причины. Папа брал билеты на аттракционы и сахарную вату, а мама держала меня за руку и улыбалась, я помню ее такой счастливой… - Она сама лучезарно улыбнулась, глаза блеснули. – Особенно мы веселились на колесе обозрения. Я лопала вату или попкорн, мама щёлкала нас на фотик, а папа все время шутил, что колесо такое старое, что вот-вот развалится. Иногда высовывался из кабинки – помнишь, они раньше открытые были – и трогал какой-нибудь ржавый болт. Мама страшно боялась, а я лишь смеялась.

Я кивнул. Точно также поступал и я подростком на колесе. Оно какое-то время работало на честном слове. Или, по крайней мере, выглядело так. Кабинки были ржавые и открытые, но это не останавливало тысячи людей каждое лето.

- Но потом настал год, когда родители начали часто ссориться. При этом мы еще ходили в парк – то ли ради меня, то ли по привычке. С каждым разом всё меньше времени там проводили. Один раз папа закричал на маму прямо в очереди за билетами, и она заплакала. – Вика хмыкнула, по лицу ее пробежала тень. – Мама потом, дома, объяснила мне, что у него начались проблемы на работе. Лицо у нее было очень печальное, я уже тогда поняла, что было что-то еще… Потом папа запил, нашел себе другую женщину и ушел из семьи. Больше мы втроем в парк никогда не ходили… Один раз он повел меня туда один, но мне не понравилось, и он это понял. О том, чтобы с той женщиной идти, даже и не заикнулся – и на том спасибо.

Я снова молча кивнул. Обычная история, каких было миллионы в 90-е и 00-е во всех странах СНГ. Сейчас чуть поменьше. У меня была похожая, но отец в итоге остался с нами.

- Сейчас у него двое детей от другого брака. Он часто звонит мне, шлет дорогие подарки. Он разбогател, а та женщина ушла от него, - пояснила она спокойно. – Мама вообще делает вид, что его нет. А я… ну, разговариваю с ним по телефону, переписываюсь время от времени. Пару раз ездила в гости – у него шикарный дом с бассейном. Но… он кажется сильно постаревшим и несчастным… Мама говорит, чтобы я не повторяла её ошибку и не выбирала тех, кто только кажется хорошим. Но дело совсем не в этом.

Пока я размышлял, что значит последняя фраза, она взяла полупустую бутылку и сделала щедрый глоток.

- У меня сейчас ощущение, что после сегодняшнего дня мы с тобой больше не увидимся, - вдруг сказала она глухо, не глядя на меня. Губы у нее были красными и влажными от вина.

Я не знал, что на это ответить. Переход с темы на тему был резким, как разворот на девяносто градусов на большой скорости. Нужно было следить, чтобы машина не перевернулась. Или уже не следить.

- У меня такое же, - признался я.

- Наверное, это не плохо? – Она совершила короткое движение, как будто хотела взять мою руку, но затем просто опустила ладонь на скамью.

Было чуток неловко, и я сделал вид, что не заметил. Что рассматриваю выцветший рекламный баннер на столбе.

- Не плохо, - эхом повторил я и неожиданно для себя сказал: – Многое в жизни вообще происходит случайно – но мы должны ценить само мгновенье, если оно сделало нас немного счастливее. – Я прочистил горло. – Знаешь, мой отец тоже не…

Я пропустил момент, когда она недвусмысленно приблизила свое лицо к моему. Не буду говорить, что виновато вино или поздний вечер, застигший нас в безлюдном парке. Мы все искры, летящие в коротком своем веку навстречу смерти, говорил Кафка (или Камю?). Если две искры вдруг приблизились настолько, что какой-то отрезок пути они проделают вместе, почему бы и нет?

Я ужасно целуюсь, кстати.

Мы стояли на открытой парковке, с которой открывался вид на часть города и дорогу, ведущую в парк. Она – размещенная над другой парковкой, обширная и капитальная, с разметкой и фонарем, – всегда была почти пустая, и я вновь задумался, как много нелепостей есть в жизни. Вика молчала. У нее была холодная ладонь, которую я держал своей горячей.

Было темно, фонари воровали из этой темноты куски желто-черного пространства, и выглядело всё довольно неплохо. Вино еще резвилось в крови. У меня слегка кружилась голова. Усталости не было.

Люблю ночь.

- Давай сегодня не будем спать вместе, - вдруг сказала она ясным голосом.

Очень странный оборот, подумал я. Если бы она не добавила в конце «вместе», то я бы решил, что она хочет просто встретить рассвет, всё время гулять. Так школьники с радостью и предвкушением ждут каникул, чтобы наконец-то не спать ночью.

- Я как-то и не планировал сегодня спать с тобой, - просто ответил я. – Честно. Не то чтобы эта мысль вообще не приходила в мою голову, но думаю… не сегодня же.

Она махнула свободной рукой, коротко улыбнулась. Мне нравилась даже такая её улыбка.

- Брось, всё к этому идёт. И дело даже не в вине, ты же понимаешь.

Пустую бутылку мы выбросили в мусорный бак при выходе из парка. Когда мы вылезали из дыры в заборе, я рефлекторно протянул Вике руку, и она неожиданно сильно вцепилась в нее, словно боялась чего-то. Упасть за борт, сверзиться с моста, шагнуть в пропасть. Какое-то время не отпускала мою мгновенно вспотевшую ладонь. Несколько машин шумно и бойко дрифтовало на просторной площади, где летом проводились концерты, а ближе к осени – школьный базар. Двое патрульных полицейских в желтых жилетах поверх темной формы проводили нас задумчивыми взглядами. Один, помоложе, вроде бы даже весело подмигнул мне, мол: «Давай, не теряй время, не грусти, с тобой классная девчонка».

Она осторожно высвободила руку и продолжила.

- Почему так непросто в таком большом мире найти то, что по-настоящему хочешь? Почему нельзя просто быть счастливым, не сходя при этом с ума?.. Вместо этого люди всё время идут на компромисс. Выбирают то, что им почти подходит. Почти! А я хочу не «почти»!

Её голос дрогнул, и девушка сардонически усмехнулась.

- Я думала, что любила Антона. Ты думал, что будешь с той девушкой... Так классно было, что-то постоянно вызывало улыбку все время. Да? Жизнь казалось цветной и чудесной! Просыпаешься и понимаешь, что тебе есть кому написать, есть кому позвонить… Но почему всё усложняется! Почему то одно, блять, то другое. Сначала похолодание в общении, пустые обещания. Потом… Обман, тайны, ссоры, измены… Извини, что гружу тебя.

Я вздохнул и неловко обнял ее сзади, мягко притянул к себе. Она молчала и только какое-то время тихонько всхлипывала, глядя на ночной город. Её плечи подымались и опадали. Всё-таки полбутылки крымского вина – и без закуски, подумал я автоматически. То поцелуи, то слёзы.

- И ведь столько классных воспоминаний осталось… Человек больше не в твоей жизни – и впускать его обратно тоже не вариант. Ты рассказывал, у тебя похожая была ситуация… Куда они нам теперь, эти воспоминания?

Слезы сильно искажали голос, и оттого вопрос прозвучал словно от третьего участника беседы.

- Ну, они останутся с нами до конца жизни. Мы всегда будем помнить тех людей и счастливые моменты. Наверное, как и этот момент… весь этот короткий вечер, - сказал я. – Ну, только если не впадем в маразм или не случится амнезия. Вот ведь чудесная вещь – частичная амнезия.

Она засмеялась, и слезы звенели в её смехе, как льдинки.

- Ты очень смешной иногда, знаешь? – И тут же добавила. – Тупо так, что мы встретились, когда я в таком… состоянии. Я до сих пор не могу…

- Ты имеешь в виду, что ты призрак? – перебил я, ощущая запах её волос. Он был приятным (кажется, кокос), но не сводил меня с ума. С другой стороны, почему он обязательно должен сводить меня с ума? – Ну, можно подождать, пока ты станешь человеком.

- А ты… ну, долго выходил из такого? – спросила она негромко.

Я не отвечал какое-то время, и она обернулась, мягко выходя из объятий.

- Слишком долго, - нехотя ответил я, почему-то нахмурившись и не сводя взгляда с задумчивой луны, скрытой за тонкими рваными облаками.

Она коснулась моей щеки, и я опустил глаза. Брови её были очень выразительны в этот момент (сложно было сказать, какой спектр эмоций они пытаются передать), глаза покраснели, слезы проложили речушки на гладкой коже. Она заглянула куда-то внутрь меня – или мне только так показалось – и поцеловала. Давненько я не чувствовал на губах соль чьих-то слёз.

Было очень странно – и я это понял уже когда засыпал дома, – что мы не говорили ни о чем современном. Не упоминали глобальных событий в мире, не обсуждали фильмы или «тик-ток» (обычно я упоминаю про свой канал), не называли имен любимых музыкантов или блогеров. Словно она просто не хотела говорить про это, а я – где-то в странной глубине сознания – малодушно боялся, что она все-таки призрак. И с момента, когда её сбила машина, прошло много лет. Ну, не много, но сколько-то. И в беседе это раскроется, она заволнуется… и что? Растворится в ночном воздухе?

Когда я провожал её до места, где мы встретились, начало медленно, несмело светать. Голова моя была пуста, сердце – старое, раненое сердце – недовольно бухало в груди, предъявляя ноту недовольства за бессонную ночь. Вика шла рядом, по низкому бордюру, скрестив руки под грудью и глядя под ноги, и курила. В очередной раз я заметил, что девушки любят задуматься в такой позе – и выглядят очень мило.

В круглосуточном магазинчике мы купили воды и жвачку, и почти сразу осушили бутылку. Во рту было сухо и кисло, желудок бурчал. Но, как водится, голова была совершенно ясная. В пять-шесть утра она всегда такая нашатырно-ясная, неважно проснулся ли ты недавно или еще не ложился.

Пешеходов не было, машины (кто-то с клуба, кто-то в аэропорт, кто-то таксует) проезжали редко. Казалось, город вымер. Все жители покинули планету, а нас забыли. Уже прохладный в конце лета воздух освежал, делал мысли стеклянными. Ноги приятно шли сами собой. Мне это ощущение было знакомо слишком хорошо. Сотни, тысячи обратных походов из клубов, ресторанов и баров домой. Чаще всего в одиночестве. Но, бывало, и нет.

- Давай не будем видеться пару месяцев. Лучше три.

Мимо пробежала худая бездомная собака, я поманил ее, чтобы погладить, но она пугливо засеменила прочь, не сводя с нас больших умных глаз.

- У меня нет твоего номера, - напомнил я, засунув почему-то руки в карманы.

- Ну, я дам домашний, чтобы не было желания написать мне. – Она глянула на меня. – Нет, не потому что я не хочу, а потому что… ну, не знаю. А ты мне свой номер не говори – просто позвони через… два-три месяца.

Мои брови слабо приподнялись.

- Домашний? У кого-то еще есть домашний?

Она вяло улыбнулась, встряхнула сигаретой.

- Я живу с мамой и бабушкой.

- А я думал, что ты призрак и вообще не живешь.

Она повела плечами, и мне захотелось ее обнять, но я сдержал порыв.

- Скорее всего, так и есть. И телефон вообще давно отключен.

- Именно поэтому ты не говоришь сотового. Ведь всякий знает, что у призраков нет личных телефонов. Стоит им подумать о человеке – и они появляются рядом с ним.

Вика хмыкнула, указала пальцем.

- Вот и точка, где мы встретились.

- Сделали круг по городу и вернулись на то же место, - произнес я негромко. – Кольцевая композиция, Уроборос, кусающий себя за хвост, Мцыри, который вернулся к монастырю.

- Что-что? – растерянная улыбка расцвела на ее лице.

Я отмахнулся.

- Забудь. Это у меня филологические вьетнамские флешбеки.

- Расскажешь потом. – Она сделала паузу. – Если захочешь позвонить.

Она встала там же, где мы встретились в начале вечера. Облокотилась на металл и посмотрела на воду. Небо меняло наряд. Я встал рядом. Неожиданно ощутил усталость.

Она больше не пыталась взять меня за руку, и я понимал нутром, что уже не время и что обнимать ее сейчас было бы неуместно. Когда тёмная ночь уходит, она уносит с собой и свои чудеса.

- Ты странный. – Она выпрямилась. – Весь вечер и всю ночь общался с призраком, но сам при этом ведешь себя как призрак.

- Это ты странная. Подошла к незнакомцу, а потом всю ночь общалась с писателем, который, скорее всего, обо всем этом напишет рассказ.

Было мгновенье, когда наши взгляды встретились. Глаза её уже не были красными, и она внимательно посмотрела на меня. «Может быть, я дала тебе ненастоящий номер. Может быть, ты никогда не позвонишь», - говорили эти глаза, мне показалось.

На прощание она легонько приобняла меня и продиктовала телефон. Опять из-за наития я не доставала мобильник, чтобы вбить, а запомнил шестизначный домашний номер. Когда я пришел домой, я записал его маркером на магнитной доске на холодильнике.

Я смотрел, как она удаляется.

Одна десятая моего разума твердила, что её нужно догнать, крепко обнять, поцеловать, продиктовать свой номер, назначить встречу, пообещать позвонить, еще раз поцеловать. Четыре десятые разума уже спали. Остальные, не сговариваясь, проголосовали за то, чтобы идти домой. «История закончилась», - резюмировали они. Смелая десятая вскочила: «Ничего не закончилось, вот увидите!». Её никто уже не слушал, все ушли на перерыв.

Прошло ровно два месяца.

Я пока ей не звонил.

Если честно, боюсь, что мне ответит не она. Что скажут: «Вика здесь не живет». Или даже дрожащим голосом: «Вы знали Вику когда-то?». И это превратит историю в грустную и даже жуткую. Маловероятно, но я все-таки писатель, мне можно верить в такое, а вы не верьте.

А в тот день, в конце августа, я шёл домой один, держа руки в карманах и бросая взгляды на поднимающееся бледное солнце.

- Это ты прогнало её, - сказал я беззлобно. – Призраки могут появляться перед людьми только ночью.

Но солнце, друг Маяковского, не ответило. Ведь я не герой сказки.

В то короткое мгновенье я ощутил, что лето кончилось