Ночь. Овраг

Глава 1

— Ненавижу, ноги моей больше здесь не будет! — кричу я напоследок, громко хлопая входной дверью.

Я срываюсь с места и бегу. Бегу, пока мои ноги не начинают ныть от усталости, а в груди не разверстывается дыра из жгучей боли. Всё лучше, чем чувствовать боль совсем иного толка: боль душевную, которую не унять и не заткнуть, которую не утолить и не изжечь ничем. Боль… Столько сказано было сегодня. Столько слов сорвалось с тетивы обиды и лука молчания. Столько воды хлынуло из берегов отчуждения и недопонимания, что дамба приличия просто не выдержала этого катаклизма и лопнула.

Встряхиваю головой, прогоняя мысли, и бегу дальше.

По моим щекам катятся слезы. Теперь меня душат слезы, а не слова, произнесенные вслух. И воздух, прохладный воздух, окутывающий мое тело, наконец достигает моих легких, заставляя судорожно кашлять, когда я втягиваю его внутрь себя.

Я давно пробежала предел, где были люди. Дома, фонарные огни, светящиеся окна: всё осталось позади. Позади или, быть может, в прошлом? «Быть может, в прошлом?» Я снова стараюсь прогнать навязчивые мысли.

Асфальтовая дорога закончилась, начинаясь тропинкой, ведущей к оврагу. Этот овраг… Я помню его с детства. Да, помню. Он был моим другом, а также был моим врагом и был спасителем. Он БЫЛ… Он есть. Сейчас есть, и я вернулась к нему.

Я шла по знакомой тропинке почти вслепую. На ощупь пробираясь вперед. Фонарей или уж тем более светящихся ламп здесь отродясь не было. Как, впрочем, и самих людей в эту ночь. Но это было не важно. Я знала эту дорогу наизусть, я могла бы пройти по ней и с закрытыми глазами! Я знала здесь каждую ямку, каждую кочку, каждый изгиб. Знала, где можно пробежать, а где лучше притормозить. Знала, так много знала всего об этом месте.

Думы мои были тяжелы, мысли же крутились в голове назойливыми мухами, не оседая законченными предложениями и не улетая прочь. Всё кружились и кружились на месте. Они не давали возможности избавиться от них, как от клейкой массы, как от испорченного продукта, как от…

Слезы все еще душили меня, катясь вниз по моим щекам.

Как вдруг моя нога не почувствовала опоры. Размеренный и монотонный шаг прервался, к которому я успела перейти, стоило мне только спуститься вниз. Нога, зависнув на лишние пару сантиметров в воздухе, вдруг встретилась с землей не в том месте, где рассчитывала, и эта встреча оказалась для нее неожиданной. Все разом выветрилось из моей головы. Сердце сделало кульбит в грудной клетке. А запнувшееся от такой неожиданной находки тело инстинктивно подалось вперед. Не встретив перед собой опоры, препятствия или возможности хоть как-то отсрочить неизбежное, оно совершило то, что и положено ему делать в такой ситуации. Размахивая руками, как неуклюжая птица в воздухе, с засевшей крошечной надеждой на чудо, тело зависло между небом и землей на какие-то жалкие миллисекунды. Но удача — вещь ненадежная, и потому предательское тело все же не удержалось, встретившись лицом к лицу с травой, что сумела заглушить мой непроизвольно вырвавшийся из горла звук.

Да, в этой нелегкой борьбе с воздухом, гравитацией и земным законом притяжения я была вынуждена констатировать один все неприятный факт — поражение. Но что-то в этом поражении было для меня наградой. Несмотря на сокрушительный удар и явную подставу со стороны мироздания, я все же выкрутилась таким образом, чтобы помочь самой себе смягчить падение. Да, я смогла извернуться так, что мое бедное, исстрадавшееся и заплаканное личико встретилось не с равнодушной землей, а вполне себе с приветливой и даже не колючей растительностью. И в этом была моя заслуга. Это сделала я! Определенно я! «Да я же молодец!»

Вот о чем была моя первая мысль, когда сердце вернулось в норму, а голова смогла приподняться над обстоятельствами. Пошевелив всеми конечностями, я с облегчением также поняла, что вроде бы ничего себе не сломала. Хотя могла, это тоже надо признать.

Вокруг стояла гробовая тишина. Разбившаяся от неудержимого взрыва хохота, который вырвался из меня помимо моей воли. Видимо, мой вскрик, а затем уже и смех спугнул немного местную живность, и они затаились, стараясь не привлекать к себе ненужного внимания. Что ж, я их понимаю. И в некоторой степени даже разделяю их стремление.

Отсмеявшись, я не знала, что мне делать дальше. Вставать желания не было, идти куда-то тем более. И я, приняв для себя очевидное решение, откатилась немного в сторону от тропинки. Все же валяться в пыли как-то не хотелось. А вот в траве — самое то. И пусть уже выпала ночная роса, а над травой скользил легкий туман. Сейчас он мне не мешал. Скорее наоборот, он действовал на меня успокаивающе и умиротворяюще. Здесь и сейчас он легкой завесой отделял меня от мира и его действительности.

Раскинув руки в стороны, я глубоко вдохнула свежий ночной воздух. Без спешки и суеты.

— Мама, смотри, я умею летать! — кричу я, раскинув руки в стороны и беря место для разгона.

— Будь осторожна!– кричит она мне внизу, раскинув в таком же жесте свои собственные руки.

Мне пять лет. А овраг кажется мне таким большим, и склон таким высоким! Вдохнув и выдохнув, я начинаю свой разбег. Первые пару шагов я еще чувствую землю под ногами, но потом… Мои руки — это больше не руки, а крылья. В них сквозит ветер, нет, они и есть ветер. Я не чувствую землю, она там, внизу. Я лишь пару раз отталкиваюсь от нее, чтобы снова быть одной частью с воздухом. Мне кажется, что еще чуть-чуть, и я смогу летать! Еще чуть-чуть, и меня примет небо! В ушах звенит от собственного смеха, а в глазах рябит от смазанных и нечетких пятен чего-то нежно-голубого и ярко-зеленого. И я лечу! Правда, лечу!

Меня подхватывают руки и еще немного кружат над землей!

А потом я, захлёбываясь от восторга, пытаюсь рассказать о своих чувствах, но это не то. Таких слов не бывает, а тех, которые есть, недостаточно. И от этого так обидно! Но я всё говорю и говорю вслух. О том, как это было, как я парила, и о том, как же я счастлива, прямо от пяточек до самой макушки!

Я бегу дальше по извилистой тропинке, на бегу подгоняя тех, кто остался позади. Справа от меня высокая трава, она кажется такой большой, что если бы кто-то поставил мне на плечи еще одну такую же девочку, как я, то и тогда она была бы в сто раз выше! Нет, не в сто, в тысячу! Вот честно! А слева всё по-другому. Слева луговая трава и цветы. Голубые, фиолетовые, жёлтые, белые! Я бегу к ним и слышу, как мама кричит мне вдогонку:

— Не подходи только близко к ручью! Ноги намочишь!

Ручей! Точно, здесь же есть маленький ручеёк, возле которого прыгают лягушки и куда часто прилетают птички. Но он настолько мал, что его еще нужно найти в зарослях травы. А над ним возвышаются деревья, перерастая по ту сторону холма в маленький лесочек.

Помня, что сказала мама, я опускаюсь вниз на землю и быстро-быстро снимаю свою обувь. Главное — ее не намочить, а всё остальное неважно! Я ступаю босыми ногами на землю, и мне щекотно. Трава немного колется, но больше щекочет мои ступни. И я снова смеюсь. Переждав самую сильную «смешинку», так мама называла мое состояние, когда смех накатывал на меня волнами, то наступая и заставляя хохотать до колик в животе, то отступая и давая возможность вытереть набежавшие слезы. Я осторожно ступаю на кочку, стараясь выбрать ту, что побольше. Ведь я уже научилась их различать меж собой и понимаю, что так намного приятнее идти вперед, а главное, намного веселее, перепрыгивая с одной на другую.

И вот я подхожу к ручейку и, затаив дыхание, раздвигаю траву в сторону, надеясь увидеть там что-то интересное. Но я успеваю увидеть только, как в сторону кто-то отпрыгнул, но кто это, понять не могу. Я не успела увидеть, кто это! И это так нечестно! А потому я хочу узнать, кто же это был. И я сажусь на корточки, замерев тихо-тихо, зажав руками свой собственный рот, готовый выплеснуть наружу очередную смешинку, и жду. Проходит секунда, другая, но мне кажется, что я сижу вот так целую вечность! И вдруг — чудо! Кузнечик! Это была даже не лягушка и не птичка, а целый кузнечик!

— Мама, — вскрикиваю я, резко поднимаясь во весь рост, — там кузнечик! Иди сюда, посмотри!

— Солнышко, идем, — отвечает она в ответ. — Нам уже пора!

— Нет, мама, ты посмотри, — кричу я вслед, тыча пальцем в то место, в котором увидела насекомое. — Иди сюда, ну же!

— Ох, милая, а давай ты вернешься сама и расскажешь мне подробно, как он выглядел? Хорошо?

— Нет, мама! — огорченно вскидываюсь я.

— А ты уверена, что это был кузнечик? Он что, совсем как огуречек? — спрашивает с улыбкой она, чуть наклонив голову набок.

И я теряюсь. Я не уверена, что он так уж похож на огуречек. Надо проверить! Как быстро я поднялась на ноги, также быстро я сажусь вновь, чтобы посмотреть на травоядного, но того уже и след простыл. А мама зовет меня снова к себе, обещая, что расскажет сказку про кузнечика, и даже обещает спеть вместе песенку.

И я, не слишком расстроившись, все же бегу обратно, чтобы рассказать, какой он на самом деле, и что да, он совсем зелененький. И вот уже с новым рвением я пытаюсь поделиться всем тем, что успела увидеть и почувствовать. А в ответ на это мама уже смеется сама. И мы правда поем песенку про кузнечика при подъеме из оврага.

Этот подъем дается тяжелее, чем тот спуск, по которому я пролетела до этого, потому что он и более крутой, и на нем даже камни есть, и уступы у самого верха. Поэтому для меня взбираться по нему — все равно что взбираться на гору. Такой он большой и крутой! Но я даже почти не успела запыхаться, распевая веселые слова из детской песни, которую мы недавно учили с воспитателем. И я опередила всех, взобравшись на гору первая! И как же мне весело и смешно в этот момент, и как же я счастлива! Я ведь первая!

— Отдай! — кричит мальчишка, преследуя меня по пятам.

— Не отдам, — кричу я, запыхавшись от бега.

И, судя по тому, что голос его был совсем близко, он скоро меня догонит. От осознания этого факта мне будто в ноги придали больше сил, и я рванула еще стремительнее, чем прежде. Легкие жгло, в боку начало покалывать, ноги одеревенели от усталости, а в голове появилась надежда: может, он отстал?

И только я хотела повернуться, чтобы удостовериться в этом, как меня схватили за плечо. Паника! Шок! Моя нога задевает другую, и я лечу вниз! Мой старый добрый друг овраг встречает меня с распростертыми объятиями! Здравствуй, друг, давно не виделись! И уж тем более не обнимались!

С криком я стремительно совершаю прямо-таки головокружительные пируэты. Мыслей нет никаких, желаний, кстати, тоже… Хотя, стойте, есть одно, да, есть! Я хочу остановиться!

Когда же движение мое прекращается, я замираю, не понимая, кто я, где я и вообще жива ли? Вроде жива, иначе почему у меня болит все тело?! Все! Я не знала о существовании некоторых точек на своем организме до этой минуты, но теперь знаю, что они есть, раз так нещадно болят.

— Ты в порядке? — вдруг выскакивает перед моими лицом испуганное и бледное лицо мальчишки.

— Ммм, — только и могу промычать я, ибо, кажется, язык я себе, похоже, прикусила.

— Сколько пальцев? — тормошит меня мальчишка, мельтеша своими оглоблями перед моим носом.

— Восемь, — переведя дыхание и, наконец, кое-как сфокусировав зрение, говорю я первую цифру, что пришла мне в голову. Потому как смотреть на эти маячившие пальцы не могу. Кажется, еще немного, и меня стошнит.

— Ты что, считать не умеешь? — удивляется он, смотря на свои растопыренные конечности.

— Умею, конечно, — отзываюсь я, стараясь сесть хоть на что-то, что не отзывается во всем организме острой болью. — Просто убери свои руки от меня, ладно? Мне не хочется считать твои пальцы, раз не знаешь, сколько их, то займись этим и посчитай сам.

Повинуясь моему желанию, он все же отодвигается от меня в сторону, и я каким-то чудом умудряюсь сесть на одну из менее болезненных половинок попы, не издав при этом громкого стона, только чуть морщусь от боли. Еще чего не хватало показывать этому мальчишке, что он смог меня победить!

Переведя дыхание от испуга, он теперь смотрит на меня уже даже не с осторожностью, а с какой-то хитрой издевкой.

— Отдай по-хорошему, — говорит он, протягивая ко мне руку.

А я в ответ сжимаю в своих расцарапанных пальцах предмет, за которым он гнался, еще сильнее. Как только понимаю, что он смотрит именно на него.

— Не отдам, — говорю я упрямо, — пока не вернешь мое.

— Твое? — удивляется мальчишка. — У меня ничего нет, — протягивая руки и вновь оттопыривая пальцы в стороны, он демонстрирует, что и правда ничего не держит в руках. Я и без этого знаю, дурак, что в них ничего нет. О чем и сообщаю ему вслух. А еще говорю:

— Отдай Снежка. Он не твой!

— Какого Снежка? — Спрашивает мальчик удивленно.

— Щенка, — бурчу я, глядя на него из-под нахмуренных бровей, — которого ты привязал во дворе.

— Это не Снежок, а Дружок, — хмурится в ответ он тоже. — И он мой. Теперь мой.

— Нет, не твой! — кричу я на него неожиданно даже для самой себя. — Я его забрала у Ласки, когда он только открыл глаза, кормила сама и гуляла с ним тоже сама. Он мой!

— Твой, да? — Огрызается мальчишка. — Он ничейный был, ясно тебе, пока я его не нашел. А нашел вообще-то на улице! Вот и подобрал!

— А не надо было подбирать! — сержусь в ответ я. — Он просто гулял.

— Гулял, да? А ничего, что он гулял возле моего дома?

— Погулял бы около твоего и вернулся К СЕБЕ домой. Он часто так делает!

— Привязывать надо собаку!

— Он не любит сидеть на привязи! Он еще щенок! И вообще, по какому праву ты его украл? И кто ты сам такой? Я тебя впервые вижу!

— Я тебя тоже впервые вижу!

— Я первая спросила!

— А я второй!

— А ну отвечай, — помахивая рукой, в которой все еще находился предмет нашей погони, я сердилась все сильнее.

— Я на лето приехал к бабушке, а ты? — Сопя от негодования, он не спускал взгляда с моей размахивающей руки.

— Я здесь живу вообще-то! — гордо вздернув подбородок, отвечаю я.

На что он лишь презрительно фыркает.

Ну это уже наглость! Да как он может! Сначала украл моего щенка, потом свалил меня в овраг, а сейчас и вовсе издевается над моим домом! Да я ему сейчас такое устрою!

— Ты чего тут фыркаешь? Чего фыркаешь? Приехал сюда, называется, порядки свои строит! Да ты знаешь кто? Знаешь?

— Ну и кто? — скрещивая руки на груди, с гордым видом оглядывает он меня с головы до ног. Расцарапанных по его милости, между прочим, ног!

— Да ты… — от обиды у меня даже все плохие слова вдруг закончились. Не зная, как бы его так обозвать, чтобы стереть эту наглую улыбочку с лица, я лишь пыхчу в ответ:

— Ты…ты…

— Что? — Издевается он. — В школе совсем плохо учишься, раз и слова подобрать не можешь, да и считать совсем не умеешь?

— Я вообще-то отличница! — восклицаю я с обидой.

Да, между прочим! Я и считала лучше всех, и читала, и рисовала, кстати, тоже!

— Ой, да ладно, врать! — Говорит он ехидно.

— Сам ты врушка! — Обижаюсь я еще сильнее. — У меня и по математике — пять, и по литературе — пять, и по физкультуре, тоже, между прочим, пять!

— Ой, ну в это-то я уж точно не поверю! — Говорит он, выталкивая из себя будто нарочно гаденькие такие смешки.

— Что? Почему это не веришь? — Опешив, спрашиваю я.

— Да потому что я тебя в два счета догнал, даже без одной тапочки, — Говорит он, указывая на предмет, что я все еще держу в руке. — Может уже отдашь?

— А нечего было им в меня пулять! — Сцепливая мертвой хваткой пальцы вокруг тапка, отвечаю я.

— А нечего было, — в тон мне вторит мальчишка, — лазить по чужим заборам! Что ты там вообще забыла?

— Я хотела отвязать и забрать Снежка домой!

— А сказать было нельзя!

— А пуляться и гнаться за мной зачем было, а? И в овраг зачем было пихать меня, а?

— Да я же не нарочно! Это случайно вышло! — Вскидывает он вдруг руки вверх, будто бы сдавшись.

— Случайно? Случайно! — от злости я снова забываю слова, которые то и дело вертятся у меня на языке. — Да я из-за тебя… Да ты… Это ты виноват! Вот! И ничего ты меня не догнал, зазнайка!

И, видимо, последнее слово настолько ему не понравилось, что, вскакивая со своего места и нависая надо мной, он в порыве гнева выкрикивает: «А ты вредина мелкая!»

А я? Я же не могу стерпеть такое! Да еще чтобы какой-то тощий парнишка нависал надо мной, как каланча какая-нибудь. В порыве собственной злости я пытаюсь сделать то же, что и он, совсем не обращая внимания на сигналы своего тела. И от резкого рывка у меня неожиданно перед глазами появляются какие-то мелкие черные мошки, а небо вдруг заходится в движении. И вместо того, чтобы встать прямо, я начинаю заваливаться назад.

Но упасть мне дали. Это странно, мда. Я поняла, что нахожусь в кольце рук, только когда черные точки перестали мельтешить, а небо встало ровно. Зато на уровне глаз вновь появилась взлохмаченная шевелюра и беспокойные глаза.

— Ты чего это? — спросил он испуганно.

— Кажется, мне лучше пойти домой! — говорю в ответ я тоненьким слабым голосом, отчего и сама пугаюсь. И от этого пугаюсь я даже больше, чем от всего, что было со мной до того.

— Я помогу дойти, — говорит мальчишка, как только ставит меня прямо. — Только отдай, пожалуйста, тапочек. А то идти неудобно.

— А ты вернешь Снежка? — спрашиваю я, протягивая ему обувь.

— Конечно, верну, раз он твой, — говорит он беззлобно, даже не взглянув в мою сторону.

— Спасибо, — искренне отвечаю я.

— Ага, и тебе, — поправляя ногой обувь, отзывается он. — А еще это, — помялся он вдруг, — ты прости меня! И за собаку, и за вот это вот все, — обводит он руками поляну и меня заодно.

— Ага, — отвечаю я также, как и он.

Собираясь отправиться обратно в путь-дорогу, я поняла, что все же одна часть моего тела болит чуть сильнее остальных. Прихрамывая на правую ногу, я все-таки соглашаюсь взять этого зазнайку под руку, но лишь после того, как мы снова с ним немного поругались и он снова обозвал меня врединой.

Я лежу на сырой земле, а воспоминания прокручиваются в моей голове неспешной чередой.

Вот я маленькая лечу с разбегу с того холма. Вот поднимаюсь на «гору». Иду сотни и тысячи раз по этой дороге взад и вперед. Иду не останавливаясь, спеша и убегая вперед. Или иду медленно, подсчитывая каждый шаг и камешек на дороге. Иду я летом, иду и зимой. И в жару, и в непроглядную стужу.

А вот я кубарем качусь по этой же дороге, впервые пересчитывая ее своим позвоночником, а не ногами. Смешно, ей-богу, тогда получилось. А вот я страдаю, что не могу вернуться на свое любимое место из-за того, что подвернула ногу в тот самый раз и мне наложили гипс. А еще этот зазнайка рядом крутится! И его хвастовство, что он-то, дескать, может туда пойти, а я нет.

А вот мы уже вместе играем следующим летом, и я показываю ему все свои самые любимые и сокровенные места. И так за годом год. Смешное — грустное, радостное — печальное.

И все лучшие воспоминания у меня связаны с этим местом! Как ни странно. Когда-то спуск и подъем с тех холмов в этот овраг и впрямь казались мне настоящими гигантами! А путь от одного края до другого — прямо-таки лабиринтом, полным опасностей и приключений. Затем я стала становиться старше и взрослее, а овраг — меньше и менее примечательным. А потом и вовсе дополнительным обременением на пути от школы до дома, позволяющим разве что сократить путь на добрых пятнадцать минут кряду. И все загадки, все чудеса этого места выветрились из моей головы также легко, как легкий туман рассеивается поутру.

Как я могла все это забыть?

И почему воспоминания пришли ко мне именно сейчас?

Наверно, потому, что я к ним готова? Спрашиваю я саму себя. Или же мне просто нечем заняться в данную минуту?

Но как это нечем?

А ночь? А звезды? А стрекот цикад и кваканье лягушек? Надо же, ручеек еще жив? Если прислушаться, кажется, я слышу его тихое мерное течение. Надеюсь, что он все еще цел. Было бы жалко, если б он обмелел.

А воздух здесь какой свежий! После изнуряющей духоты дня прохладой ложится он на мое лицо. А влага мелкой прозрачной сеткой укрывает меня от макушки до самых пяточек. И я улыбаюсь.

Какая тихая ночь!

Сколько же звезд в ясном ночном небе. Некоторые созвездия я даже знаю. Вон там Большая и Малая Медведица, а вон там Дракон и еще, кажется, Кассиопея. Не уверена, но, по-моему, вон там Орион виден вдалеке. Жаль, остальные созвездия я так и не научилась распознавать. И вообще мало уделяла этому времени. Нужно будет заняться этим. Полезно ведь, вдруг пригодится.

Интересно, какого это — сиять на небосклоне целую ночь напролет, каждый день, каждый год, итак столетия за столетиями? А если отбросить все научные факты и помечтать, что это действительно заслуженные богами так называемые почести, и подвесили их так далеко и так давно сами боги, то разве не достаточно долго длиться их награждение, больше похожее теперь на наказание? И что думают сами звезды на этот счет? Хотели бы они продолжать и дальше сиять на небосклоне? Или променяли бы все это на обычную земную жизнь?

Тихо как. Не считая живности поблизости, я различаю лишь еще один звук: ритмичное постукивание — это мое сердце. Оно стучит. Стучит громко и непрерывно. И говорит со мной. Да, говорит. Вот оно, я. Защити меня. Не отказывайся от меня, не ломай. Сбереги. Ведь если я остановлюсь хоть на миг, то остановишься и ты. Не станет меня, не будет и тебя. Хоть сейчас услышь меня, прошу. И я слушаю, слушаю его, как никогда раньше, наверно, и не слушала. И не слышала. Все чаяния, все ожидания, все горести и радости. И понимаю: оно есть. Я есть.

Утро рождает новый день. А я и не заметила, как быстро оно наступило! Первый нежный луч коснулся моих век, и я разлепила глаза. Кажется, я даже уснула. Вот это да! Я смогла здесь уснуть, и ничто не потревожило мой сон. Ни пение птиц, ни стрекот насекомых, ни соловьиное пение, слышимое где-то вдали. Удивительно! Но что более удивительно, так это то, что я никогда не чувствовала себя такой свежей, бодрой и отдохнувшей! Хотя, должно быть, проспала не более двух часов, а может, и того меньше. Я никогда не чувствовала себя ТАК. Так… Вот все же некоторых слов и правда не хватает в нашем мире. Чтобы описать чувство легкости и гармонии, ибо одним своим наименованием они отяжеляют все вокруг и самих себя в частности.

Я перевернулась набок и взглянула на то, что было перед моими глазами: на идиллию зарождающегося утреннего мира. Где-то вдали радостно пели птицы, приветствуя солнце. Лучи, играючи, пробирались сквозь ветви деревьев к земле. Паучок сплел свою паутину меж двух веточек, и на раскинувшейся скатерти его нитей зависли маленькие, сверкающие в утренней заре капли росы. Рядом еще свернутые в бутоны дремали цветы. Но некоторые уже потихоньку отворяли свои лепестки новому дню. И трава слегка колосилась под слабым дыханием ветра, скатывая меж тем со своих листьев и стеблей росинки прямо к корням.

Туман начал потихоньку рассеиваться, и я поняла, что настала пора и мне отправляться вдаль. Навстречу солнцу и новому дню.

— Где ты была? — сказал напряженный голос, стоило только двери распахнуться настежь. Я успела лишь взойти на крыльцо, как дверь, резко дернувшись, отворилась и с гулким треском врезалась в стену от столь мощного порыва.

— Я гуляла, — спокойно сказала я, всматриваясь в очертания лица, что выглядело уставшим и явно не спавшим всю ночь.

— Гуляла? — напряжение зависло в воздухе. — Где это ты гуляла? Не важно… Ты гуляла, а я… А как же я? Как же мои чувства? Ты ничего не хочешь мне сказать? Объясниться? Я тут всю ночь переживаю, беспокоюсь, а она в это время!..

Это лицо было таким взволнованным, что я даже устыдилась. И я поняла, наконец поняла, что чувствует мое сердце. Что именно оно хотело мне сказать этим ранним летним утром.

Я не хотела больше ругаться. Я не хотела быть правой или виноватой. Разве это сейчас важно? Вместо тысячи слов извинений или обвинений я просто подошла и обняла родное тело и душу со словами:

— Я люблю тебя, пошли обратно в дом, мне нужно тебе столько рассказать!