Ночь откровений

Пролог

В отделении полицииэтогонебольшого голландского города, пахло дешёвым кофе и стерильной пеной для мытья полов. «Обезьянник» — так полицейские называли камеру временного содержания — выглядел на удивление современно: пластиковые панели песочного цвета, камера видеонаблюдения под потолком, мягкие скамьи без острых углов, кнопка вызова дежурного. Даже унитаз без крышки, но зато с подогревом сиденья.

Семь человек. Шесть девушек. Один парень.

Девушки разместились кто как мог: двое на левой скамье, трое на правой, одна на полу, поджав ноги по-турецки. Парень сидел в углу, ближе к двери, и старался не дышать громко. На вид — двадцать два, может, двадцать три. Худой, тёмные волосы падают на глаза, под глазами круги. Одет в чёрную толстовку с капюшоном и потёртые джинсы. Кроссовки грязные. Пальцы рук он сцепил в замок и сжимал так, что побелели костяшки.

Девушки молчали. Это было странное молчание: не испуганное, не злое, а скорее усталое. Они знали, что их отпустят. Максимум штраф. В Нидерландах проституция легальна, но работать на улице без разрешения нельзя. Их взяли во время вечернего рейда: трое в красном квартале соседнего города, ещё двое у заправки на трассе, одна в парке у вокзала. Обычная история. Утром следователь составит протокол, возьмёт объяснения, и они разойдутся кто куда.

Но парень... парень был лишним.

— Что, соглядатая подсадили? — прошептала блондинка с ярко-розовыми прядями. По акценту полька.

— Скорее всего, — ответила ей брюнетка в короткой кожаной юбке. Румынка. — Чтобы мы при нём ничего не сказали.

— А что мы можем сказать? — вмешалась третья, рыжая, с веснушками и большими руками. Украинка. — Что работаем? Они и так знают.

— Не знают, откуда мы приехали, — тихо сказала четвёртая, смуглая, с родинкой над губой. Болгарка. — И сколько платим сутенёру.

— Тсс, — сделала знак пятая, самая старшая, лет под тридцать. Лицо спокойное, ухоженное. С виду русская. — Не при нём.

Парень не поднимал глаз.

Прошло два часа. Дежурный полицейский заглянул в глазок, убедился, что никто не дебоширит, и ушёл пить чай. Тогда блондинка — Аня, двадцать три года, Краков — подсела к румынке Елене и зашептала прямо в ухо:

— Давай его накажем.

— За что? — не поняла Елена.

— Да, хотя бы, за его взгляд.Он смотрит на нас как на экспонаты. Давай расскажем всё. Вслух. Пусть послушает. Пусть попробует потом смотреть на женщину.

— А если он правда не полицейский?

— Ещё хуже. Значит, просто мужик, которому интересно, как проститутки в клетке сидят.

Елена улыбнулась. Улыбка у неё была кривая, одна сторона выше другой, но от этого не менее красивая.

— Ладно, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Анька, давай ты первая. Как ты начала?

И тогда началось.

Глава 1. Аня

Мне двадцать три. Я из Кракова, но последние три года живу в Амстердаме. Вы, наверное, думаете, что в Кракове красиво? Да, красиво. Вавель, Рыночная площадь, Мариацкий костёл. Моя мама работала уборщицей в этом костёле. Она каждое утро мыла полы перед алтарём, на котором стоит Чёрная Мадонна. И каждое утро говорила мне: «Анька, молись, чтобы Бог дал тебе другую жизнь».

Я молилась. Серьёзно. Я ходила на службы, ставила свечи, целовала икону. В пятнадцать лет я верила, что если быть хорошей девочкой, то случится чудо. Чудо не случилось. В семнадцать мама умерла от рака. В восемнадцать я осталась одна с младшим братом, которому было двенадцать. Отец ушёл, когда я ещё в школу ходила.

Я попробовала работать в кафе. Зарплата — четыре евро в час. Я попробовала убирать в отелях — шесть евро, но спину ломало так, что ночью я плакала в подушку. Я попробовала сидеть с чужими детьми — одна мать не заплатила, сказала, что я украла серьги. Я не крала.

Брат рос. Ему нужно было есть. Ему нужна была обувь. Ему нужен был репетитор по математике, потому что в польской школе математика — это ад.

В девятнадцать я встретила Мартина. Мартину было тридцать пять, он приехал из Голландии в Краков по работе. Мартин сказал: «Ты красивая. Я могу тебе помочь». Я не сразу поняла, что значит «помочь». Я думала, он предложит работу в офисе. Он предложил работу в витрине.

— Не надо сразу, — сказал Мартин. — Просто поезжай со мной в Амстердам, посмотри. Если не понравится — вернёшься.

Я поехала.

Первая ночь в Амстердаме... Вы были когда-нибудь в красном квартале? Там всё как на картинке: красные фонари, каналы, узкие улочки, запах травки и жареных вафель. Девушки в витринах сидят в нижнем белье, смотрят на прохожих, улыбаются. Я думала: это стриптиз. Я думала: они просто показывают себя.

Мартин сказал: «Нет, они там работают. Вон та, брюнетка, за полчаса зарабатывает столько, сколько ты за месяц в кафе».

— А что они делают?

— То, что умеют все женщины. Расслабляются. Улыбаются. И иногда делают мужчинам приятно.

Я не поняла. Или не хотела понимать.

Мартин снял мне комнату в пригороде. Сказал: «Отдохни неделю, а потом решай». Я отдыхала. Ходила по городу, смотрела на велосипеды, на тюльпаны, на людей. Нидерланды — очень чистая страна. Даже мусорные баки здесь выглядят так, будто их моют каждый день.

Через неделю Мартин пришёл с конвертом. В конверте была тысяча евро.

— Это аванс, — сказал он. — Если выйдешь на линию завтра, получишь ещё тысячу. И дальше будешь получать каждый день.

Я взяла конверт. Пальцы дрожали. Я подумала о брате, о его новых кроссовках, о репетиторе, о том, что в Кракове зима, а в нашей квартире отключили газ.

— Что я должна делать?

— Сидеть в витрине. Улыбаться. Когда мужчина постучит — открыть дверь. Спросить, чего он хочет. Назвать цену. Полчаса — пятьдесят евро. Час — сто. Если хочет что-то особенное — двести.

— А если я не захочу?

— Аня, — Мартин засмеялся. — Ты не для того приехала в Амстердам, чтобы хотеть или не хотеть. Ты приехала зарабатывать.

На следующий день я сидела в витрине.

Это было странное чувство. Стекло от пола до потолка. Снаружи — люди. Они идут, смотрят, иногда останавливаются. Мужчины смотрят на грудь, на ноги, на лицо. Женщины смотрят с осуждением или с любопытством. Я сидела на барном стуле в красном кружевном белье, которое Мартин купил мне в секс-шопе. Бельё было красивое, но врезалось в кожу. Я поправила бретельку. Мужчина в сером пальто остановился. Постучал. Я открыла дверь.

— Сколько? — спросил он по-английски с немецким акцентом.

— Пятьдесят за полчаса.

Он кивнул, зашёл, закрыл за собой дверь. Задвинул шторку. Комната была маленькая: кровать, раковина, полотенца, презервативы на тумбочке. Мужчина разделся быстро, без слов. Он был не старый, лет сорок, с животом и седыми волосами на груди. Я смотрела на его руки. Руки были аккуратные, с чистыми ногтями.

— Ложись, — сказал он.

Я легла.

Он делал всё быстро. Без поцелуев. Без прелюдий. Просто вошёл, подышал тяжело, кончил и встал. Выбросил презерватив в мусорное ведро, положил на тумбочку пятьдесят евро, оделся и ушёл. Всё заняло пятнадцать минут.

Я лежала на простыне и смотрела в потолок. На потолке была трещина. Маленькая, но заметная, похожая на молнию. Я подумала: «Господи, что я делаю?» Потом подумала: «Пятьдесят евро за пятнадцать минут. Это двести евро в час. Это больше, чем мама зарабатывала за неделю».

Я вышла на работу и на следующий день. И на следующий.

Первые два месяца я плакала после каждого клиента. Не от боли — больно было не всегда. От чувства, что я перестаю быть собой. Что я — не Аня из Кракова, а просто тело в витрине. Просто набор отверстий и улыбка.

Потом перестала плакать. Тело привыкло. Голова привыкла. Я научилась отключаться. Когда мужчина входил в меня, я думала о брате. О том, как он ест суп в школьной столовой. О том, что у него теперь есть зимняя куртка. О том, что он меня не узнает.

Через полгода Мартин сказал, что я должна работать не только в витрине, но и выходить на улицу. Там больше клиентов. Там можно брать по сто евро за час, если стоять на хорошем углу. Я вышла. Улица — это другое. На улице холодно. На улице на тебя орут пьяные и иногда хотят бесплатно. На улице полиция может забрать, если ты без разрешения.

Сегодня забрали.

Знаете, что самое странное? Я не чувствую стыда. Совсем. Иногда мне кажется, что стыд — это роскошь. Ты можешь себе позволить стыдиться, когда у тебя есть выбор. А у меня выбора не было. Или работа в кафе за четыре евро, или это.

Аня смотрит на парня в углу. Он не поднимает глаз, но он слушает. У него сжаты челюсти.

— Ну, — говорит ему Аня. — Нравится? Хочешь добавить что-то?

Он молчит.

Аня смеётся, заправляет розовую прядь за ухо и кивает Елене.

— Теперь ты.

Глава 2. Елена

Я из Бухареста, но живу в Утрехте. Утрехт — хороший город, тихий, с собором и каналами. В Утрехте нет красного квартала, как в Амстердаме, но есть улицы, где девушки стоят по вечерам. Я стою на перекрёстке возле вокзала. Там всегда много народу.

Вы думаете, что румынки — все цыганки? Нет. Моя семья — учителя. Отец преподавал историю, мать румынский язык и литературу. У нас была квартира в центре Бухареста, с высокими потолками и старыми книгами. Я читала Эминеску и Чосера в оригинале. Я мечтала стать переводчиком.

В двадцать лет меня изнасиловали.

Я не хочу вдаваться в подробности. Это случилось вечером, когда я возвращалась из университета. Двое. В подворотне. Они были в масках, я не видела лиц. Потом они ушли, а я лежала на асфальте и смотрела на луну. Луна была жёлтая, большая, как таблетка.

Я не пошла в полицию. В Румынии полиция говорит: «А что ты надела?» или «Сама виновата, ходила в короткой юбке». А я была в джинсах и свитере.

Через месяц я узнала, что беременна. Сделала аборт. Одна. В государственной больнице, где пахло хлоркой и равнодушием.

Я не могла больше оставаться в Бухаресте. Каждая улица напоминала мне о той ночи. Я уехала в Нидерланды по программе обмена студентами. Училась в Утрехтском университете, на факультете лингвистики. Но стипендия была маленькой. Я подрабатывала уборкой. Знаете, сколько платят уборщице в Утрехте? Десять евро в час. Я убирала туалеты в офисе, где работали программисты. Программисты не попадали в унитаз. Серьёзно. Я мыла стены каждое утро.

Однажды я познакомилась с девушкой на остановке. Она была старше, лет тридцать, с усталым лицом и большими серьгами. Мы разговорились. Она сказала, что работает на улице. Я сначала испугалась, потом заинтересовалась. Она сказала: «За вечер можно заработать триста евро, если не лениться». Я посчитала: триста евро за вечер — это тридцать часов уборки. Триста евро за вечер — это аренда квартиры, еда, проездной, ещё и останется.

— А не страшно? — спросила я.

— Страшно, — сказала она. — Но страшно бывает везде. На уборке тоже страшно: вдруг начальник заметит, что ты плохо помыла пол. А тут хотя бы знаешь, чего бояться. Не хочешь — не бери клиента. Не нравится — уходи.

Я попробовала. Первый клиент был грустным. Мужчина лет пятидесяти, в дешёвом костюме, пахло пивом и сигаретами. Он заплатил сорок евро за пятнадцать минут. Он ничего особенного не просил. Просто хотел, чтобы я разделась и лежала. Я лежала. Он смотрел на меня и трогал себя сам. Потом кончил, поблагодарил и ушёл.

Я подумала: «Это всё?»

Да, это всё.

Секс за деньги — это не то, что показывают в порно. В порно женщины стонут и улыбаются. В реальности женщины смотрят на часы и думают: «Быстрее бы». В реальности половина клиентов — одинокие мужчины, которым не нужен секс. Им нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Им нужно, чтобы женщина посмотрела на них без отвращения. Я научилась смотреть без отвращения. Это навык. Как уборка туалетов.

Мартин — да, тот самый Мартин, который привёз Аню — мой сутенёр. Я не называю его так вслух. Я говорю: «мой менеджер». Он находит клиентов, он решает, на каком углу стоять, он забирает сорок процентов. Взамен — защита. Если кто-то из клиентов агрессивный, Мартин приезжает и объясняет. Если полиция забирает — Мартин платит штраф.

Сегодня Мартин не приехал. Сказал по телефону: «Сама разбирайся. Штраф потом вычту из твоей доли».

Я не злюсь на Мартина. Он такой, какой есть. Он мог быть хуже. Например, он не бьёт. Он не заставляет делать то, что я не хочу. Он не крадёт паспорт. В этом бизнесе это уже много.

Иногда я вспоминаю, как читала Чосера в оригинале. «Кентерберийские рассказы» — это же, по сути, истории людей, которые оказались в одном месте против воли. Как мы сейчас. Мы все — паломники. Только паломники ехали к гробу Господню, а мы сидим в обезьяннике в ожидании следователя.

Елена смотрит на парня. Он поднял глаза. У него очень светлые глаза, почти прозрачные. Как у кота.

— Ты понимаешь по-румынски?

— Немного, — отвечает он тихо. Голос низкий, хрипловатый.

— Откуда?

— У меня был друг из Кишинёва. — Он отводит взгляд.

Аня перебивает: «Он говорит! Слышали? Соглядатай заговорил!»

— Я не соглядатай, — говорит парень, но так тихо, что это похоже на шёпот.

— А кто? — спрашивает рыжая украинка.

Парень молчит.

— Ладно, — говорит Елена. — Не хочешь — не говори. Слушай дальше.

Она кивает болгарке.

Глава 3. Виктория

Меня зовут Виктория. Двадцать два года. Из Софии.

У меня есть родинка над губой. Мужчины говорят, что это сексуально. Я не знаю, что в этом сексуального. Обычная родинка. Как у Чулпан Хаматовой, только чуть левее.

Я начала работать в семнадцать. Не потому, что была нужда. У моей семьи был бизнес — маленькая пекарня на окраине Софии. Мы пекли баницы и мекицы. Вы знаете, что такое мекица? Это такое жареное тесто, похожее на пончик, но без дырки. К нему подают сирене или пекмез. Очень вкусно.

Я помогала маме в пекарне. Вставала в четыре утра, месила тесто, лепила баницы. К восьми утра мы уже открывались, и приходили старушки за свежим хлебом. Я любила этих старушек. Они пахли лавандой и жаловались на жизнь.

Всё рухнуло, когда отец проиграл пекарню в карты.

Да, в карты. Мой отец, болгарин, до мозга костей, любил покер больше, чем семью. Он проиграл всё. И пекарню, и квартиру, и машину. Он проиграл даже мои золотые серёжки, которые бабушка подарила на крестины. Мама ушла от него. Я осталась одна.

Я уехала в Нидерланды через знакомую. Знакомая сказала: «Там есть работа для девушек. Не нужен ни язык, ни образование. Главное — улыбаться и не бояться».

Я не боялась. Я была злой. Злость помогала мне не чувствовать страха.

Первые три месяца я работала в массажном салоне в Роттердаме. Салон назывался «Golden Rose». Золотая роза. Вывеска была розовая, с подсветкой. Внутри — красные диваны, запах лаванды (как у тех старушек из Софии) и китайские массажные столы.

Хозяином салона был турок по имени Ахмет. Ахмету было пятьдесят, он носил золотую цепь на шее и постоянно жевал зубочистку. Ахмет сказал: «Ты красивая. Будешь делать эротический массаж. Если клиент захочет больше — решай сама».

Я делала массаж. Настоящий, с маслом, с разминанием мышц. Мужчины приходили и говорили: «У меня болит спина». Я мяла им спину. Потом они просили перевернуться. Потом я делала рукой или ртом. Иногда — всем телом.

Однажды пришёл клиент. Ему было за шестьдесят, с седыми усами и большим животом. Он попросил полный сервис. Я назвала цену — сто пятьдесят. Он согласился. Мы легли на массажный стол. Всё было как обычно. Но когда он кончил, он не встал. Он посмотрел на меня и сказал: «Ты похожа на мою дочь».

Я замерла.

— Она умерла, — сказал он. — Лейкемия. Ей было двадцать два. Такая же родинка над губой.

Он заплакал. Я не знала, что делать. Я обняла его. Мы лежали на массажном столе, голые, он плакал, я гладила его по голове. Потом он оделся, оставил двести евро и ушёл. Больше я его не видела.

После этого случая я поняла одну вещь. Мужчины приходят к нам не за сексом. Мужчины приходят за тем, чего им не хватает в жизни. Кому-то не хватает нежности. Кому-то — власти. Кому-то — дочери.

Я работала в «Golden Rose» год. Потом Ахмета арестовали за неуплату налогов. Салон закрыли. Я вышла на улицу.

На улице холоднее. На улице нет массажного стола. На улице ты стоишь в любую погоду. Дождь, ветер, снег — неважно. Ты стоишь и улыбаешься. Потому что улыбка — это твой товар.

Иногда я ненавижу свою улыбку. Иногда я благодарна ей. Она приносит деньги.

Сегодня меня взяли на углу возле парка. Я стояла с двумя другими девушками. Полицейские подъехали на белой машине без опознавательных знаков. Вышли, попросили документы. Я отдала паспорт. Они сказали: «У тебя нет разрешения на уличную работу. Едем в участок».

Я не спорила. Спорить бесполезно.

Сейчас Виктория сидит на полу, поджав ноги по-турецки, и рассказывает всё это парню. Он слушает. У него странное лицо. Он запоминает каждое слово.

— Ты будешь передавать следователю? — спрашивает Виктория.

— Нет, — говорит он.

— А кому?

— Никому.

— Врёшь.

— Не вру.

Виктория пожимает плечами. Она не верит ему. Но она устала спорить. Она кивает следующей девушке — рыжей, с веснушками.

— Оксана, твоя очередь.

Глава 4. Оксана

Мне двадцать четыре. Я из Харькова, но последние два года живу в Гааге.

Вы, наверное, думаете, что украинские девушки все красивые и глупые. Это стереотип. Я не глупая. У меня два высших образования: маркетинг и психология. Я закончила Харьковский университет с красным дипломом. Я знаю три языка: украинский, русский, английский. И учу голландский.

Но знания не кормят.

В Харькове я работала менеджером по продажам. Зарплата — восемь тысяч гривен. Это примерно двести евро в месяц. За эти двести евро я должна была платить за квартиру, за еду, за проезд и ещё маме помогать. Мама болела. У мамы диабет. Инсулин стоит дорого.

Я сидела в офисе с восьми до восьми, обзванивала клиентов, уговаривала их купить пластиковые окна. Я ненавидела пластиковые окна. И клиентов ненавидела. И себя ненавидела.

Однажды я встретила в интернете объявление: «Работа в Европе для девушек. Высокий доход. Проживание бесплатно». Я позвонила. Трубку взяла женщина с приятным голосом. Она сказала: «Приезжайте в Нидерланды. Мы всё устроим».

Я приехала. Меня встретил мужчина по имени Димитрий. Лысый, с татуировкой на шее, похож на бывшего спортсмена. Димитрий сказал: «Ты будешь работать в клубе. Не бойся, это не улица. Там чисто, тепло, есть охрана».

Клуб назывался «Paradise». Рядом с Гаагой, в промышленной зоне. Снаружи — серое здание без окон. Внутри — зеркала, бар, мягкий свет. Девушки сидят на диванах в коротких платьях. Мужчины приходят, покупают напитки, выбирают.

Я не хотела. Но Димитрий сказал: «Ты должна мне три тысячи евро за перелёт и документы. Вернёшь — уйдёшь». Я подписала договор. Наивная дура.

Первую ночь я просидела на диване одна. Никто не подошёл. Я была рада. Вторую ночь ко мне подсел мужчина лет сорока, в очках, похожий на учителя математики. Он спросил: «Ты новенькая?» Я кивнула. Он сказал: «Пойдём в комнату».

В «Paradise» были комнаты на втором этаже. Маленькие, с кроватью и душем. Мы зашли. Он разделся. Я увидела его тело — обычное, мужское, с родинками и шрамами. Он лёг на кровать и сказал: «Ты сверху». Я села сверху. Он закрыл глаза. Я двигалась. Он дышал. Через пять минут он кончил, открыл глаза и сказал: «Спасибо».

Я не знаю, за что он сказал «спасибо». За то, что я была сверху? За то, что я не смотрела на него с отвращением? Или просто из вежливости?

Он оставил на тумбочке двести евро. Из них сто пятьдесят забрал Димитрий. Мне осталось пятьдесят.

Так продолжалось два года. Каждую ночь — разные мужчины. Одни молчат. Другие разговаривают. Один рассказывал мне о своей жене, которая не хочет с ним спать. Другой плакал на моей груди — у него умерла собака. Третий, молодой парень, попросил меня отшлёпать его ремнём. Я отказалась. Он обиделся и не заплатил.

Я научилась многому. Например, определять по запаху, будет ли клиент агрессивным. Если от мужчины пахнет потом и адреналином — лучше отказаться. Если пахнет коньяком и табаком — можно работать, он уснёт через пять минут. Если пахнет чистотой — стиральным порошком и одеколоном — такой заплатит и уйдёт, не доставляя хлопот.

Моя любимая категория — мужчины, пахнущие чистотой.

Однажды в клуб пришёл мужчина с ребёнком. Девочке было лет десять. Мужчина сказал: «Посиди в баре, папа скоро вернётся». Он зашёл в комнату со мной. Мы сделали всё быстро. Когда он вышел, девочка сидела в баре и пила колу. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулась в ответ.

Потом я пошла в туалет и вырвала. Не от беременности. От стыда.

Вы думаете, у проституток нет стыда? Есть. Просто мы умеем его прятать. Прячем глубоко, туда, куда не добираются мужские руки.

Сегодня меня арестовали на улице, потому что я вышла за сигаретами. Я стояла у киоска, ждала, когда продавец даст сдачу. Подъехала полиция. Они сказали: «Вы находитесь в зоне, где запрещена уличная проституция. Пройдёмте». Я не спорила. Я только попросила забрать сигареты. Они забрали. Я до сих пор не выкурила ни одной.

Оксана смотрит на парня. Он смотрит на Оксану. Впервые за всё время — прямо в глаза. В его глазах что-то есть. Не жалость. Не осуждение. Понимание?

— Ты тоже куришь? — спрашивет Оксана.

— Нет, — говорит он.

— И правильно. Бросай, пока не начал.

Следующая девушка — русская. Самая старшая. Она не говорила до сих пор. Просто сидела и слушала. Теперь она открывает рот.

— Меня зовут Лариса, — говорит она. — Мне тридцать. Из Санкт-Петербурга. И у меня самая скучная история.

Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

Глава 5. Лариса

Тридцать лет. Санкт-Петербург. Я не буду рассказывать вам, как я сюда попала, потому что это долго и никому не интересно. Скажу коротко: любовь, деньги, предательство, поезд в Европу с человеком, который обещал рай, а оказался козлом.

Я работаю на улице уже семь лет. Семь лет, Карл! Это больше, чем некоторые браки длятся. За эти семь лет я повидала всё. И клиентов, которые плачут. И клиентов, которые плюются. И клиентов, которые после секса предлагают выпить кофе и поговорить о жизни. Один даже звонил мне через месяц — хотел познакомить со своей мамой. Серьёзно. Я сказала: «Твоя мама будет не в восторге узнать, что я делаю». Он обиделся.

Самое смешное, что я никогда не хотела быть проституткой. Я хотела быть учительницей. В школе я мечтала преподавать литературу. Я даже поступила в педагогический. Отучилась два курса. Знала наизусть «Евгения Онегина» и половину стихов Ахматовой.

Потом встретила Андрея. Андрей был красивый, с руками музыканта и глазами хулигана. Он сказал: «Поехали со мной в Голландию. Там мы будем жить в домике у канала, пить вино и читать стихи». Я поехала. Вместо домика у канала оказалась комната в подвале с одной лампочкой. Вместо вина — дешёвое пиво. Вместо стихов — Андрей сказал: «Завтра выходишь на линию».

Я отказалась. Он ударил. Я снова отказалась. Он ударил сильнее. Потом он сказал: «Ты должна мне пять тысяч евро за билеты, документы, жильё. Если не вернёшь — я убью тебя. Не я, так мои друзья».

Я вышла на линию.

Первый год я ненавидела каждого мужчину, который ко мне прикасался. Я представляла, как режу их горло, когда они кончают. Я представляла, как поджигаю их машины. Я представляла, как прихожу в их дома и говорю их жёнам: «А вы знаете, где ваш муж был сегодня вечером?»

Потом я перестала ненавидеть. Ненависть утомляет. Её слишком много для одной женщины.

Теперь я отношусь к работе как к спорту. Размяться, сделать упражнение, получить результат, уйти. Я даже могу шутить с клиентами. Однажды я сказала одному: «Вы знаете, что в Голландии проституция — это работа, как любая другая? Я плачу налоги. Я имею право на пенсию. Я хочу, чтобы моей пенсии хватило на домик у моря». Он засмеялся. Мы выпили по бокалу вина. Он оставил чаевые.

Я не плачу налоги. Это слишком сложно. И пенсии у меня не будет. Домик у моря — тоже вряд ли.

Но я не жалуюсь. Я выбрала это не сама, но я здесь. И я знаю, что могло быть хуже. Например, я могла бы работать на трассе. Там опасно. Там могут убить. А у меня — город, фонари, иногда проходят полицейские. Безопасно.

Сегодня меня взяли на улице, когда я покупала цветы. Я люблю цветы. Каждую неделю покупаю тюльпаны. Ставлю в банку на подоконнике. Полицейский сказал: «У вас нет разрешения». Я сказала: «Какое разрешение? На цветы?» Он не понял шутки.

Теперь я сижу здесь. Смотрю на парня. Ему, наверное, лет двадцать два. Выглядит как студент. Может, он и правда не полицейский. Может, его тоже за что-то взяли.

— Эй, парень, ты хоть скажи, как тебя зовут.

— Лук, — отвечает он тихо.

— Лук? Как овощ?

— Как Лукас. Сокращённо.

— Голландец?

— Да.

— И что ты сделал?

Он молчит.

— Ладно, — вздыхает Лариса. — Не хочешь — не говори. Слушай дальше. Там ещё две девушки осталось.

Она кивает в сторону двух девушек на левой скамье. Одна — брюнетка с короткой стрижкой, в спортивном костюме. Другая — блондинка с синими глазами и кольцом в носу.

— Девчонки, — говорит Лариса. — Ваша очередь.

Глава 6. Соня

Меня зовут Соня. Двадцать один. Я из Минска. Это Беларусь. Вы знаете, где это? Там, где диктатура, белорусский трактор и драники. Драники — это картофельные оладьи. Их едят со сметаной. Вкусно.

Я не хотела уезжать из Минска. У меня там был парень. Артём. Мы встречались три года. Он работал на заводе, я училась на парикмахера. Мы снимали комнату в общежитии, готовили пельмени на общей кухне, ссорились из-за того, кто сегодня моет посуду. Обычная жизнь.

Потом Артём попал в аварию. Он ехал на мотоцикле, пьяный, врезался в столб. Выжил, но остался без ноги. Ниже колена ампутировали. Ему дали инвалидность. Семь тысяч белорусских рублей — это примерно двести долларов в месяц. На эти деньги нельзя прожить. Не то что лечиться.

Я пошла работать в салон. Стригла за копейки. Через месяц поняла, что не вытяну. Тогда мне подруга сказала: «В Европе девушки зарабатывают на тело. Поезжай на год, вернёшься с деньгами, купишь Артёму протез».

Я поехала.

Попала в Нидерланды через фирму, которая обещала работу няней. Вместо няни меня посадили в дом на окраине Лейдена. Дом был большой, старый, с садом. В доме жили ещё четыре девушки. Мы выходили на работу вечером, возвращались утром, спали до обеда, потом снова выходили.

Хозяина дома звали Ханс. Ему было шестьдесят, он носил очки с толстыми линзами и всегда улыбался. Ханс говорил: «Вы мои девочки. Я вас не обижу». И не обижал. Он даже иногда приносил пиццу и мы смотрели фильмы.

Но клиенты... клиенты были разными.

Один клиент заплатил двести евро, чтобы я просто посидела с ним на скамейке в парке. Мы сидели, смотрели на уток, он держал меня за руку. Потом он заплакал и сказал, что его жена умерла от рака. Я обняла его. Он поблагодарил и ушёл. Я подумала: «Это самая лёгкие двести евро в моей жизни».

Другой клиент заплатил пятьдесят евро и попросил сделать минет. Я сделала. Он кончил мне в рот, потом ударил по лицу. Сказал: «Ты плохо старалась». Я не спорила. Спорить опасно.

Третий клиент — я запомнила его навсегда — пришёл в дом к Хансу, выбрал меня, заплатил триста евро за ночь. Мы поднялись в комнату. Он разделся, лёг, я начала работать. Через десять минут он встал, оделся и сказал: «Просто хотел посмотреть, как ты это делаешь. Моя жена никогда так не делает». Он ушёл. Триста евро за то, что я десять минут показывала ему технику минета.

Я не знаю, смеяться или плакать от таких историй.

Иногда я звоню Артёму. Он скучает. Он говорит: «Возвращайся, мы справимся». Но я знаю, что без протеза он не сможет работать. А я не смогу содержать нас обоих на зарплату парикмахера в Минске. Поэтому я остаюсь здесь. Ещё полгода. Или год.

Сегодня меня арестовали, потому что я стояла на улице без разрешения. Я знала, что нельзя. Но у моего обычного места — возле моста — сегодня был полицейский рейд. Я не успела уйти. Просто не успела.

Парень смотрит на Соню. У него очень грустные глаза. Соня видела такие глаза у раненых собак. Может, ему жалко Соню. Может, ему жалко себя.

— Лук, — говорит Соня. — Ты почему такой грустный?

— Я не грустный, — отвечает он.

— Врёшь. У тебя лицо человека, который видел что-то страшное.

Парень молчит.

— Ладно, — говорит Соня. — Последняя. Аида, твой выход.

Глава 7. Аида

Меня зовут Аида. Двадцать семь. Я из Албании. Точнее, из Тираны. Но последние пять лет живу в Голландии.

Я не хотела рассказывать. Но раз все рассказали — расскажу и я.

В Албании моя семья была бедной. Мать стирала чужие вещи, отец пил. У меня было четыре брата и три сестры. Я была средняя. Никто меня не любил. Мать говорила: «Аида, ты некрасивая, ты никогда не выйдешь замуж». Я верила ей. Потому что в зеркале я видела длинный нос, редкие зубы и тонкие губы.

В шестнадцать лет меня продал дядя. Да, родной дядя, брат отца. Он сказал, что нашёл мне работу в Италии. Я обрадовалась. Думала, буду няней или горничной. Вместо этого он отвёз меня в подвал в Милане, где были другие девушки. Он сказал: «Будешь работать. Если не будешь — убью».

Я работала три года. Без выходных. Без праздников. Без денег. Клиентов подбирал дядя. Он же забирал все деньги. Если я плохо работала — он меня бил. Если хорошо — тоже бил, но меньше.

Я вырвалась, когда один клиент — итальянец, юрист — узнал, что меня держат насильно. Он вызвал полицию. Дядю арестовали. Меня отправили в центр для жертв торговли людьми. Там я научилась говорить по-итальянски, потом по-английски, потом по-голландски.

После центра я могла бы начать новую жизнь. Но я не умела ничего, кроме одного. Я попробовала работать в кафе — меня выгнали, потому что я грубила посетителям. Попробовала работать на фабрике — у меня болели руки. Тогда я вернулась к тому, что умею.

Но теперь — сама. Без дяди. Без сутенёра. Я работаю на себя. Снимаю квартиру в Роттердаме. Плачу налоги. Сплю с мужчинами за деньги, но это мои деньги. И это меняет всё.

Мои клиенты — обычные мужчины. Офисные работники, водители, один раз пришёл священник. Да, священник. В сутане. Я спросила: «Вы не боитесь Бога?» Он сказал: «Бог простит». Я рассмеялась. Мы выпили вина. Он ничего не просил, только говорил о своей прихожанке, в которую влюбился. Я слушала. Потом он заплатил двести евро и ушёл. Я подумала: «Лучше бы я стала психотерапевтом».

Сегодня меня арестовали на улице, когда я возвращалась из супермаркета. Я несла пакет с молоком, хлебом и бананами. Полицейский сказал: «Вы находитесь в зоне, где запрещена уличная проституция. Пройдёмте». Я сказала: «Я просто иду домой». Он не поверил. Спросил, почему я в короткой юбке. Я сказала: «Потому что лето». Он сказал: «Пройти с нами или вызвать подкрепление?»

Я пошла.

Теперь я сижу здесь. Слушаю девчонок. У всех свои истории. Все разные. Но одно общее: никто из нас не мечтал об этом в детстве. Когда я была маленькой, я мечтала стать балериной. Потом — врачом. Потом — просто выжить.

Знаете, что самое трудное в этой работе? Не секс. Не опасность. Даже не стыд. Самое трудное — просыпаться утром и помнить, кто ты есть. Не забыть своё имя. Не превратиться в тело. Остаться человеком.

Аида смотрит на парня. Лук. Лукас. Он сидит в своём углу, вжавшись в стену. Его лицо бледное. Руки дрожат.

— Ну, — говорит Аида. — Ты всё слышал. Можешь идти докладывать следователю. Что скажешь? Какой из наших рассказов понравился больше?

Лукас поднимает голову. Его глаза мокрые.

— Я никуда не пойду, — говорит он. — Я здесь потому же, почему и вы.

— Что? — переспрашивает Аня.

— Я тоже проститутка.

Тишина. Такая густая, что слышно, как гудит лампа дневного света под потолком.

— Ты — проститутка? — медленно переспрашивает Лариса. — Парень?

— Да.

— Мужчины не называют себя проститутками. Мужчины — жигало, мальчики по вызову, эскорт.

— Я знаю, — говорит Лукас. — Но я не жигало. Я... меня заставили.

— Кто заставил?

— Люди. Не важно кто. Важно, что я не могу... у меня нет выбора.

Он замолкает.

— Что значит «нет выбора»? — спрашивает Оксана. — Ты мужчина. Ты сильный. Ты можешь уйти.

Лукас качает головой.

— Не могу. Они меня... изменили.

Он закрывает лицо руками.

Девушки переглядываются. Они не верят ему. Это невозможно. Парень — проститутка? Двадцать два года, худой, симпатичный — да, он мог бы работать в эскорте. Но он говорит «заставили» и «изменили» так, будто это что-то ужасное.

— Покажи, — неожиданно говорит Аида.

— Что?

— Покажи. Докажи. Расстегни штаны.

— Аида! — возмущается Соня. — Ты с ума сошла?

— Нет, — спокойно отвечает Аида. — Если он говорит правду — мы должны знать. Если врёт — мы должны знать, кому рассказывали свои истории.

Она встаёт. Подходит к Лукасу. Тот не двигается. Сидит, опустив голову.

— Лук, — говорит Аида мягко. — Я не сделаю тебе больно. Просто покажи.

Лукас медленно расстёгивает джинсы. Его пальцы дрожат. Он спускает джинсы до колен. Затем — нижнее бельё.

Аида смотрит. Несколько секунд. Потом она запускает руку — осторожно, почти нежно — и касается.

Девушки замирают.

Аида убирает руку. Поворачивается к остальным. Её лицо спокойно, но в глазах — что-то новое. Не жалость. Не отвращение. Понимание.

— Да, — тихо говорит она. — Там ничего нет.

Она возвращается на своё место. Садится. Закрывает глаза.

Лукас застёгивает джинсы. Дрожащими руками. Не поднимая головы.

В камере снова тишина. Но теперь другая. Не та, что была в начале. Та была напряжённой и злой. Эта — тяжёлая. Как одеяло из свинца.

Девушки смотрят на парня. Больше не с осуждением. С жалостью.

Но он не поднимает глаз. И начинает тихо рассказывать.

Глава 8. Лукас

Меня зовут Лукас. Мне двадцать два. Я из этого города, маленького, тихого, с велосипедами и каналами. Я родился здесь. Я думал, что умру здесь. Но я почти умер в другом месте. В месте, где солнце плавит асфальт, а женщины носят чёрное от головы до пят.

Вы все смотрели на меня как на соглядатая. Я понимаю. Если в комнату с женщинами сажают одного мужчину, он либо полицейский, либо псих, либо подсадная утка. Я бы сам на вашем месте думал так же. Но я не полицейский.

До всего этого я был обычным парнем. Учился в колледже на программиста. Жил с мамой — она медсестра, вставала в шесть утра, возвращалась в восемь вечера. У меня была девушка Леннеке. Мы встречались полтора года. Потом она уехала в Берлин с другим. Я запил. Не сильно, но регулярно. Пил пиво в парке один, смотрел на уток. В колледже дела пошли хуже. Денег не хватало. И однажды я наткнулся в интернете на объявление: «Work in Dubai. Free housing. High salary. For young men».

Я отправил заявку. Через два дня перезвонили. Сказали — административная работа, встречать гостей, помогать с документами. Три тысячи евро в месяц. Я согласился.

В Дубае меня встретил агент Самир. Забрал паспорт. Мы поехали за город, в комплекс с высокими стенами и колючей проволокой. Там меня завели в комнату без окон. Пришли двое: толстый в белом и молодой с планшетом. «Подпиши бумаги», — сказал молодой. Я попытался читать — английский текст был мелким и плохо переведённым. «Что за медицинские процедуры?» — спросил я. «Обычный осмотр». Толстый рявкнул по-арабски. Молодой перевёл: «Не подпишешь — заплатишь пять тысяч за билет обратно». У меня не было пяти тысяч. Я подписал.

На следующее утро люди в белых халатах сделали мне укол. Я потерял сознание. Очнулся через два дня. Внизу была боль. Тупая, ноющая, как будто там, где что-то было, теперь зияла дыра. Я опустил руку, потрогал, потом закричал.

Через неделю пришёл Тарик — переводчик. «Ты теперь евнух, Лукас. Тебе удалили яички. Ты не можешь иметь детей. У тебя не будет эрекции. Ты — собственность господина. Господин — шейх. У него три жены. Евнухи нужны для гарема». Я пытался бежать три раза. Каждый раз меня ловили. В наказание запирали в подвал без еды. После третьего раза я сдался.

Я обслуживал трёх жён шейха. Старую Фатиму, которая смотрела сериалы и не замечала меня. Молодую Лейлу из Марокко — иногда она просила почитать ей вслух, хотя не понимала английский. И Нур — самую младшую, двадцати двух лет, родом из Лондона. Её выдали замуж насильно. Она ненавидела шейха, но улыбалась и ждала. Нур заметила меня раньше других. Узнала мою историю и сказала: «Я помогу тебе бежать. Но ты должен кое-что пообещать». «Всё что угодно», — сказал я.

Нур готовила побег полгода. Подкупила охранника. В ночь праздника, когда шейх уехал, я выскользнул из комнаты. У ворот меня ждал охранник. Я побежал. Через километр меня догнала Нур — в джинсах и толстовке. «Ты?» — спросил я. «Я. Думал, я останусь? Бежим вместе».

Мы шли всю ночь. Нас подобрал грузовик. Потом лодка до Ирана, самолёт до Турции, поддельные документы до Греции. Через месяц мы были в Амстердаме. Нур сказала: «Я выполнила свою часть. Теперь твоя». И достала конверт. Мои бумаги. Те самые, что я подписал. Согласие на медицинскую процедуру. «По законам страны шейха ты подписал контракт и не выполнил его. Ты должен компенсацию — сто тысяч евро. Если не заплатишь, шейх передаст бумаги в Интерпол. Ты станешь международным преступником. Твоя мама узнает. Все узнают, что ты был евнухом в гареме». «Как я найду сто тысяч?» — спросил я. Нур посмотрела на меня спокойно: «Ты красивый, Лукас. Даже без яичек. В Голландии есть люди, которые платят за таких, как ты».

Она свела меня с Мартином. Тем самым, который привёз Аню из Кракова. «Ты редкий товар, — сказал Мартин. — Евнухи всегда были в цене. Ты не можешь зачать, не можешь заразить, не можешь возбудиться без контроля. Я дам тебе жильё и клиентов. Будешь отдавать мне семьдесят процентов. Через два года ты свободен». «А если откажусь?» «Нур отдаст бумаги шейху. Сядешь в тюрьму». Я выбрал.

Второй год я работаю на Мартина. Клиенты приходят в квартиру в Роттердаме. Иногда я просто стою на коленях. Иногда раздеваюсь и позволяю смотреть. Иногда — трогать. Иногда — больше. Я не чувствую боли. Не чувствую удовольствия. Только пустоту.

Сегодня меня арестовали. Они знают кто я и у меня документы в порядке. А у них план... Отпустят.

Я шёл от клиента — старика, который заплатил двести евро, чтобы я почитал ему газету. Он не хотел секса. Он хотел, чтобы кто-то был рядом. Потом я вышел на улицу. Полицейские остановили меня в районе, где запрещена уличная проституция. Я не занимался ею на этой улице. Я просто шёл. Но у меня был уставший вид. Они привезли меня сюда. В обезьяннике я сел в угол и молчал. Вы приняли меня за соглядатая. Это было смешно. Я, у которого нет даже яиц, чтобы быть соглядатаем. Потом вы начали рассказывать. Я слушал каждую историю. Аня, Елена, Виктория, Оксана, Лариса, Соня, Аида. Вы плакали, смеялись, матерились. Я думал: «Господи, вы хотя бы можете родить. У вас есть тела, которые что-то чувствуют. У меня — пустота». Но ещё я думал: «Вы свободны. У вас есть выбор. А у меня — нет. Бумаги с моей подписью лежат у Нур. Сто тысяч висят надо мной. Я заработал уже пятьдесят. Осталось пятьдесят. Ещё год. Или два».

Когда Аида сказала: «Покажи», я испугался. Но потом подумал: «Почему нет?» Она подошла. Её рука была тёплой. Она коснулась меня не как женщина, которая хочет унизить, а как врач, который ищет рану. Вы смотрите на меня с жалостью. Я не хочу жалости. Я хочу, чтобы вы поняли: я такой же, как вы. Меня тоже продали. Меня тоже купили. Только ваше тело осталось при вас. А моё — нет.

Эпилог

Следователь пришёл только утром. Дежурный полицейский открыл дверь, пересчитал их по головам, кивнул.

— Виллемсен, — представился следователь. Коротко стриженный мужчина лет сорока, с усталыми глазами. — По одному. Начнём с вас.

Он указал на Аню.

Аня встала, одёрнула юбку, поправила розовые пряди. Перед выходом она обернулась. Посмотрела на Лукаса. Тот сидел всё в том же углу, обхватив колени руками. Глаза красные, но сухие.

— Эй, Лук, — сказала Аня. — Ты как?

— Нормально, — ответил он хрипло.

— Врёшь.

Она улыбнулась. Не насмешливо. По-человечески.

Потом вышла.

Час спустя её отпустили со штрафом в сто пятьдесят евро. Она заплатила картой, взяла свой паспорт и вышла на улицу. Было утро. Солнце поднималось над голландскими крышами. Пахло кофе и дождём.

Остальных девушек тоже отпустили. Каждую — со штрафом. Каждая ушла своей дорогой.

Последним вышел Лукас.

Следователь Виллемсен посмотрел на его документы, потом на него самого.

— Ты в первый раз?

— Нет, — сказал Лукас.

Виллемсен вздохнул, вернул паспорт.

— Иди, — сказал он. — Но в следующий раз носи с собой разрешение. Понял?

— Понял.

Лукас вышел на улицу. Там уже никого не было. Девушки разошлись. Только мокрый асфальт и далёкий звон церковных колоколов.

Он пошёл по узкой улочке, не разбирая дороги. Джинсы натирали. Он шёл и думал о том, что рассказал им правду. Впервые за два года. Чужим женщинам. В полицейском обезьяннике.

Он не знал, стало ли ему легче. Наверное, нет.

Но, может быть, когда они будут вспоминать эту ночь — а они будут, он знал — они вспомнят и его. Не как соглядатая. Не как врага. Как одного из них.

И, может быть, это стоило того.

Конец.