Ночь

Глава 1

НОЧЬ

Ночь.

В это время она все ещё кажется пугающей бесконечно глубокой расщелиной где-то на дне океана. Она лишь поглощает свет, не позволяя даже тонкому, слабому лучу проникнуть внутрь, обнажив хоть немного её темную неприветливую пучину.

Стоит огню приблизиться, как Ночь вздрагивает, разозленная хитрым покушением, взмахивает мрачным сотканным из людских страхов плащом – тончайшей работой мастера-ветра, который неустанно носится по миру, заглядывает в спальни через открытые окна, отбирая самые подходящие для этого кошмары. Славное прикрытие для древней, крошащейся и непомерно алчной особы, только под таким и представляешь её бездушную плоть. Она всё дотошно лелеет свои сокровища, словно старая дева - былую молодость. Тешится уже лишенным цвета телом.

Сколько же в ней хранится, в этом ларце с сокровенным?

Сколько секретов, страстно поверенных смуглыми жёнами фараона в духоте Египта? Сколько обещаний под окнами очередной красавицы о нескончаемой любви? Сколько нарочито небрежных, но пылких взглядов, пылающих щек, дрожи в руках от волнения при долгожданной состоявшейся, наконец, встрече?

Как смеялась Ночь над их невинными заверениями: «Вечно?» - «Вечно и во веки веков»!

Люди! Люди, чей век немногим длиннее жизни дворняжки! Люди, вмиг забывающие события прошедшего дня! Люди, ничего не ценящие дураки! Люди, не достойные вечности, перебрасываются этой неподвластной им силой друг с другом так легко, будто кидают летом на песке разрисованный кружками и овалами чуть сдутый мяч. Кидают то одному, то другому: раз – удар, два – удар. Но разве они имеют хоть какое-то право даже на этот понятный обоим сладкий обман?

О, легендарная тьма, сколько же лет люди покланялись ей, строя кособоких идолов, затем, скача в чащах леса среди огней, принося кровавые жертвы в виде себе подобных? А она лишь с презрением и кривой усмешкой наблюдала за глупыми попытками к ней приблизиться, заслужить её доверие, завоевать её расположение столь звериными, первобытными методами. Стоит игривому ветру задуть свечи их кострищ, как толпа, наивное сборище ничего не смыслящих, но с великим самомнением овец, принимала это за некий знак, выворачивая, коверкая его в зависимости от собственной необходимости. Ещё и находили в забытых развалинах беззубых старух да полоумный уродцев, якобы благословлённый самой Ночью и получивших от неё силы исцелять, проклинать, властвовать над сердцем и предугадывать будущее.

Они верили – их преследовали.

Они молились на немую королеву с алебастровой кожей и звёздами в волосах – их пытали.

Они неотрывно глядели туда, в небо, с солеными каплями слез на щеках, которые чернели зеркалами, отражая безучастную ледяную пустоту – их немилосердно сжигали, дарующие милосердие.

А она всего лишь издевательски смотрела со своего трона, полукруглого купола, на страдания земных почитателей, всего лишь свысока прислушивалась к диким воплям очередного никчемного человечка, обращенного в прах на глазах у охочий до зрелищ публики.

Потом с приходом юного рассвета ветер облетал средневековые площади, доставал из-под головешек и услужливо разносил чьё-то испепеленное тельце на своих невидимых крыльях по миру. Руки и ноги отдавал данью земле, колосьями которой он так любит шуршать на бескрайних, уходящих дальше горизонта полях. Тело подарил воде – такие чудесные волны иногда может поднять, встречаясь со свирепым ураганным собратом на её просторах. Волосы пусть снова пожирает ненасытный огонь, его яркие языки всегда откликаются на зов об игре, а вот глаза, искаженные немыслимой болью, он длинными неизменно холодными пальцами вплетал в плащ Ночи: когда же может он так побесноваться, как не под её надежной плотной завесой?

Ночь.

Ревут моторы машин, светят ровные линии подчинившегося родственника пламени – электричества, гуляют пьяные от алкоголя, гуляют пьяные от любви, гуляют людишки с дырявыми душами, в которых растет подобие крошечной затягивающей всё бесконечности. Поются песни, играется музыка. Бредут усталые, измученные тени к домам или, посвистывая, вышагивают они с пакетами под мышкой к городским маякам – цветастым вывескам магазинов. Вдруг неожиданно останавливаются, повинуясь заставшей врасплох смертельной тоске, зажигают тонкую трубочку сигаретки, прижимаются лбом к холодной бетонной стене с толстым слоем из плохо отодранных объявлений и клея, выпускают вьющуюся змеей струйку белого тумана, поднимают глаза и завороженно, забывая дышать, пялятся на темно-синее покрывало над головой. Ничего не говоря, начинают ведать они историю всей своей жизни, всех никчемно пролетевших лет, со своими печалями, своими радостями, своими тягостями немой королеве с Луной во лбу.

«Знаю, знаю», - шепчет ветер миллионами голосов всех, покинувших этот мир.

«Знаю, знаю, и будут тебе счастье», - вливается он шелестом в уши.

Вздыхают тени, благодарные за короткий разговор, и идут дальше, кто куда, разбредаясь по многоэтажным норам, вездесущим храмам одиночества.

А женщина с глазами старухи, мудрыми, но такими темными, будто все страхи и кошмары вобраны в них, с кривой усмешкой глядит на мелкие движущиеся по земле точки и давится от беззвучного смеха.

А ветер заунывно поет без устали её слова шепотом миллионов:

… и ничего не изменилось…

А хор опавшей листвы вторит:

… и по-прежнему тьма вокруг всех…

… и по-прежнему тьма вокруг каждого…