Нить

Глава 1

- Всё с собой взял, ничего не забыл? – голос назидательный и непробиваемый, как священный лоб брамина.

До чего же утомительно.

- Агась.

- А кофты? Их не забыл? Там сейчас холодно.

Там то? Ну да, не Сибирские тропики.

- Взял.

Не сказать, что не ценю сёстринскую заботу, но, чёрт возьми, это всего лишь другой город. День-другой езды. То же измерение, та же эпоха, и даже тот же материк. А причитает так, словно уже горят мосты. Будто заносит обратные пути. Словно бы зарастают знакомые тропы.

- Спортивную одежду брать не будешь? Почему ты, кстати, зал забросил?

Потому что не твоё дело.

- Значит так, сестрица, скажу тебе по секрету, в контексте наших доверительных отношений. Обленился я конкретно.

- Зря. – Говорит, продолжая перебирать вещи, которым уготовано надломить мне спину. И тут ей попадается странная находка, - О, смотри, а это что за папка?

Как? Из какого пыльного угла?

- Отдай! Ты где её взяла?

- Да тише ты. Чего подскочил? Что там? Любовные признания?

- Дура! Не твоего ума дело!

- Ох, какой ты. Ну и сгребай быстрей! Дурак!

Уходит, мягко хлопнув дверью. Не так, как раньше, когда моложе были: со штукатурной осыпью. Закрылась на кухне, зазвенела посудой, заплескала водой. Кофейная гуща неспешно разъест накипь обид.

Зря накричал. Ведь ничего не произошло. Только тронула папку. Старые воспоминания. Клубок пульпита. И всё же, без спроса теребить чужой нерв – не лучшая идея.

Молния скользнула, обнажила матовые от пыли диски, не менее пыльные фотокарточки, листы. Каков раритет. Закладка в прошлое. Письма неотправленные и письма возвращенные, написанные корявым мальчишеским почерком, неуверенной рукой. Потускневший снимок, с которого на меня смотрит она - та, которую нежно «Страстью» называл. Та, которую не забыл. Та, которую не забыть, как часть себя.

Она, которая на снимке, не знает, сколько прошло лет. Носившей имя страсти не ведомы перемены. И разбежавшиеся вкось векторы путей. Её взгляд такой же томный и искрящий.

Я это снял, когда сидели у неё. Лет двенадцать назад. Так говорят цифры, ручкой выведенной даты. Ощущения же твердят, что минула не одна жизнь, что пронеслась череда перерождений. Тогда, давно, другой я сидел с ней совсем другой. Обоняние ухватывает вздымающийся из ниоткуда аромат той комнаты, летучие эфиры попперса; до ушей доносится скрежет её дивана. И я вновь чувствую вкус советского шампанского на её губах.

Грубо и слишком резко захлопнул папку – веером рассыпались записки и маленькие флаеры вечеринок, некогда посещённых вместе. Под ними скользнула нить. Зачем бередить места давно отболевшие? Всякое пылкое чувство обретёт покой в остывшем лоне забытья.

На кухне сидит сестра, театрально уставившись в окно, наблюдает неспешный излёт снежинок. Васильковая лента в волосах узором вторит инею. Рядом кружка с мерно кружащим кофейным дымком. Из раковины подмигивает латунным блеском опорожнённая турка.

- Эй, а чего на меня не сварила?

Ковер гасит звук шагов, и мой голос застает её врасплох. Вздрагивает, но не отвечает, словно бы, не слышит. Толкаю в мягкое девичье плечо.

- Где мой кофе, говорю?

- Сам себе свари. Дурак.

Ах, точно. Была ведь ссора.

- Прости. Вспылил. Зря я.

- А то не знаю! Из-за какого хлама кричать на родную кровинку. Оно того хоть стоило? Что там?

Она что-то говорит, но слова бьются о невидимый барьер и с шелестом опадают вниз. Я её не слышу – смотрю на алую нить, что тянется от меня и уходит в другой конец комнаты. Капрон что ли? Потянул – ни в какую. Где ножницы? Тянусь за ножницами – «вжих» – нить цела.

- Что там?

Поднимаю взгляд, вижу Андрюхино разрумяненное виски лицо. Синий шнурок на его руке брякает о стакан, звенит, как буддийский колокольчик. За спиной сидят Виталя с Жекой, предаются воспоминаниям и неприлично громко ржут.

- Там, Андрюх, простор и перспективы. Чё тут сидеть, в нашем нищем миллионике? Чё огромная деревня, ей богу. Глоток много, кислорода мало.

- Так-то да, но, братец, ты прикинь: новое место, всё незнакомо, никого не знаешь. Ни близких, ни связей. А здесь все свои. Всё родное.

- Действительно, как это я сразу не уловил? А чё, оно и верно: давай-ка сядем все подружней в кружок такой родной и близкий, возьмёмся за руки и будем друг друга по спинке похлопывать, да подбадривать. «Чё, без работы? Ну и ладно. Зато всё родное! Тлен родной, что б его».

- Да ну тебя в петлю. Ты, лучше, подумай вот над чем: кем станешь, оторвавшись от корней?

- Вот так вопрос ребром ставишь? Хорошо, друже, дай только уточню: значит, ты говоришь, что другой город слепит другого человека, обтешет выступы и сделает этаким гладеньким болванчиком – подрезавшим корни, забывшим самого себя? Значит, вилку ставишь: дерзнуть и стать другим, или прозябать и остаться прежним, свойским?

- Не сгущай. Ты же понял, о чем я?

- Понять-то понял. Вот только что ты предлагаешь? Рукой махнуть и здесь остаться? Пойти каким-нибудь жухлым манагером в такой же жухлый магазин? Или как Лёха, едрят его черти во все промежутки по три раза, в коллекторы уйти? Сделать выбор: дербанить или впаривать? Нет, я себе такого позволить не могу. У меня совесть есть.

- А страха нет? Вдруг не срастётся?

- Да в лицо я твоему страху смеялся и морды корчил. Знаешь, чё скажу? Если останусь здесь – точно не срастётся. А там шансы есть. Поверчусь, да пристроюсь.

- Ай, да чё с тобой разговаривать? Сумасброд. Ты всегда таким был?

- Не знаю, наверно всегда.

Пытаюсь вспомнить. Разбрасывая руками образы, на ощупь по мягким гладким стенам скатываюсь в чёрное пространство. В темноте в ряд выстроены три десятка тел. Фигур ряд, до удивления похожих друг на друга, и на меня похожих тоже. Так похожих, как ком, катящийся с горы, походит на самого себя двумя оборотами раньше. Исходник – тот, что стоит первым – самый юный: создание четырнадцати лет. Я его помню: он тот, в котором проклюнулось сознание. За ним идут другие, следующие, и так до последнего меня. Каждый из них – это полугодовой срез. Эволюция личности на примере одного сапиенса. Каждый следующий выше предыдущего, а последняя дюжина и в плечах пошире. Однако, какие-то смурные. Лишь некоторые лица удерживают улыбку. Пристально рассматриваю самых первых, ищу ответ на Андрюхин вопрос. Осматриваю все полости, следую за изгибом жил, пульсацией вен. Всматриваюсь в рисунок фонтанирующих реакций, бегущих бледными огоньками по сетям синапсов. И, и… И не нахожу ни смелости, ни сумасбродства. Как так? Продолжаю обыскивать самого себя на наличие имманентных качеств, но поиски тщетны, как попытки экономистов нащупать руки рынка.

- Андрюх, выходит, что нет - не всегда.

Друг, топя очередную порцию виски в бурой газировке, поднимает глаза на меня и, видимо, не понимает о чем речь. А может, и понимает, но пытается набраться храбрости, что бы задать давящий вопрос: «Бросаешь нас? Как же дружить будем?». Но продолжает молчать.

- Говорю, что не всегда был таким.

- О как! И что же на тебя повлияло? Что изменило? У неё имя есть?

Отмахиваюсь – то ли от забористого дыхания, то ли от миазмов совести, и отступаю назад; ноги путаются; спотыкаюсь, падаю. Под ногами та самая алая нить. Тяну её, но безуспешно; перебираю руками, следуя по ней. Она уходит в середину себя-ряда. Вижу, как тянется от одного меня к другому, и те ею пронизаны. Расталкиваю себя плечами, толкаю до упрямой боли знакомые фигуры (чёрт, я действительно такой тяжёлый?), нахожу ту, от которой идёт нить. Седьмой номер. Осматриваю. Чем отличен? Стеклянные от алкоголя глаза, щуплые руки, намечающаяся студенческая щетина. И тут я слышу голос. Её голос. Голос «Страсти», зов желания. Из темноты проступают руки, они тянутся ко мне. Не к настоящему мне (и который из нас настоящий?), а к тому - седьмому. Меж женственных рук блещет и переливается свет. Обжигающие лучи из тайного источника. За миг до прикосновения свет вытягивается в белую иглу. Она пронзает тело, нанизывает следующие, стоящие за ним. Игла из света ширится, теряет яркость, рдеет и густеет. Это не игла уже, а стержень. И вот фигура, нет - сущность седьмого преображается, и это преображение наследуют остальные версии. Их спины вытянуты струной, груди раскрыты, головы вздёрнуты, взгляд у всех устремлён вперёд и вверх. Это она.

- Имя есть? – Повторяет голос.

Взгляд выхватывает из мути пожилое лицо, повернутое в пол-оборота. Моргаю часто-часто, стараясь ухватиться за смысл слов.

- Имя, название есть? – Бубнит лицо монотонно но, вдруг, меняет интонацию, - Ты чё, пьяный?

- А-а. Да. То есть, нет. Здесь остановите, я дойду.

Хлопаю дверью такси. Автомобиль укатывает в дебри неучтённой корейскими инженерами аномальной зоны. Ноги шагают на автомате безучастно. Взгляд брайлем ощупывает впадины следов. На молочно-белый снег мёдом льётся свет уличных фонарей. Ночное небо в крапинку роняет снежинки скопом. Атомизированные и одинокие - в их компании и я.

Спускаюсь по кромке незримого оврага. Там гулкий шум веселья в глуби. Привезённый хэдлайнер играет гостевой сет. Мотив артиста категорически решительно вытесняет дрейфующий Иосиф, надсадно декламируя рождественский пассаж. Думаю, прав поэт - он верно угадал. Улыбнувшись, соглашаюсь, и. Как там было? Качаюсь влево.

Из-за края дома выходит компания, обтянутая флером летучего веселья. Там за углом вереница таких же одинаково пёстрых лиц. Хочу в них влиться, но что-то не даёт, мешает. Тянет, вяжет и пускает вспять. Не назад – куда-то вбок, по направлению востока.

Да обожди ты, что там такое? Обернувшись, вижу нить. Дурное наваждение выводит из себя. Рву её, кусаю, как пуповину, топчу ногами в снег. Силы покидают; опираюсь о стену бывшего цеха и нынешнего клуба, соскальзаю. Нить лежит, не поддавшись.

Голос другого иммигранта, который видел других больше, говорит со мной. И говорит о системе тел. Спряжённых в глуби тел. И там, в темноте спряжённых тоже.

Сопряжённость, как та сеть, как паутина или тот узор на свитере. Погоди, а все ли с собой взял? Ничего не забыл? Скользят образы и мысли, смазанные причины-следствия ложатся в ряд. Свет знакомый озаряет. Оставил, точно! Отбросив всё, но подбирая нить, бреду по указующей стезе, лиц потока против, бредя прозрением, отмахиваясь и не глядя на идущих мимо, наматываю на локоть новый виток алого мотка. Слышу окрик из ночи: «Там свёрток – его возьми».

Полчаса растаяли и волной бурлящей к адресу принесли. Тот самый дом с взирающим стеклянным глазом. В кроссовках снег – осколки послания, что оставил под окном, вытоптав его в сугробе, когда трещащей стихии панегирик обращал в слова. Другие окна мерцают отблеском гирлянд, желтящих ламп, свечей. Но нужное окно до трепета покойно. Давно потерял счёт времени, жду, когда в окне появится желанный силуэт и прочтёт, что на душе, пробежав по снегу взглядом - там контрастные слова из следов и чёрной пыли, которую хранила бумажная находка.

Одиночество и ожидание теснят, для воздуха в груди не оставляют места - тот стрелой из пара улетает вверх, где плеяда безучастных зрителей, застывших на небосводе. Каково это, наблюдать мирские драмы с кружащей леденящей высоты? Не вняв ответа, на шум отвлёкся: где-то под колёсами хрустнул лёд.

Силуэт долгожданный не снизошёл. Земным он оказывается. Хоть и узнаю, но вижу перемены, которые до этого инфантильность прятала от глаз. И там черта, она ведёт границу и делит время, чертит форму, дополняя новой частью. Вот она - та, кто не носит больше имя. Не одна, а в сопровождении этой части. Не половины и не трети. Но новая часть здесь, она рядом, близко. Не как та - другая, хоть и связанная, но потерянная давно. На голову обрушается новое понимание: не её я ждал, а такую же в точности - седьмую. Это не шибка, а опечатка мысли.

Тело перечит, ноги прекращают слушаться, и зад приземляется аккурат в середину послания, оставленного ранее. Взгляд на руках и дурно мне. Но нет – это лишь пыль, намокнув, багряной стала. Смотрю на цвет, на них, на силуэты, и по-дурацки улыбаюсь. Холодно щеке и что-то застывает.

Память противится, не отвечает. Молчит о том, как оказался у захудалого ларька. Как долго блуждал. И куда делась половина сигаретной пачки. Охапку чистых от никотина лет уносит дым. Стерильных лет, порожних лет. Последняя затяжка и отрекаюсь в мыслях, обещаю забыть. Раз и навсегда. Иначе разъест внутри. Раздуваю уголёк и бычкую сигарету в снег, туда, где нить лежит, и вижу, как та тлеет. За секунды разносится пеплом по морозному ветру. Легко. Как же легко. Внезапно, потеряв упор, сгибаюсь вдвое. Кашель дерёт грудь, и слышу какой-то гул внутри.

- Это всё?

- Да, наверно, всё.

- Почему так не уверенно? А это что такое? Ты давно сутулиться начал? Ладно, давай присядем на дорожку.

Осматриваю комнату и почему-то прощаюсь. Стеллажи и книги, безделушки-мелочи, чьи-то там подарки и сокровища из детства, с которыми в обнимку засыпал. Кто знает – может быть, действительно, больше не вернусь. А если и вернусь, то встретит не эта комната - совсем другая.

- Как доберёшься – позвони.

Сестра обнимает меня, сжимает руки.

- Угу.

Выхожу из подъезда, сбрасываю ношу с плеч, хлопаю по карманам – всё ли взял с собой. Дрожь бьёт по телу. Что это? Ветерок, проникший под распахнутую куртку или неуверенность, штурмующая выступы былой решимости? Во внутреннем кармане паспорт, открываю. В разворот вложена старая фотокарточка, с которой на меня смотрит томная особа. Приятные черты, знакомые черты, черты к которым хочется прикоснуться, но...

Кто она?

Ветер выхватывает снимок из руки и он, ничем не связанный, уносится ввысь. Будто бы кто-то зовёт. Оборачиваюсь. Никого нет - только ветер. Играет десятком разноцветных нитей.