Нищий

Нищий

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Бедняк иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья.

Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку…

М.Ю. Лермонтов

I

Наступил сентябрь, первые дни которого, однако, парадоксальны. Осень одновременно вобрала в себя жизнь и смерть: багрянец на деревьях и серость в небе, обновление чувств и морозная томность.

Последний признак потерянной души особенно распространен среди людей, чья спешная ходьба от дома до работы становится лучшими минутами, а то и часами в их сутках.

Именно таким человек был Виктор, носивший по матери фамилию Пер. Мужчина проживал в историческом районе города Вилониус, граничащим с деловым центром. Просторная квартира исполнительного директора финансовой компании отличалась своим аскетизмом. Виктор забыл про пустующую гостиную и спальню. Для него существовал лишь кабинет со столом и стулом, с пыльным книжным шкафом и диваном, на котором было так сладко спать после тяжелого рабочего дня.

Проснувшись, Пер шел на кухню, где каждое утро съедал по паре ломтиков хлеба с толстым слоем печеночного паштета сверху и выпивал чашку крепкого кофе. Затем отправлялся в ванную комнату, где умывал прохладной водой скулистое лицо, чистил зубы и зачесывал свои темные редеющее волосы к затылку. После чего возвращался обратно в кабинет, надевал небрежно сложенную одежду и шел на работу.

Каждый день Виктора начинался и заканчивался одинаково. Скудная душа мешает богатой жизни. Человек подобен механическим часам: не смазанный механизм под циферблатом приводит к изнашиванию шестеренок и последующей остановке стрелок.

Но все же последняя капля часового масла еще не иссохла внутри Пера. Дорога до работы была близкой и проходила через живописную аллею, густо усаженную деревьями. Виктор отрицал любой вид транспорта и предпочтение всегда отдавал прогулке. Он любил слушать шум листьев, заполняющий его пустоту. Любил утреннюю прохладу, которая в дни сентября стала более суровой и обжигала руки, если их не спрятать в карманы широкоплечего плаща. Ноющее чувство одиночества и трагичной бессмысленности притуплялось, когда Пер оказывался в окружении природы.

Протяженная аллея вела к вымощенной площади, по обе стороны которой возвышались здания, обрамляя ее. По правой стороне располагался главный офис финансовой компании, в которой работал Виктор. Это был тонированный стеклянный небоскреб — продукт модернизма и современных технологий. Монструозное сооружение, выделяющееся своим темно-изумрудным отливом, оттеняло собой храм напротив. Святая обитель значительно уступала по размерам своему соседу. Ее верхушку украшал лишь один луковичный купол черного цвета, а белый цвет камня больше уходил в серый. Храм казался бы совсем маленьким, если бы не апсида и пристроенный придел. Его территорию окружал чугунный забор с перегородками из все того же белого камня, а на дворе располагался миниатюрный сквер.

В городе вымощенная площадь стала местом контрастов. Среди толпы людей в строгих костюмах, галстуках, с подтяжками для носков, привыкших держать в левой руке кожаную сумку, а в правой стаканчик с кофе, можно было с легкостью разглядеть людей иного характера. Людей в порванных обносках на теле, чьи руки вынуждены просить подаяния. Любой забредший в Вилониус турист мог бы удивиться тому, как две крайности жизни сошлись в одном месте.

II

Рабочий день Виктора заканчивался так же рано, как и начинался. В шесть часов вечера он уже был свободен от подписания бумаг и пересылок электронной почты. Задерживаться за увлекательными беседами с коллегами не приходилось. Пер сторонился их. Поднимаясь по карьерной лестнице, его розовые представления об социуме, заложенные в нем материнской любовью, развеивались все больше. Любая крупная компания, как большой курятник: каждый стремится подсидеть высшего, нагадить на низшего, заклевать ближнего.

Виктор покинул здание офиса. Солнце начинало прятаться за горизонтом, в воздухе было влажно, с козырьков зданий падали капли. На площади было людно. Кто-то прогуливался с колясками, кто-то только спешил домой к семье. Аккуратно обходя лужицы, Пер поспешил на горячо любимую аллею. Обычно ему не было дело до других: все, что происходило вокруг его не касалось. Но в последний сентябрьский вечер привычки Виктора дали сбой. Едва не дойдя до гравийной дорожки, он в раздумьях остановился на месте, затем развернулся так, что все его внимание было направлено на белокаменный храм. А именно на просящего милостыню у ворот святой обители.

Нищий сидел на промокшей картонке, в легкой рабочей фуфайке. Нижняя часть штанин была заправлена в поношенные кирзовые сапоги. Густые брови выглядывали из-под вязаной шапки, борода согревала впалые щеки, глаза были опущены и выражали тоску. В потрескавшихся, дубовых руках просящий держал табличку, на которой размашистыми прописными буквами было написано: «Мне меньше нужны деньги, чем Ваше внимание!».

Пер замер. Его не знающие слез глаза заблестели. В грудине заболело. Бессознательно он сделал пару шагов в сторону бродяги, но быстро опомнился. «Что я делаю?» — подумал Виктор, остановившись на месте.

Он не походил на самого себя. Тревожность все сильнее сбивала дыхание. Испуг заставил Пера побежать домой, уже не обращая внимания на лужи.

Утро следующего дня выдалось туманным. Явившееся пелена за окном соответствовала состоянию Виктора. Он сидел на диване, чуть наклонясь вперед и уперевшись обеими руками в обивку. Его понурая голова смотрела на большие пальцы ног, которые попеременно терлись друг об друга. Где-то глубоко в Пере боролись разноименные чувства. Ощущение радости от новизны испытанных эмоций и злости за позволенную слабость. Однако обязанности заставляют человека распоряжаться своим временем правильно. Виктор неспешно подошел к окну, недолго посмотрел, настежь открывая форточку, на горбатого дворника, собиравшего мусор по улице. Уходя из кабинета, он почувствовал, как по полу разошелся сквозняк.

Дальше все повторялось. Скромный завтрак, умывание, мятая одежда, дорога до работы, работа, дом. Внутренние терзания поутихли, все стало привычным, пока посреди недели Пер вновь не увидел густобрового нищего.

Виктор и до этого встречался с просящими на вымощенной площади. Он не раз грозным тоном прогонял их от себя, когда к нему протягивали выброшенный стаканчик из-под кофе с мелочью. Как и у большинства людей, бродяги не вызывали у исполнительного директора ничего, кроме отвращения и брезгливости. В ком не осталось места для сострадания, всегда найдется место для осуждения.

Тощий мужчина стоял у входа в храм. Пальцы в ссадинах держали ту же табличку, а фуфайка на несколько размеров больше теперь смотрелась, как абажур на лампе. При всей своей неказистости он выделялся как из толпы, так и из своих коллег по несчастью. По крайне мере, так казалось Виктору. Необъяснимое подвигло его подойти к просящему ближе, пока тот не обратил внимание. Неловкая пауза предшествовала звону падающей монеты. После раздался тягостный голос.

— Дай Вам Бог здоровья! — наклоняя подборок к груди, произнес нищий.

Спокойное лицо Виктора сменилось гримасой досады. Постояв в тишине доли секунд, он развернулся и собирался уже сделать первый шаг, как его одернул бродяга.

— Извините, уважаемый, вы бы не хотели со мной поговорить? — с надеждой проговорил он.

Пер обернул голову, но не сказав ни слова пошел дальше, закрывая шею воротником плаща.

Оказавшись дома, Виктор съел корку черного хлеба, посыпанную солью, запил все водой и забылся сном, не вспоминая пройденный день.

В последующие вечера Пер не забывал проходить возле врат храма, подкидывая одну, две монетки нищему, обделенному вниманием. Каждый раз в ответ он слышал: «Дай Вам Бог здоровья! Извините, вы не хотите сегодня со мной поговорить?». На что Виктор многозначительно молчал и уходил. Он боялся начать разговор с тем, чье положение он отрицал. С тем, кто так сильно притягивал к себе. С тем, кто был на него так похож. Тогда еще Виктор не отдавал себе отчет в том, что, сам того не ведая, завел себе нового знакомого, имени которого он даже не знал.

Все больше вопросов появлялось в голове Пера, ответов на которые не находилось. Но это были первые признаки оживления, реанимации души. Чем отличен человек от других живых существ? Сознанием. Виктор стал реагировать на действительность, переживать ее события. Он стал мыслить, а значит существовать.

III

К середине октября листьев на деревьях практически не осталось. Все чаще можно было услышать скрежет граблей по промерзшей земле, подбивающих огненные кучи. Аромат приближающейся зимы ощущался все яснее.

С меняющейся красотой природы менялся и Виктор. Когда-то затхлый унынием кабинет превратился в пример эталонной чистоты. Шкаф с книгами больше не прятался за пыльной вуалью, одежда потеряла морщинистый вид. Когда-то коматозное состояние души Пера прошло. Теперь в нем зажегся фитилек надежды.

«Сегодня я обязательно заговорю» — думал Виктор каждое утро после подъема. Со временем мысль укоренилась в его голове. Повседневные дни приобрели новый смысл. Пер старался всеми силами приблизить момент встречи с бродягой.

В конце рабочей недели, уже привычно для себя, Виктор шел в сторону храма, где его ждал нищий.

— Здравствуйте, уважаемый! — встретил просящий Виктора.

Из глубокого кармана шерстяного пальто Пер достал горсть мелочи, которой хватало на булку хлеба и коробку молока. В противном случае, этого хватало на граненный стакан водки. Предплечье Виктора выпрямилось в сторону коробочки с деньгами, но сжатый кулак, намеревавшийся раскрыться, остановила мозолистая ладонь.

— Не стоит… вы достаточно мне помогли! Поговорите лучше со мной, хотя бы чуть-чуть… — тихим голосом проговорил нищий, убирая руку.

Кулак с монетами разжался.

— Как вас зовут? — с неуверенностью в голосе спросил Пер.

Услышав в ответ низкий голос, бродяга у храма изменился во внешности. В обросшей сединой бороде виднелась улыбка, обнажившая естественно желтоватые зубы. Глаза удивлено раскрылись, полностью уводя брови под шапку.

— Федор… Федор Герасимович! — волнительно протянул бродяга.

— Будем знакомы, — ответил Виктор.

Дальнейшего диалога не последовало. Пер направился в сторону аллеи. В пятницу он любил ненадолго задержаться на улице. Замедлив шаг, Виктор шел по измельченному гравию, скрежет которого мешался с треском ломающихся веток под ногой. Он был доволен собой, отдаленно гуляла гордость за первые шаги на встречу неизведанному. Пер не мог знать, к чему приведет его путь. Жизнь не подвластна человеку, однако все, что он мог сделать — это идти дальше, как лошадь, тянущая плуг.

Будучи дома, Виктор нарезал на ужин кусок буженины, купленной в мясном отделе местного магазина, на толстые слайсы и уложил их на куски черного хлеба, смазанные тонким слоем зернистой горчицы. В качестве напитка он навел крепко выдержанный ромашковый чай с ложкой сахара. После приема пищи следовал сон.

Выходные Пер не любил. Вариантов одинокого времяпрепровождения было немного. Все сводилось к ленивому лежанию на диване или к выходу на работу. В этот раз Виктор решил выбрать первое, но уже к полудню ему наскучило валяться. Появилось чувство тревоги, сдавливающее легкие, усидеть на месте не получалось. Брызги холодной воды в лицо, чтение книг и прочие способы занять себя не помогали. Усталость от безделья в компании с одиночеством извили Пера. Время подходило к обеду.

— Хватит! Сколько можно это терпеть? Можно ли вообще вынести такого жалкого человека, как ты? — со злостью вскрикнул Виктор, обращаясь к самому себе.

По пустующей квартире пробежало эхо, пробудившее Пера. Тогда он надел штаны, укутал себя в свитер с горловиной и поверх накинул ветровку. После чего побежал на улицу, где гулял такой же одинокий дворник, подметающий улицы. Виктор побежал на вымощенную площадь, хорошо помня о Федоре. Однако его ждало разочарование. На месте знакомого бродяги стоял уже другой. Пер старался разглядеть Федора, но все было тщетно. Не собираясь сдаваться, он пошел в сторону белокаменного храма.

Оказавшись на дворе святой обители, Виктор заметил небольшой скверик. От портала он был утоплен вдаль, чуть левее, и имел ромбовидную форму, повторяющую линию забора. В летнюю пору его украшали клумбы с ярко пахнущими цветами, сейчас же остался только покосившийся фонарный столб, урна, деревянная лавка, на которой в октябрьский день сидел Федор. Пер, с детской радостью — с самой чистой и невинной радостью — подошел к нищему.

— Здравствуйте, Федор, — протягивая рукопожатие, сдержанно произнес Виктор.

Бездомный вновь показал улыбку, но остался скромен на слова. В ответ он пожал руку Пера, от чего последний почувствовал шероховатость с передающимся теплом.

— Не хотите ли сегодня со мной поговорить?

— Почему бы и нет… я присяду, если вы не против.

Виктор сел рядом, параллельно Федору. Они не переглядывались, головы гуляли из стороны в сторону, изредка запрокидываясь к небу.

— Мое имя вы знаете, я вашего нет, уважаемый, — вновь заговорил нищий.

— Меня Виктор зовут. Виктор Пер…

— Пер… интересная фамилия. Что-то на латыни?

— Может быть. Ее происхождение меня не особо интересовало. Знаю только то, что моя мать носила эту фамилию, до нее бабушка, ей перешло от прабабушки, — без интереса в голосе проговорил Виктор.

— Уважаемый…

— Почему вы так обращаетесь? — перебил Пер, чей голос все так же сохранял безэмоциональность. — Мы не знакомы. Может я плохой человек, почему же тогда должен в ответ получать уважение?

— Виктор, вредная привычка перебивать у вас, действительно, имеется, — ухмыляясь, подметил Федор, — но это лишь бурное подводное течение в море вашей добродетели.

— Как это понимать? — спросил Виктор.

— Нет плохих людей. Есть заблудившееся. Нет черного и белого. Есть серое. Все живое и неживое имеет свой источник света — веру; свой рефлекc, разделяющий свет, — духовный покой; и тень — искушение. За подвластность искушениям все живое и неживое расплачивается отбрасываемой тенью — грехами; а искупляется бликом — надеждой.

Виктор сидел молча, внимательно слушая нищего, чей внешний вид оказался обманчивым. Мысли Федора были ясны, как их выражение.

— К этому я добавляю принцип «относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе», — продолжил бездомный. — Хотя с прожитыми годами и в своем нынешнем положении золотое правило Канта иногда вызывает у меня сомнения… но без них никуда…

— Для просящего милостыню, вы чересчур начитаны, — подметил Пер.

Нищий тихонько посмеялся в ответ.

— А вы привыкли судить людей по обложке?

— Не хотелось бы вас обижать, но, по-моему, наше внешнее — это отражение нашего внутреннего, — уверенно проговорил Виктор.

— Представьте овцу, над которой поработал стригаль. Разве, потеряв шесть, она перестала щипать траву? Подпрыгивать в моменты радости и блеять от страха?

— Думаю, что нет.

— Не страшно потерять внешний вид, наоборот, страшно в погоне за красотой потерять природу человека, — продолжил Федор. — Однако, и вы по-своему правы! Но будем честны: стал бы хорошо одетый мужчина общаться с бедняком в обносках, если бы не его внутренний конфликт? Скорее всего, ваше суждение сводится к частному случаю.

Федор, почувствовав, как его наведавшийся гость растерялся, решил спасти его от неясности.

— Вот смотрите… Позволите ли перейти на «ты»? — резко оборвав себя, спросил Федор.

— Конечно, только я постесняюсь обращаться к вам на «ты».

— Не думаю, что разница в возрасте помешает нам. Сколько тебе?

— Тридцать пять в декабре будет, — ответил Виктор.

— Мне седьмой десяток пошел.

— Что вы! У нас разница почти в половину, — удивлено произнес Пер.

— И что с того? Старики — все равно что дети, только мудрее: боятся, хандрят, требуют внимания и заботы! — сквозь смешок сказал нищий. — Приветствую уважение к старшим, но не стесняйся меня.

— Постараюсь! — встречно рассмеялся Пер, проявляя первые эмоции.

— На чем я остановился… — задумался Федор, — точно! Вот смотри… видел просящего у ворот? Стоит сейчас на моем месте.

— Видел, — кротко ответил Виктор.

— Это Михаил, мы его Солдатом зовем. Детство провел в детдоме, позже вырос, поступил на маляра. Еще не успел жизнью нормальной пожить, как решил добровольцем пойти на фронт. Очередные бои развязались на западных границах.

— Они когда-нибудь кончаются? — недвусмысленно задался вопросом Пер.

— Они… они никогда не закончатся… Война — это пережиток прошлого, ставший инструментом в правящих руках. Война не больше чем преступление, рожденное тупосердием… — Федор остановился, смачивая пересохшее горло слюной. — Никого они не щадят! Птенцу, только ощутившему парящую свободу, готовы крылья подрезать, — буркнул бродяга. — Миша, словно бабочка, летящая на свет, обжегся об свои юношеские представления… Стоял в карауле, охранял боеприпасы. Моргнул и очнулся уже лежа на земле с гулом в ушах. Осколки снаряда изрезали всего, потерял пальцы на ногах, приобрел контузию. Бог уберег… жив остался. После госпиталя вышел на гражданку. Думал сейчас заживет, но снова ошибся. Молодого инвалида никто не хотел видеть у себя на работе. Оказалось, что его заслуги перед обществом не воспринимаются людьми. Государство и вовсе забывает о них! Правильно… что еще можно сделать с изуродованным птенцом? Только посадить его в клетку бичевания…

— Неужели некому было помочь? Как же сослуживцы, друзья с детского дома?

— Улица принимает только отверженных, — ответил нищий и взял недолгую паузу, затем продолжил. — А вон… вон там! Видишь?

Федор спешно, в суматохе, протянул руку чуть в бок, указывая на еще одного бедного. Бродяга стоял на пороге храма и перекрещивался. После каждого выписанного рукой креста его лоб опускался, а вместе с этим лицо закрывалось ширмой из длинных, но жидких волос.

— Видишь, в храм зашел! Это Тимофей. В прошлом бизнесмен, занимающийся продажей запчастей для машин. Сейчас такой же неприкаянный, как и мы все… Одним летом поехал с семьей на озеро отдохнуть, у него семилетний сын все плавать хотел научиться. Что-то отвлеклись они с женой, а мальчишка уже мелководье проплыл. На середине потерял дно, запаниковал, но сил в детских руках немного: даже животный страх перед смертью, выглядывающей из-за спины, не в силах сделать из ребенка Милона. Когда Тимофей опомнился, было уже поздно. Мальчик деревянным солдатиком ушел под гладь воды, вместе с вложенной любовью и заботой. С планами на будущее и надеждами на лучшее. Жизнь родителей в одночасье обесценилась. Что могло остаться от семьи после такого? Только горе, рождающее разлад. Утерянного уже не вернуть, но люди из-за всех сил стараются это сделать, обвиняя других…

Федор замолчал. На обоих, сидящих на лавке, как будто свалился груз. Виктор поддерживал тишину, которой маскировал разошедшийся огонь внутри. Пожар бушевал так, что языки пламени истончали собой самые дальние струны души.

— В общем… — тяжело протянул Федор, — Тимофей с супругой возненавидели друг друга. Первый запил, подписав себя на добровольное сумасшествие. Пропил все до нитки: бизнес, родных, друзей, уважение и любовь к себе. Вторая переехала в другой город к родственникам, стараясь забыть произошедшее и существование Тимофея. Знаешь, Сократ был прав. И правда — у самой горячей любви самый холодный конец, — сказал Федор с подступающим комом в горле.

Виктору нечего было сказать, да и не хотелось. Он не привык слышать о чужой горечи. Это не особенность Пера, скорее, общая черта людей. Человеку даны уши, которые не слышат. Глаза, которые не видят. Язык, который нем. Стоит приложить недюжинные силы, чтобы открыть в себе способность воспринимать мир.

— А вы… — Виктор поспешил исправиться, — ты как дошел до такой жизни?

— Я? Я… — Федору Герасимовичу было сложно начать, — Я работал преподавателем философии. Любил свою работу… больше двадцати лет посвятил этому делу! Там же познакомился со своей будущей женой — Катенькой. Она тогда преподавала историю зарубежной литературы — в одном вузе работали. Жили как жили… не богато конечно, но нам хватало. Снимали однокомнатную квартиру на окраине города, ездили на автобусе, метро. Счастливы были…

Разговор двух несчастных затянулся, но не собирался заканчиваться. На улице начало смеркать, тусклым светом загорелся покосившийся фонарь. Его света хватало, чтобы различить на лице Федора слезы, падающие и оставляющие разводы на штанах.

— Думали ребенка родить, переехать в квартирку побольше, машиной обзавестись, но все как-то не получалось. Со временем у Кати стало ухудшаться здоровье. Постоянная слабость преследовала ее, часто не хватало сил, чтобы выйти на работу. Врачи ничего не говорили… думали, что вирус подхватила. Становилось все хуже: она перестала есть, стройное тело приобрело истощенный вид. Мы бегали по больницам и на очередном приеме у Катюши был выявлен рак молочной железы… терминальной стадии, — добавил Федор.

Федор ладонями вытирал лицо от слез, но от этого меньше их не становилось.

— Метастазы уже разрушали тело, оставалось жить последние месяцы. Долго я не мог прийти в себя. Согласно Аристотелю, любовь состоит из единой души, обитающей в двух телах. Потерять Катю значило потерять душу! Это значило потерять андрогинность — целостность, которую описывал Платон в своем мифе… Ранней весной я похоронил ее на святом кладбище, — продолжил нищий. — Помню, как стоял на коленях перед ее надгробием, плакал, как сейчас плачу! — усмехнулся Федор с дрожащей улыбкой. — Помню, как сидели в гостиной на диване, еще до болезни: ее голова желала у меня на коленях, я перебирал ее темные волосы. Любуюсь ее глазами и говорю: «Как мне повезло с женой!», а она мне в ответ: «Конечно, куда ты без меня!». Тогда она была права — без нее никуда… Ориентиры мои сбились. Начал пить, в этом моя история похожа с Тимофеем. Ошибочно думать, что алкоголь главный рассадник пороков — он их только обнажает. Нашим пороком оказалось уныние… Любой бездомный, Виктор, которого ты можешь встретить, когда-то поддался собственной слабости. Не стоит его судить за это. Они спасаются через немощь. Их сердце сокрушенно и смиренно, а значит Бог его не уничтожит!

— Соболезную Федор… — тяжело произнес Виктор. И… и друзьям твоим соболезную… Почему вы не хотите отойти от уличной жизни?

— На то мы и отверженные! Яблоко далеко от яблони не уходит, но вернуться на ветку уже не может.

Небо совсем затянуло темнотой. Остатки слез Федора высохли, оставив от себя лишь напоминание в виде покрасневших глаз и припухлых век.

— Что-то я заговорился, — сказал Федор, шмыгая носом. — Расскажи ты о себе!

Наступил момент раскаяния Виктора. Ему тяжело было открыться, помогало лишь то, что первым это сделал Федор. Ответить ему тем же было делом чести.

— Не привык я рассказывать о себе… не умею этого делать.

— А что сложно?

— Неприязнь.

— К себе?

— К себе, — ответил Виктор.

— Молодец! Начало уже положено. Все идет от чистоты мысли. Чистота мысли есть честность.

Нищие отличаются своей проницательностью. Их картину мира не сковывает рама повседневности. Отсутствие шор позволяет оглядываться по сторонам. День из-за дня, находясь на улице, волей не волей обращаешь внимание на проходящих. Позже мимолетное увлечение перетекает в привычку, форму досуга, как смотреть телевизор во время ужина. Обезличенные болванки, мельтешащие перед глазами, приобретают эмоции, по которым срисовываешь меняющиеся черты лица; настроение, по которому определяешь сутулость спины и легкость походки; жестикуляцию, по которой настраиваешь камертон характера. Любой плод творчества ожидает финал. Финал уличного сериала — олицетворение человека.

Федор Герасимович сразу увидел в Викторе утопающего. Ощутив на себе, что значит «спасение утопающих — дело рук самих утопающих» — правило новой морали, — он понимал важность протянутой руки. Торчащая коряга единственный путь к спасению, когда захлебываешься течением реки.

— Послушай, — обратился бродяга, — я вижу, что ты запутался. Это нормально. Кто не запутается, когда в голове бардак, верно? Чтобы научиться заботиться о себе, необходимо познать самого себя. Но не спеши спрашивать, как это сделать, — сказал Федор, обратив взгляд на Пера. — Ответа на этот вопрос нет. Познать себя непросто: можно только уходить из мира и возвращаться к себе, но главное здесь слово «возвращаться» — действие, без него толку мало. И еще, — продолжил нищий, — главное не путать двух сводных братьев — бездумное самокопание и познание себя. Последнее — целая наука. Человек, владеющий ею в совершенстве, обретает высшую мудрость — познает Бога! Как только, Виктор, ты познаешь себя — ты познаешь других. Быть слепым — дар, быть слепым к себе — наказание.

— Возможно ты и прав… — тушевавшись, ответил Пер. — Я работаю в брокерской компании, в здании напротив. Занимаемся посредничеством: скупаем ценные бумаги у людей, продаем биржам. Закупаемся на биржах —продаем людям. С этого получаем свой немаленький процент. Карьера у меня задалась, сижу на должности исполнительного директора. Считай, что потолок, выше только генеральный. После твоих рассказов прозвучит эгоистично, но на этом положительные моменты моей жизни заканчиваются. Я с детства стремился к деньгам. С матерью жили бедно, отец нас бросил, ушел к другой, когда мне еще года не было. Я даже не знал его, видел только на фотках, а обида осталась. Не за себя, скорее, за мать. Все здоровье отдала работе, а жить от этого лучше не стали. Перед глазами до сих пор стоит: мы сидим за столом, она плачет, наглаживает мою спину, вдруг говорит: «Прости меня Витенька! Никудышная я, сегодня опять только бульон на костях». Еще ребенком понимал, как ей тяжело. За это и отказался от отчества… Мне восемнадцать исполнилось, когда мать умерла. В этом же году поступил на экономический факультет, изучал труды Смита, Маркса, Кейнса. Жил в общаге, где познакомился с будущим деловым партнером. После выпуска из ВУЗа были обычными спекулянтами. Покупали здесь подешевле, продавали там подороже — разницу себе в карман. Несколько лет спустя карманы уже обвисли от денег. Где деньги — там жадность. Мой партнер, тогда еще друг, хотел больше потребления, не совершенствуя производство. Я старался доказать его неправоту, что напрасно. Наши пути разошлись. Куда его путь завел — не знаю. Меня же пригласили в качестве специалиста на мою нынешнюю работу.

Виктор остановился. Уставшим голосовым связкам, которые давно никто не напрягал, необходимо было сделать передышку. Повисла тишина. Федор был сдержан, желание перехватить разговор отсутствовало. Исповедь принимает Бог ушами ближнего, не стоит ему мешать слышать.

— Работа сложная, — продолжил Пер, — приходится руководить всей кухней: управлять персоналом, согласовывать документы, заключать сделки. Одно радует — зарплата. К чему стремился, то и получил. Жалею, что мать этого не увидела… а может и к лучшему, что она не видит меня таким… Кроме денег ничего и нет. Так и остался в бедности. В дружбу перестал верить, в любви разочаровался.

Виктор достал руки из карманов и уложил их на колени, затем судорожно принялся перетирать ладони.

— Встретил я как-то девушку, мы учились вместе. Понравилась она мне. После месяца ухаживаний предложил ей переехать к себе, а она не против была, отвечала взаимной симпатией. Стали жить с ней вместе — я постоянно на работе, она домашними делами занимается. Как мне казалось дружно жили, любили друг друга, дело уже шло к свадьбе… — усмехнулся Виктор и продолжил, — и дело дошло. Стоим мы на против друг друга, собираемся давать клятвы. Смотрю в ее глаза, а они мокрые… Это не были слезы радости, напротив, в них прослеживалось презрение происходящего. Она поняла, что вышла из роли любящей жены и побежала с корабля. Мне удалось ее остановить, хотелось разобраться. На вопрос «что происходит?» я услышал: «Витя, я люблю другого! Я изменила тебе. Я никогда тебя не любила, так, как люблю его». Человек за секунду стал омерзителен. Пять лет совместных отношений были выброшены в мусорный бак. Маленьким я не мог представить, что чувствовала мать, узнав об измене отца. Мои первые отношения дали мне эту возможность. Такие чувства сложно описать: во рту вяжет от перекрывающей злости, все тело начинает ломить, будто в тебя врезался самосвал. Последующие дни ты существуешь телом, но не душой.

Пер спрятал руки обратно в карманы.

— Больше мне и нечего рассказывать, — сказал Виктор. — Представь день любого человека, работающего пять через два — это буду я. Представь день любого человека, потерявшего какой-либо смысл — это все еще буду я, — продолжил Пер. — Ты что-то замолчал, Федор.

Раскаяние закончилось. В молчании не было надобности.

— Не держи обиды на отца, — начал нищий, — каждый из нас несет на себе грех, каждый хоть раз, да обращался к дьяволу. Дьявол есть доказательство Бога. Благодаря ночи, приходит день.

Внезапный свист, вызванный порывом ветра, приглушил речь говорящего.

— Не вини свою бывшую подругу, — продолжил Федор, — поиск вины — это проделка злости. Злость обманчива. Она приходит с бессилием дабы утешить, а взамен овладевает тобой. Злой человек — злодей. Злодеи, что в книжках, что в жизни, — самые несчастные люди.

Внезапный свист — отождествление хмурой погоды — вновь повторился.

— Диоген говорил: «Никто нас не обижает, кроме нас самих». Действительно, никто нас не обидит так, как наше эго. Оно ранимо и злопамятно. Слезы твоей невесты — это результат ее задетого эго. Предательство — сильный поступок слабых людей. Предавший меньше всего хочет знать то, что ему принадлежит. Осознание слабости, среди предавших, главное наказание. Твое эго, Виктор, подорвано памятью, — произнес бродяга. — Память обманчива. Доброе быстро забывается, оставляя место для плохого. Дурной голове лучший спутник тщеславие — сын гордыни. Чтобы избежать забвения гордости — научись прощать. Прощение — божий дар. Прощая, мы отпускаем плохое из памяти.

Федор Герасимович умолк. Перу трудно было что-то ответить, сказанное предстояло еще осмыслить. Время подбиралось к позднему вечеру. Лавочка успела промерзнуть и начала выгонять двух собеседников. Да и они сами понимали свою необходимость закончить встречу. Руки обоих давно уже окаменели, носы текли, а ступни ног не чувствовались. Мороз середины октября удивлял. Виктор, дрожа всем телом, приподнялся и встал на ноги. Стоя, он впервые за все общение уловил взгляд сидящего и не менее дрожащего Федора.

— Что-то мы засиделись, — сказал Пер.

— И правда… быстро время прошло.

— Желудок ноет, надо бы поесть. Тебе что-нибудь взять?

— Нет, не стоит тратиться! — ответил нищий.

— Значит тебе то же, что и мне. Жди здесь.

Виктор, не обронив ни слова больше, развернулся и пошел в сторону вымощенной площади. Он помнил о небольшом киоске, который стоял рядом с входом в его офис. В этом киоске работала пожилая женщина, торгующая выпечкой, за которой ломился каждый сотрудник в обеденный перерыв. Ровно к трем она успевала распродать все и закрывала прилавок. Однако, норма успешной торговли выполнялась лишь в будни. В выходные спроса не было, что сыграло в пользу Виктора. Медвежьей походкой он дошел до киоска, разогнав кровь по телу. Приподняв голову, Пер увидел часы работы — с девяти до девяти. «Еще успеваю!» — подумал Виктор и постучал в окошко.

— Здравствуйте, мне, пожалуйста, четыре лепешки с мясом, буханку белого и термос черного чая.

Через десять минут женщина выдала белый пакет с выпечкой и полутора литровую жестяную банку — за нее приходилось доплачивать сверху — с согревающей поэзией в мире напитков. Пер поспешил вернутся к Федору. Он сидел все в том же сквере, на той же леденящей лавке.

— Держи.

Виктор положил еще теплую еду на фуфайку нищего, от чего тот поднялся.

— Чего ты? Не стоит, — сказал Федор, стеснительно толкая пакет обратно.

— Держи, держи. Здесь тебе хватит и твои друзьям останется, угости их.

— Дай бог тебе здоровья!

— Ночлег есть? — спросил Виктор. — Если нужна помощь, говори.

— Что ты, что ты! Все есть, не беспокой себя. Мы в сарайке спим, недалеко здесь, за храмом. Шагов тридцать вниз по улице. Как первые холода настали, я к батюшке обратился — он разрешил сарай себе забрать. Сначала нас трое было: я да Тимофей с Солдатом. Позже стали других принимать. Чем больше народа, тем теплее спится! — посмеялся нищий.

— Как знаешь. Двери моего дома всегда открыты тебе.

— Спасибо, Виктор. В час бедности лучший друг — прибежище.

Виктор посмотрел по сторонам. Пора было расходиться. Пожав друг другу руки, двое нищих простились.

Субботний день подходил к концу. Пер лежал в кровати, его глаза уперлись в побеленный потолок, который от нависающей усталости, такой, что веки вот-вот сомкнутся, казался бесконечным. В это же время, где-то рядом с храмом, в деревянной, ветхой коробке на твердой подстилке лежал Федор и смотрел в потолок, который, действительно, был бесконечным от пробоин в кровле крыши. Обоих обходил сон. Всему виной была пучина, возникшая в их головах. Она нагло затягивала мысли, перемалывала их и выбрасывала в виде обрывков. Голова властна над телом во время шторма. Оба тела превратились в обмякший, неподвижный брусок.

Ночь сжалилась над мучениками. Бессонница отошла, дав возможность забыться в плаче ветра, скитающегося по улицах Вилониуса.

IV

На смену недели приходит другая. Это правило работает среди людей, живущих «полной жизнью». Но что есть «полная жизнь» в ограниченном мире? Ответ на этот вопрос лучше других знают несчастные. У несчастных смена недели не происходит никогда. Все новое превращается в продолжение старого. Одни и те же запахи, вкусы, звуки, даже свет и тень повторяются в деталях.

Виктор был знаком с цикличностью. Их приятельство граничило с враждой, переходящей в противостояние. Но любое противостояние рано или поздно заканчивается.

Новая неделя пришла к Перу — с цикличностью было покончено. Победа в сражении без боя — мастерство. Оружие мастера — его знания о себе. Виктор приоткрыл завесу тайны собственного мира. Мира, скрытого за плотью и костями. Мира, где нет никого, кроме собственного отражения.

Он вдруг осознал, что прожитая им жизнь была миражом. Он так гнался, обжигая кожу палящим солнцем, так бежал по раскаленному песку, не чувствуя боли, к оазису, что в конце достиг своего. Только оазис, казавшийся спасением, стал заточением.

Наши представления многогранны. Человек, обращаясь к ним, рискует заключить сделку с джином. Он не осознает двоякость собственных формулировок, но все равно жаждет реализовать свои желания.

Сдвинуться с места уже было нельзя. Волдыри от ожогов лопались, как только Виктор пытался пойти дальше, вызывая мучительную боль. Все, что могло его спасти — это дождь. Ливень, способный остудить воздух. Перу улыбнулась удача. Его ливнем стал разговор с Федором: те слезы нищего, которые падали и сразу испарялись. Его ливнем стало осознание трагичности бытия других людей, которые вряд ли когда-то узнают об улыбке удачи.

Неделя начинается с воскресенья. Воскресенье Виктора началось с раннего пробуждения. Он посмотрел в окно, приоткрывая форточку, — это стало его новой утренней рутиной — затем вышел из кабинета. На этот раз он не спешил идти на кухню, что-то вызывало неудобство и раздражение, будто надел на голое тело шерстяной свитер. Пер стоял посередине пустого коридора, он был заполнен лишь обувью, стоящей у порога. Осматриваясь, Виктор заметил напротив приоткрытую дверь. Он сделал два шага в сторону и заглянул в такую же пустующую спальню. Это была просторная комната, с высоким потолком, с большими окнами, из которых открывался вид в уединенный двор формой колодца. «Стыдно спать на диване, когда есть место для кровати» — подумал Виктор и закрыл за собой дверь. Оставшиеся время прошло незаметно. Пер перебирал хлам в кабинете и избавлялся от него. Вытирал полы, все по новой обмывая и выжимая тряпку. Гулял по незабытой аллее, навестил Федора. Он больше не стоял у ворот храма, а ходил по его территории, изредка выходя на вымощенную площадь.

— Здравствуй, Федор! — сказал Виктор, улыбаясь.

— Рад тебя видеть, уважаемый.

— Я ненадолго забежал. Еды вот вам принес.

Виктор вытянул тяжелый продуктовый пакет.

— Виктор! Мы еще вчерашнее не доели, — смущено ответил Федор.

— Вы не жалейте, ешьте, ешьте. Тут вон сосиски, яйца — все необходимое. Бери, не думай.

— Дай Бог тебе здоровья!

Федор забрал пакет, поставив его рядом с собой.

— Ты садись, чего стоишь? — спросил нищий.

— Да я так… зашел узнать, как дела. Пойду сейчас уже. Дел по дому накопилось.

— Дела... маленькие дела — часть великих дел. Молодец, Виктор! — продолжил Федор, покашливая. — А у меня все хорошо. Сейчас еще подышу и в сарайку пойду. Ступай с миром.

— Не хворай, завтра зайду.

Прощаясь, Виктор обратил внимание на болезненный вид Федора. Он говорил устало, с отдышкой. Тон кожи побледнел и казался еще более безжизненным на фоне румянца, который проявляется на лице, когда задерживаешься на холоде. «Простыл похоже… Завтра надо с собой лекарства взять» — всплыло в голове Пера.

На обратном пути Виктор прикупил мебельный журнал. Дома, сидя за столом, он принялся перелистывать мелованные страницы в поисках чего-то подходящего для спальни. Наступила полночь, когда Виктор отложил от себя карандаш с листком, исписанным номерами понравившейся мебели. Он сильно устал: на белках глаз проявились красные прожилки, запястье руки ноюще болело, а поясница отказывалась держать спину. Но это была приятная утомленность. Усталость, ощущаемая с достижением цели, есть лучшее поощрение. Пер не успел закинуть ноги на диван, как пора было вставать.

Ощущения от новизны живут первую неделю. Это время, когда начинаешь уделять внимание к деталям, заниматься делами, которые еще вчера показались бы чужими.

Каждый день недели Виктора был наполнен контрастом. Шум работающей вентиляции, печатающих принтеров, разговоров брокеров и их клиентов сменялся тишиной, которая нарушалась собственным голосом, расходившимся по двору храма. После этого раздавалась музыка. Ее ноты исходили из магнитофона, стоящего на прикроватной тумбе. Виктор полюбил заполнять оставшееся пространство своей новой спальни мягким джазом. Иногда он приоткрывал дверь, чтобы звук разошелся по всей квартире, а затем ходил и занимался бытовыми делами. Магнитофон выключался к моменту, когда Пер складывал одежду в шкаф и расстилал большую кровать, готовясь ко сну.

Изменения всегда несут за собой потери. Интерес Виктора к работе становился все меньше. Скорее, этого интереса никогда и не было. Была цель доказать общественности свою силу, подобно горилле, бьющей себе по груди.

Шаг за шагом Пер отходил от рабочих дел. Сидя у себя в кабинете, он витал в облаках, как витает юный творец в начале своего профессионального пути. Как юный творец, Виктор представлял конечный результат, но с робостью стоял на месте, рассматривая всевозможные варианты подхода к цели. На смену исполнительности пришли стопки неподписанных бумаг. Четкость и железная хватка сменилась безалаберностью, а от ответственности осталось лишь тень — безответственность.

Что для одного горе, то счастье для другого. Для коллег Виктора, заметивших его угасание, выпала великая возможность совершить революцию. Каждый из них успел представить себя сидящим на месте Пера, каждый из них успел перетянуть бразды правления на себя, и каждый из них успел составить письменную жалобу на имя генерального директора о некомпетентном сотруднике. Реакция не заставила себя долго ждать. Возомнившему себя королем время от времени приходится делать видимость своей власти, чтобы не остаться голым.

В один из дней небоскреб на вымощенной площади посетил человек небольшого роста, с лысой головой и лишним весом на боках. Это был владелец финансовой компании, тот самый генеральный директор — король выдуманного государства. Жертвой его фальши стал Виктор. Беспардонно выбив дверь, он влетел к Перу и принялся его отчитывать с порога.

— Ты что себе позволяешь?! Почему на тебя жалуются мои сотрудники?! На улицу захотел? Так я легко тебе это организую!

Напыщенный король изо всех сил надрывал горло. Он старался кричать так сильно, чтобы его ор был слышен всему офису. Его глаза наливались кровью и выпучивались, слюни брызгами выстреливались изо рта. Воздуха не хватало, от чего уголки губ посинели, а торчащая из костюма тройки шея отливала аллергическим красным. Казалось, что вот-вот и генеральный директор задохнется, но унижениям был положен конец.

— Ты меня хорошо понял?! Еще раз повторится — будешь уволен.

Пер смотрел стеклянными глазами на свое начальство. В нем не было страха, обиды и сожаления до тех пор, пока владелец финансовой копании не открыл дверь кабинета, за которой собралась толпа — народ выдуманного государства, которому только и подавай, что кровь и зрелище.

«Добились своего… Радуйтесь, неблагодарные!» — всплыло в голове у Виктора, смотрящего, как его коллеги смущенно разбегаются по своим местам, делая вид непричастности. В этот день Перу пришлось надолго задержаться на работе, чтобы закрыть накопившиеся долги. Выключая последний свет, горевший в здании, Виктор накинул на себя пальто, обвязался шарфом и двинулся к лифту через стойку охраны.

На улице был конец октября. Площадь успела покрыться легки инеем, в освещенной темноте едва можно было различить лица идущих домой работяг, которым также не повезло задержаться. Пер вышел из офиса и посмотрел на храм, встречающий его каждый раз. «Ушел, наверное, уже» — подумал он, вспоминая о Федоре. Обивая носы ботинок, Виктор стоял на месте, пока не решился проверить свои выводы.

На половине пути Пер разглядел до боли знакомый силуэт, появившийся из-за ворот святой обители. Он успел бы скрыться, если бы Виктор не закричал:

— Стой!

Уходящий вдаль силуэт испуганно развернулся так, что проявились знакомые черты нищего, который теперь остановился в ожидании подбегающего друга.

— Здравствуй, Виктор! — встретил Федор.

— Я уж думал, ты ушел. Чего так поздно на улице?

— А я батюшке помогал в храме прибраться.

— Здоровье как? Лучше стало? — спросил Пер.

— Конечно! Чуть подкашливаю, а так все хорошо. Спасибо тебе за лекарства! У меня еще остались, я их в пакетик убрал — пригодятся, — ответил нищий, пытаясь нащупать пакет в карманах. — Что мы на улице все стоим? Пошли к нам в сарайку. Ребята еще не спят, мы им мешать не будем.

— Ну раз настаиваешь… веди.

— Настаиваю, настаиваю! Посмотришь на бедность свободы.

Федор вновь развернулся и повел за собой Виктора вниз по улице. Считаные минуты и оба тела стояли перед сараем. Еще мгновение, и раздался обрывистый скрип открывающейся двери, за которой скрывалась картина нищеты.

Нищета выглядела следующим образом: небольшое помещение, увешанное бельевыми веревками, на которых сушатся вещи; пол устелен разношерстными матрасами так, что остается небольшой промежуток в середине комнаты, тянущийся до выхода, где компактно хранится обувь на самодельной этажерке; все освещается одной лампочкой, цоколь которой висит на проводе, уходящем на улицу до столба с электричеством; какой-либо запах отсутствует, благодаря постоянному проветриванию через щели в стенах. Нищета не была так уродлива, как ее представляют. Напротив, она могла бы посоревноваться с богатством. В мелких размерах и простоте легче увидеть красоту, чем искать ее в помпезности.

В центре сарайки сидели бездомные, образуя круг. Они громко переговаривались и подкидывали или переводили карту за картой, после чего слышалось два стона: победы и поражения. Игра в карты прервалась, когда в комнату вошли двое.

— Вот, Виктор, познакомься — это Михаил, Тимофей — о них ты знаешь, — сказал Федор, продолжая указывать рукой, — это Сергей, раньше работал проводником на железной дороге. Это Роман — библиотекарь, а это Костя — заводской работник. Еще где-то актер потерялся… а где Митя? — спросил нищий у своих друзей.

— Он вдохновение ушел искать, — ответил Михаил.

— Творческой личности не найти покоя! Митя просто стихами увлекается. Скоро вернется, — проговорил Федор, обращаясь к Перу. — А это, друзья, Виктор — широкой души человек! Ему мы должны быть благодарны за наши сытые желудки.

Виктор, смущенный представлением Федора, подошел ближе к играющим, чтобы пожать их руки. В свою очередь, компания бездомных на опережение поднялась с матрасов, чтобы проявить уважение и отблагодарить человека, который принял отверженный мир, который не стер кляксу с полотна, а вписал ее в общий пейзаж.

После приветствия Виктор с Федором ушли в дальний угол сарая, подальше от остальных. Усевшись поудобнее на матрас с торчащими пружинами, они услышали возобновившиеся громкие переговоры участников карточной игры.

— Мое упущение, что не смог их отучить от азартных игр, — начал Федор.

— А что в них плохого? Они же даже на деньги не играют.

— Азартная игра развращает душу. Скромный становится выскочкой, щедрый превращается в скупого.

— Это часть конкуренции, куда без нее в природе?

— Природа совершенна, в ней нет места для ошибок.

— Разве конкуренция ошибка? Она заставляет крутиться, поэтому и является двигателем процесса.

— Какого процесса?

— Торговли, например.

— Получается, что конкуренция дает жизнь торговли, убивая торговцев.

— Чем тебе торговцы-то не угодили? — спросил Виктор, улыбаясь.

— А ты думаешь, что сапожник радуется, когда на против него открывается обувной магазин?

— Что мешает сапожнику перебраться в другое место?

— Другие магазины обуви, которых на каждом углу по несколько штук, — ответил Федор. — Так и азартные игры — заработок для одних порождает кабалу для других. Люди предпочли общению игру в рулетку с судьбой.

— Здесь я с тобой соглашусь. Сейчас каждый бежит свою жизнь обустроить. Бегут и бегут, а что давно уже за рамки забежали — не замечают.

— Многие не ощущают время, — продолжил нищий. — Каждый достигает своего в конкретные для него годы: это может быть в двадцать лет, а может быть и в семьдесят. Но все смотрят на тех, кому повезло чего-то добиться в ранние годы… пытаются повторить их успех и переступают черту приличия, а чаще остаются у разбитого корыта… Все бегут, как ты выразился, и не знают, что везение лишь обертка плодотворной работы.

Оба замолчали, давая друг другу отдохнуть, а затем продолжили.

— Ты чего сегодня так долго на работе задержался? — спросил Федор.

— Работы накопилось… я что-то в последнее время не о том думаю. Не хочу больше работать, связывать себя с этой компанией, где каждый пытается тебе насолить. Сегодня вот, — усмехнувшись, Виктор продолжил, — сегодня начальник приезжал меня отчитывать. Так орал…

— А чего орал-то?

— Коллеги пожаловались на плохую работу. Этого стоило ожидать… просто я… я с ними по совести старался обходиться, а они и тут спиной повернулись.

— Люди не всегда отвечают взаимностью — не жди этого, чтобы не расстраиваться.

— Получается, что твое «золотое правило» не работает?

— Почему же? Работает. Ты можешь лишь желать взаимность, а не требовать ее. Тебе никто ничем не обязан. Конечно, обидно, когда на доброту отвечают злым словом — это задевает нашу гордость. Но это позиция грубого человека. Если у тебя есть шанс окружить себя чем-то хорошим, то такие люди никогда к хорошему не прикоснутся.

— Интересно выходит… — продолжил Виктор, — для грубиянов правило работает как надо, у вежливых же, карандашиком сверху, подписано: «Как повезет». Странно это все… Странно, что доброта прячется за маской слабости.

— Правило для всех работает одинаково. И на грубость можно ответить добром. Все дело в выборе конкретного человека. Проявляя уважение — не жди выгоды. Если ты уважаешь человека только за то, что он чем-то лучше тебя — ты подхалим. Намного сложнее уважать того, кто хуже тебя.

— Разве уважение не должны заслуживать? Как уважать тех, кого ты видишь в первый раз?

— Уважение — это характер сердца. Оно распространяется на всех с самого начала. Уважаешь одного — уважай и другого, вне зависимости от того, знаешь ли ты его. Смотри… Что отличает великого полководца? — спросил Федор.

— Стратегия.

— А еще?

— Умение управлять, вести за собой.

— А еще?

— Ну, видимо, уважение.

— Оно! Наличие уважения. Почему Суворов не проиграл ни одного сражения? Потому что он никогда не забывал об уважении к врагу, — проговорил нищий, а затем добавил. — Смысл в том, что уважение изначально распространяется на всех. Другой вопрос, что кто-то его обязательно не оценить и подорвет. Всякий купец свой товар хвалит.

Вдруг разговор перебил радостный крик, разошедшийся на весь сарай. Игра в карты была в самом разгаре.

— Давно я не видел, чтобы так увлеченно играли, — заметил Пер.

— Сегодня они чересчур бодрые. Видимо радуются новому гостю!

Беседующие посмеялись, поддерживая общую беззаботную атмосферу, после чего продолжили, как только картежники снова уткнулись в карты.

— А с добром-то что?

— А что с ним, с добром? — переспросил Федор и продолжил. – Проблема добра в том, что ощутили его на себе не многие. В лицо никогда не видели, поэтому, когда встречают, путают.

— Я не ощущал добра в детстве, но проявлял его будучи взрослым. Разве это не такой же выбор: быть злым или добрым?

— Ты заблуждаешься. Источником твоего добра была твоя мать. У других этого источника могло совсем не быть. Противовес добра — зло. Помнишь, мы с тобой его мельком затрагивали? Так вот. Если в душе нет добра, она заполняется злом и, к сожалению, злоба куда сильнее доброты. От нее тяжело избавиться, но она легко распространяется и переходит к другим.

— То есть злой человек навсегда останется злым? — спросил Виктор.

— Необязательно, — улыбчиво ответил Федор. — Жизнь никогда не стоит на месте, каждый день отличен от другого. Все течет и все меняется — к этому пришел Гераклит еще в Древней Греции. Злой человек может стать добрым, только для этого понадобится немало времени. Представь цветок, которого лишили света и тепла. Что с ним произойдет?

— Он завянет.

— Правильно, и достаточно быстро. Придется долго и тщательно поливать, что-то подрезать, держать постоянно под светом, возможно, пересаживать не один раз, прежде чем цветок снова расцветет. За его новым видом будет стоят колоссальная работа, без которой изменения бы не произошли.

— Но если все изменяется, где гарантия, что цветок снова не лишится света и тепла?

— Гарантий нет. Этого можно избежать лишь в том случае, если у цветка есть свой садовник.

— Садовник… Нянька, что ли?

— Семья! Человек, который бы поддерживал тебя и питал этим теплом и светом. Но даже если нет семьи, тянутся к добру нужно всегда, пусть это станет одной из целей.

— А у тебя есть семья?

— Моя семья — это ребята, — сказал Федор, показывая на группу бездомных, — в свою семью я и тебя включаю.

— Приятно слышать. Спасибо, Федор!

Виктор опустил глаза от услышанных слов. Его не сковывало чувство стеснения, не душило ощущение приторной лести. Он испытал тот самый свет, тепло которого может растопить ледник. Он понял, что такое быть причастным к кому-то. Пер-одиночка перестал существовать в тот момент, его место занял Виктор — товарищ Федора, один из собратства нищих.

— Если бы не работа, чем бы ты хотел заняться? — сменив тему, продолжил Федор.

После вопроса последовал грохот двери. В сарайку кто-то зашел. Федор Герасимович поднялся с матраса и подвинул сохнувшее белье, мешающее обзору. Виктор сидел на месте, ожидая увидеть незнакомого гостя. Этим гостем оказался гонявшийся за вдохновением актер Митя.

— Чего дверями хлопаешь? — послышался голос Тимофея.

— Вернулся! Митя, познакомься — это Виктор, — перебил Федор.

Митя, игнорируя замечание, подошел чуть ближе к сидящим в углу.

— Здрасьте, Федор Герасимович! — протягивая руку, сказал актер. — И вам, Виктор, здрасьте!

— Как дела с вдохновением? — спросил Федор.

— Да никак… Нет его, черт бы побрал! Исполосил весь город, ходил и на площадь, и по дворам скитался, и в лес ушел, а толку-то?

— Друг мой, вдохновение — вещь мистическая. За ним гоняться не надо — оно уже в нас живет, нужно только дать ему волю в работе.

— Не чувствую я, чтобы во мне что-то жило!

— Вымучи первые строки. Провозгласи мысли, а не обдумывай их. Дальше работа за вдохновением. Научись горькому терпению, чтобы получать сладкие плоды.

Возбужденное состояние Мити сменилось задумчивостью. Его глаза стали метаться из стороны в сторону, пальцы рук забегали по воздуху. Затем он развернулся и молча вышел на улицу, хлопнув дверью.

— Настоящий актер… Ты всех здесь чему-то учишь? — спросил Виктор, поворачиваясь к Федору.

— Как учу… скорее, подсказываю. Нужно же как-то опыт преподавания применять. Какой смысл в знаниях, к которым не обращаешься?

— Чтобы с помощью их обходить других.

— А это уже бахвальство — черта неуверенности, — ответил Федор.

Нищий опустился обратно на матрасы и лег на самый дальний, Виктор пересел на соседний, поджав под себя ноги.

— На чем мы остановились?

— Ты спрашивал меня, чем я бы хотел заниматься, если уйду с работы, — ответил Пер.

— Рассказывай!

— Не знаю... Как будто за всю жизнь я и не пробовал себя ни в чем другом. Думал, что занял свое место, зачем менять что-то.

— Знаешь, мне нравится, как Платон описал нашу жизнь через миф о пещере. Все мы живем в большой пещере и боимся из нее выйти. Воспринимаем мир только благодаря теням, которые попадают к нам. Сидя в пещере, мы видим осла-великана, но стоит только выбраться наружу, как осел становится привычных размеров. Тень, как плод нашей фантазии, как наши представления, искажает действительность.

— И как выбраться из этой пещеры?

— Пробовать, – ответил Федор. – Мне всегда казалось, что лепка из глины создана для меня. Стоило только попробовать, как оказалось, что эта грязная, кропотливая работа выглядела совсем по-другому в моих фантазиях. Я думал, что до попрошайки никому нет дела, пока не написал на табличке ту надпись. Как оказалось, нашелся человек, обративший на меня внимание. Мы так бы и таскались по улицам, прятались под трубами от непогоды, если бы не попробовали попросить помощи. Не стесняйся мира и возможностей, которые он тебе открывает. Прожить в пещере можно, но нужно ли?

— Возможно ли такое, что, попробовав все, я все равно ничего не найду для себя?

— Это исключено.

— Почему же? Столько людей, которые не находят себя, продолжают заниматься тем, что приносит хотя бы деньги.

— Сколько сил приложили те люди к своему поиску? Поиск себя существует вне временных рамок. Он может происходит и всю жизнь, но многие бросают, попробовав пару раз. Господь, создавая нас, наделил каждого своими способностями. Веселеил обладал талантом работать руками, поэтому строил скинию, а у Самсона была нечеловеческая сила, поэтому он боролся с филистимлянами. Задача человека — раскрыть этот талант и совершенствовать его в своем ремесле.

— Раскрыл ли ты свой талант за столько лет? — спросил Виктор.

— Думаю, что да. Моя способность — передавать знания. Если ты меня слушаешь, значит свою миссию я выполняю, — улыбчиво ответил Федор.

Собрание нищих началось расходится. Настало время забыться в дреме. Обменявшись парой обрывистых фраз, каждый из них занял свое спальное место. Голоса бродяг все еще напоминали беседующим в углу о возникшей суматохе, но все стихло, когда тощие тела, отличающиеся лишь количеством потертостей и синяков, скрылись под тонкими шерстяными одеялами.

— Игроки спать уже легли, — начал Пер.

— Не волнуйся, мы им не мешаем.

— Тебе тоже уже пора ложиться, а мне идти… Только у меня еще вопрос... Не жалеешь ли ты о прожитой жизни?

— Нет, Виктор. Я прожил полную жизнь. В ней горе сменялось радостью. Смех мешался со слезами, а грубые слова тушились лаской. Я любил и был любим. Я занимался своим делом и строил планы. Достигал цели и никогда не забывал о новых. Помогал близким и просил помощи в ответ, топив гордыню. Я совершал ошибки и был глуп не признавать их. Я был умен и понимал природу. Ее красоту и величие. Ее звуки и ароматы. Ее душу… — дрожащий голос Федора остановился, затем вновь ожил, — я не жалею о прожитой жизни… Я прожил жизнь полную сожаления.

Федор лежал на спине и смотрел в потолок. По его виску пробежала слеза. Тяжелая слеза эмоций, пережитых от пролетевшей жизнью перед глазами.

— Федор… а как мне прожить жизнь полной?

— Не будь мной. Цени то, что имеешь. Будь собой и слушай свою душу. Не забывай о ней… Береги ее покой и сохраняй гармонию. Остальное, что смог, — я тебе рассказал, а дальше все в твоих руках.

За долгим молчанием, за которым прятались встречные слезы Виктора, последовало прощание.

— Мне пора, — проговорил Пер.

Нищий поднялся и обхватил Виктора, как отец обнимает своего сына.

— Спасибо тебе, Виктор! Пусть Бог тебя хранит.

— Пока, Федор.

После легких постукиваний по спине Пера руки нищего разжались. Объятие прекратилось.

Виктор принялся медленно подниматься на ноги. Он бросил последний взгляд на Федора, его тело попятилось назад. Шаг за шагом, на носочках, он пробирался сквозь дремлющих бездомных, стараясь не разбудить их. По мере приближения к выходу Перу все больше казалось, будто неведанные силы держат его, будто хлипкий сарай говорит с ним, просит остаться. Но Виктор настоял на своем. Полоса препятствий была пройдена.

Сарай располагался в глубине гаражного кооператива, ближе к части, где свое начало берет небольшой, редкий лесок. Территория никак не освещалось, от чего складывалось ощущение мертвой темноты. Такой темноты, куда побоялась бы ступить нога самого Ахилла. И если бы не луна, разбавляющая черноту стылым светом, то любой заблудившийся гость рисковал потеряться в лабиринте жестяных коробок до первого лучика солнца.

В ту минуту, когда Виктор переступил порог нищего дома, он взвалил на себя ношу того самого гостя. Его тело напряглось, пропиталось тревожностью. Ничто так не пугает человека, как королева страхов – неизведанность.

Стояла оглушающая тишина. Во всяком случае, так думал Пер, пока не расслышал топот ног по открытому грунту. Эти звуки принадлежали актеру, который беспрестанно наматывал круги в поисках рифмы. Его спина была сгорблена, а две руки держались за высокий лоб. Его губы менялись от проговаривания слов, которые мог услышать только он.

— Оно! Точно оно! — закричал Митя.

Концентрация бездомного сменилась вниманием к силуэту, стоящему в паре метрах от него. Возбужденность затмила осторожность. Бескрайнее желание разделить волнение, мешающееся с радостью, натолкнуло его подбежать к незнакомцу. К счастью для актера, этим незнакомцем оказался напуганный Виктор.

— Ты чего орешь-то? Спят уже все! — встретил Пер Митю.

— Жизнь есть тишина…

— Что?

— …нарушаемая балаганом человека!

Виктор не успел отреагировать, как актер вбежал в свой ночлег с криком «Жизнь есть тишина, нарушаемая балаганом человека!». В ответ послышались недовольные вопли людей, похожие на рычание медведя, восставшего из спячки. Перу ничего не оставалось кроме, как идти обратно домой по ночному, безлюдному городу.

V

Он шел по тихой улице, шваркая ногами об тротуар. Вилониус давно задремал, но сохранял свою живость, благодаря огням. Горели высокие фонари, меняли свои цвета светофоры, отражая их на дороге. В окнах многоэтажных домов, где-то еще горел желтоватый свет, напоминающий глаза совы, которые пристально следят за всем сквозь ветки деревьев.

Город предоставил Виктору возможность уединиться, что редкость для мегаполисов. Мегаполисов, где ритм жизни душит человека в вечной гонке. Мегаполисов, где пауза наказывается, а времени на подумать нет.

Вилониус сжалился над Пером. С каждым вдохом он ощущал простор, свободу мыслей и легкость движений. С каждым выдохом наступало затишье, сменяющееся умиротворением. Необремененность позволила Виктору не стесняться вспоминать свою прожитую жизнь.

Он вспоминал свой дом: стул без одной ножки, на котором качался, маленькую кровать, с которой свисали ноги. Вспоминал детство: утренние мультфильмы по телевизору, аромат черного чая в пакетиках, хлеб с маслом, ворованные из библиотеки журналы, которые любил читать перед сном. Вспоминал садик: свой шкафчик с вишенкой на двери и бои подушками во время тихого часа. Вспоминал школу: игры на переменах и наказания от учителей за них. Вспоминал своих друзей: стрельбу из рогатки по бутылкам, сплетни, драки с уличной шпаной. Вспоминал первую любовь: как бегал за ней, дарил подарки, язвил, а потом долгое время переживал от отказа. Вспоминал студенческую жизнь: как сбривал усы и бороду, растущие клочьями, как убивал тараканов потасканной тряпкой на кухне в общаге, как гнался за модой, стараясь обратить на себя внимание женского пола.

Виктор вспоминал обо всем. Вспомнил тех, кого почти не застал. Бабушку с ее крепким объятием и дедушку, мягко сжимающего детскую ручку. Вспомнил уставшие глаза матери, которая прятала их за очками с большими линзами, ее вечно дрожащую улыбку. Пер забыл про обиды, вспомнив о Федоре, о нищем подобному жеоде.

Безликие дома сменялись другими. Изредка проезжали машины-призраки, ослепляя фарами одинокого пешехода — Виктора. Поддавшись воспоминаниям, рискуешь потеряться во времени. Скоро, сам того не понимая, Пер уже поднимался по широкой винтовой лестнице к своей квартире.

Вилониус встречал ноябрь. Город продолжал жить своей бурной жизнью, зачеркивая на календаре неделю за неделей. Стало совсем морозно, день все больше уходил на убыль.

Для каждого человека день индивидуален. Пока один у себя дома крушит все вокруг от выпавших на него неудач, второй проходит мимо этого дома, прислушиваясь к гневному шуму. Так проходили и дни Виктора. После работы, пока за стенами его дома в одночасье происходило всякое, он по крупицам собирал гостиную.

Чтобы читатель по достоинству смог оценить упорство Виктора, мы подробнее расскажем о новой комнате.

Она располагалась по соседству с забытым кабинетом и из нее было удобно переходить в спальню на против. Гостиная обладала внушительными размерами. Нужно быть либо гением, либо безумцем, что в сущности одно и то же, либо человеком, не жалеющим себя, чтобы полностью обставить это пространство. При входе в комнату хозяина дома встречал большой г-образный диван цвета какао, выполненный из кожи. Поодаль стояло кресло такого же цвета и материалов. Посередине лежал овальный ковер с коротким ворсом. В гостиной было несколько торшеров. Еще было пару светильников на полках стеллажа. Усевшись на диван, хозяин дома мог смотреть большой телевизор, висевший на покрашенной в оливковый цвет стене. Мягкости общей обстановке придавали шторы до пола, которые закрывали окна, выходящие на проспект.

Дом Виктора приобрел целостность. Спустя долгие годы каждому его уголку было уделено должное внимание. Очаг Пера, пережив забвение, разгорелся новой жизнью.

Теперь, когда Виктор оказывался рядом с зеркалом, он видел в отражении другого человека. За жесткой, шершавой корой проявилась бархатная сердцевина. Его радости не было бы придела, если бы не тревога, сгущающая тучи.

Кровоточащая рана не давала покоя. Она открылась, как только Пер перестал видеть Федора, с момента их последней встречи.

Привычно для себя Виктор, выходя на вымощенную площадь, направлялся в сторону храма, однако каждый раз разворачивался и шел в сторону аллеи. Федор не сидел на скамейке в маленьком сквере, не стоял у ворот, и друзья бездомные, заменявшие его на этом месте, тоже куда-то пропали. Первое время Пер не придавал этому никакого значения. Такое случалось и раньше, когда их пути с Федор расходились. Но тучи волнения казались все страшнее. Настолько, что визит в сарай казался невозможным. Нет такой смелости, которая бы затмила страх оправдать свои самые горестные представления.

Было раннее утро пасмурного дня. Небо затянуло. Виктор угнетенно выбрался из постели, чтобы сохранить за собой должность исполнительного директора. Его еще сонные глаза еле открывались и сильно слезились от порывов ветра. За недолгую дорогу до офиса его уши и нос перестали чувствоваться. Он явно опаздывал, но идти еще быстрее не мог. Разящее настроение природы поутихло, когда на горизонте показалась площадь. Пер решил потратить еще немного времени, чтобы пройти до офиса через храм, надеясь встретить Федора. Небо стало чуть яснее. У ворот проявилась знакомая фигура человека. Виктор побежал к ней.

Этим человеком оказался Михаил. Он, укутанный в несколько слоев оборванной одежды, стоял с протянутой рукой, спрятанной в варежку.

— Михаил! Это ты? — спросил Виктор возбужденно, всматриваясь в закрытое шарфом лицо.

— Здравие желаю, Виктор… — неловко остановился Михаил, — извините, не знаю вашего отчества.

— Миша! — продолжил Пер. — А где Федор Герасимович? Я все его никак не встречу. С ним все хорошо?

Ярко начавшийся диалог перешел в блеклую тишину. Солдат замолчал, будто боялся что-то произнести.

— Миша, где Федор? — нетерпеливо, с долей отчаянной злобы, продолжал спрашивать Виктор.

Михаил горестно вздохнул, будто огромная глыба упала с обрыва в воду.

— Федор Герасимович умер…

— Как умер? — переспросил Виктор, не веря в услышанное.

— Умер. Той ночью, когда вы приходили. Мы утром обычно все вместе выходим. А тут все пошли, а он так и лежит. Рома вернулся к нему, посмотрел и зарыдал. Федор Герасимович уже не дышал… Побледнел весь… — Михаил опустил голову.

Что есть бесконечность? Иллюзия? Гипноз? Состояние, приходящее со смертью? Нет. Скорее, состояние души, которое испытывал Виктор в минуту отчаяния.

В его ушах стоял звон, заглушающий посторонние звуки, руки обмякли, в ногах почувствовалась дрожь. Голова стала пустой и ощущалась все тяжелее. Пер замер на месте, как ледяная фигура. Михаил на мгновение заглянул в его глаза. Они были бездонны, в них было столько боли, что казалось она разорвет его плоть изнутри. Виктор утопал в крови разорвавшейся раны.

Находясь в прострации, он неуверенно стал ощупывать себя тяжелой рукой. Рука добралась до подкладки пальто, где прятался глубокий карман. Окунув в него пальцы, Виктор достал пару завалявшихся монет. Левой рукой он схватил Михаила за рукав, поднимая его ладонь, в которую затем положил милостыню.

Солдат собирался поблагодарить Пера, но было поздно. Виктор, не обращая внимания, отошел от него и, медленно перебирая ногами, начал уходить вдаль, подальше от белокаменного храма и стеклянного небоскреба. Силуэт человека, приобретшего и сразу потерявшего, растворился в пелене первого падающего снега.

Пройдет не одна зима, прежде чем наступит весна. Весна, когда на святом кладбище, возле двух незабытых могил будет стоять влюбленная пара. Женщина с грудным ребенком на руках присядет на крохотную лавочку, стоявшею рядом, пока ее муж, протрет пыль с одного постаревшего камня и возложит на него цветы. Раздастся детский плач. Любящий отец возьмет младенца с рук матери и, качая его, опустится на корточки возле другой надгробной плиты. Мужчина положит руку на холодный камень и, пуская слезу, произнесет: «Вечная память. Мой друг, Хаконов Федор Герасимович».