Нинка

Глава 1

Бабушка с мамой не дружили. Причин для этого было много, но понимать их я начала только теперь, когда сама вошла в возраст бабушки, а маму так и подавно – уж пятьдесят лет как похоронила. Я – последний из могикан нашей семьи.

Почему близкие люди не любят друг друга? Причин много, и главная, я думаю, – отсутствие личного пространства. Было нас пятеро: бабушка, мама – ее дочь, папа, соответственно, – ее зять, моя старшая сестра Ленка и я. Из всей команды, как я теперь понимаю, любили друг друга только мама и папа, а остальные жили как бы по принуждению. Ленка так и говорила с детской прямотой: «А с чего это я ее любить должна? Вы у меня спросили – хочу ли я эту младшую сестру? Может, мне братик больше нравится. Вообще-то, мне лично никто не нужен, но вы ж не спрашивали, когда рожали». Кстати, возможно, поэтому она и осталась бездетной. Я не психолог, но, знаете ли, – детская травма, нелюбовь к детям…

Жили мы тесно: квартира – ну рай же по сравнению со всеми остальными! –была аж тридцати шести квадратных метров и отдельная, то есть без соседей, то есть не коммуналка. Одна угловая комната о шести (!) окнах была разгорожена на три закутка. Одно окно даже замуровали – иначе никакая мебель не вставала. Самодельные ванная и кухня расположились под пролетом и площадкой лестницы, ведущей на второй этаж флигеля в одном из переулков старой Москвы, стекающих, как ручейки с холмов и пригорков, в улицу Солянка.

И тем не менее, несмотря на элитарность жилищных условий и расположение, считай, в самом центре (летом при открытых окнах был слышен бой курантов), никто из членов нашей семьи квартиру эту не любил.

Бабушка – за то, что, хоть и считалась ответственной квартиросъемщицей, а своего у нее в той квартире только и было, что персональный закуток размером в пять квадратных метров и темная кухня без окна и с косым подлестничным потолком. Все мы, по ее словам, свили себе гнездо у нее на голове и сидели на ее шее.

Бабушка считала себя «несчастной» – вдова с сорока восьми лет и вместо полноценной жизни - нелюбимый зять, непослушные внучки и ежедневные домашние дела. «Я вам не домработница», - кричала она в постоянных ссорах с дочерью.

Личной жизни только и было, что работа по графику «сутки – трое дома» – дежурства в приемном покое больницы № 23, что у Яузских Ворот, - да месяц летом, когда нас с сестрой отправляли в пионерские лагеря, а сами родители уезжали «дикарями» к морю. Она и сверхурочные брала, и подменяла – хорошо, жила близко – никогда не отказывала. «Чем дома-то в четырех стенах сидеть и опять кастрюлями громыхать, так уж лучше на людях».

Мама, по-видимому, унаследовала это «лучше на людях» и не скрывала своей нелюбви к квартире, во-первых, потому что была артисткой и, во-вторых, потому что папа заставил ее родить второго ребенка (меня) и уйти из театра. Она тоже готова была заниматься любыми общественно-полезными делами, только не домоводством, тем более, что бабушка при любом удобном случае не забывала напоминать, кто в этом доме хозяин.

Папа, будучи (на минуточку) начальником КБ у Королева, конструировал освоение космоса практически в режиме военного времени и домой возвращался поздно, уходил рано, и все, о чем просил, – чтобы в доме тихо было, но это случалось не часто… Даже в таком графике редкий семейный ужин проходил без колкостей и упреков, которыми теща обменивалась с зятем, а мама еще больше злилась на обоих.

Моя старшая сестра не любила квартиру за то, что нет своего угла и куда ни кинь, всюду эта малáя со своими игрушками и приставучками: «Лен, поиграй со мной». - «Отстань, а то сейчас как двину».

Я – это то самое «сейчас как двину». Меня двигали постоянно и при любом удобном случае. Почему-то меня не отдали в детский сад, но и дома мной заниматься было некому. Бабушка или на дежурстве, или отдыхает после него. До школы гулять я ходила в группе еще нескольких девочек под присмотром Елизаветы Марковны – вдовы советского дипломата, служившего во время войны в Вашингтоне. Она донашивала свои сказочные американские пальто и шляпы и читала нам книжки на английском языке. Позже, уже в школе, у меня обнаружился талант к рисованию, но в художественную школу надо было ездить на Кропоткинскую. Сама я ездить еще не могла, а возить меня было некому.

Мама - если не на записи на радио, то где-то у кого-то на дому брала уроки то шитья, то вязанья, но все как-то заканчивалось образцами в альбомах. Ни у кого из нас не было ни одного шарфа-шапки, связанных ею, а шитье сводилось к смене воротничков или превращению старого платья сестры с протертыми до дыр рукавами в сарафан для меня.

Короче, где-то там в коммуналках люди бросали куски мыла друг другу в супы и устраивали пьяные дебоши, а у нас только попреки и претензии друг к другу, обиды и поджатые губы. Всего-то!

Тем не менее видимость семейного благополучия соблюдалась, и праздники, и дни рождения справлялись. Дважды в год паркет натирался мастикой (я обожала ее запах), мылись все пять окон и менялись занавески с тяжелых плюшевых зимних на мои любимые штапельные с подсолнухами – летние.

Никто из нас (женщин нашего дома), естественно, этим не занимался. Периодически приглашались домработницы маминых подруг или случайные уборщицы, но делали они работу абы как, и толку от них было меньше, чем им платили. В последние разы для наведения красоты и порядка звалась Нинка, недавно поселившаяся новая соседка – она оказалась буквально мастером этого дела.

Никто не знал, откуда она возникла и как получила комнату умершего одинокого фронтовика в соседней с нами коммуналке, но бумаги у нее были в порядке, и она тихо, без особых благоустройств въехала и прижилась там. Вообще-то, на ту комнату целилась тетя Тоня с тремя детьми и болезного вида мужем Володей, но их в райисполкоме уговорили подождать еще годок-другой и получить отдельную в новостройке. Лучше же, чем увеличить метры и опять остаться в коммуналке. Тоня согласилась, рассудив, что за время ожидания старшая, Ирка, уже будет взрослой и либо сама родит, либо Тоня с Володей поднажмут и еще одного смастырят, и тогда им будет полагаться либо трешка, либо Ирку здесь оставят, а сами переедут. По любому раскладу – все в выгоде. Нинка же одна, без детей и без мужа, целыми днями на работе; в квартиру только ночевать приходит – так и черт с ней, пусть живет.

Нинка, так же незаметно, как въехала, так и работу уборщицы нашла аж в трех местах. Утром она по-быстрому, прибирала контору при складе в подвале соседнего дома; днем убирала коридоры и фойе школы после первой смены, а из школы шустро чапала на угол Солянки и Солянского проезда в магазин «Кулинария», где до вечера мыла лотки, разделочные доски и тазики, получая в придачу бесплатно непроданные за день остатки винегрета и пару котлет.

Была она маленькая, вертлявенькая, безвредная и безотказная, и цены б ей не было, если б не одно НО… Она была горькой пьяницей... Тот кошмарный случай, который так мастерски описал английский писатель Роберт Льюис Стивенсон в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда». Граница между двумя сторонами личности измерялась не метрами и не часами или минутами, а мерой измерения жидкостей. Даже не пол-литра, а ласково именуемая в народе «чекушка» имела свойство волшебного приворота, превращающего тихую работящую женщину в полную оторву.

Запои наступали с регулярностью раз в два-три месяца. Тянулись примерно с неделю, при этом она не просто ходила пьяненькая, а напивалась, что называется, «в хлам» - со слезами, с громким смехом и приглашениями всех и вся разделить с ней радость бытия. Ощутить полет души. Несколько раз забиралась на крышу нашего двухэтажного флигеля – далеко ли оттуда улетишь – и снимали ее оттуда практически всем домом. Буйство красок настроения сменялось, как правило, пьяными слезами и двухдневным сном, из которого она выходила вонючая, обоссанная, сильно помятая и непомнящая, что творила. Искренне удивлялась рассказам о ее приключениях, нагревала на кухне двухведерный бак воды. В баке сначала мылась сама, потом в той же воде стирала все, что в комнате у нее было. Подсиненные и накрахмаленные простыни вывешивала во дворе и, пока белье сушилось, вымывала до блеска и вне очереди всю их коммуналку. Нагладив платье, повязав чистый белый с вишенками по кайме платочек и подкрасив губки, она гордо с новыми силами шагала на работу. Поначалу за эти пьяные прогулы ее успевали отовсюду уволить, но потом поняли, что лучше и чище, чем она, никто не метет и не моет. Работодатели предпочитали подождать ее выхода из запоя, чем искать другую уборщицу, и потому не увольняли. Придя в себя и вернувшись на работу, она терла, скоблила и драила с еще большим энтузиазмом. Как бы извиняясь за лишние пылинки-соринки, налетевшие за время ее отсутствия.

*

Бабушка всегда заранее договаривалась о нашей уборке. Во-первых, мероприятие надо было подгадать так, чтобы было ближе к праздникам и чтобы оно попало в Нинкину волну трезвости (чем ближе праздник, тем выше вероятность, что Нинка включится в празднование досрочно). Во-вторых, это было мероприятие, по мощи и основательности соперничающее только с восточной свадьбой, и растягивалось на два-три дня. Казалось бы! Что такое убрать 36 кв. метров жилплощади… но нет. Весь дом ставился с ног на голову – стулья на столы, кровати напопа. Все покрывала вывешивались на улицу – «освежиться». С антресоли вытаскивались чемоданы, в них перекладывалась одежда зимняя на летнюю и наоборот. Нинка же, как мальчишка-трубочист, забиралась в самую глубину узкого туннеля под потолком и выметала, вымывала оттуда пыль и паутину. Все ковры и дорожки мало того, что выбивались и выветривались день на улице, она их еще проходила вручную квадратно-сантиметровым методом соком квашеной капусты. Все сливные трубы засыпались содой и заливались уксусом. Так проходили мои первые уроки химии – наблюдать процесс гашения щелочи кислотой было в сто раз веселее, чем поход в зоопарк. При этом дом наполнялся не только чистотой и воздухом, но и каким-то предпраздничным энтузиазмом. Она мыла, скребла, двигала мебель и пела задорные песни из фильмов с Любовью Орловой (там, где слов толком не знала, домурлыкивала).

Особо отчаянные битвы за чистоту шли накануне праздника «Три Пэ» – Пасха-Первомай-Победа. С Нинкой было так весело, что я буквально умоляла бабушку разрешить мне помогать в уборке. Мне доверяли отрывать пожелтевшие бумажные полосы со щелей оконных рам и вытаскивать из них ватные жгуты. Жгуты были темно-серыми от сажи и пыли, я начинала чихать и чесаться, и меня быстро отправляли на улицу гулять. Мама во дни генеральной уборки уходила еще с утра и возвращалась только к вечеру, к приходу папы с работы.

Так было заведено – целый день все занимались своими делами, но к возвращению отца семейный комплект должен был быть представлен в полном составе.

*

К трем часам Нинка покончила с основными работами. Она отцепила хрустальные подвески с люстры и аккуратно сложила их в тазик, развела синьку почти кипятком и залила стекляшки – «пусть малость отмокнут», - сняла и выбила на улице зимние тяжелые шторы, перемыла все окна, повесила тюль в мелкий цветочек от комаров и мух, а на вторую палку карниза, предварительно отходив каждое кольцо-прищепку пыльной тряпкой, прикусила ими мои любимые летние подсолнухи. Покончив с пылью, она старой зубной щеткой потерла кусочки люстрового хрусталя, переложила их в дуршлаг, прополоскала и разложила на кухонном столе на полотенце – сушиться.

- Нин, иди, поешь, - бабушка накрывает стол под голой люстрой, - обед уже два раза разогреваю.

- Нет, Лазаревна, подождите. Сейчас висюльки подвешу, чтоб уже стремянку убрать, тогда и поесть можно, - она хитровански подмигивает, кивая в сторону графинчика с вишневой наливкой, выставленного бабулей «для аппетита», - а то потом, не дай бог, с лестницы набнусь, - смеется весело.

«Ханжа, - думаю я, - я прекрасно это слово знаю, можно и не кокетничать». Есть уже очень хочется, и я предлагаю свою помощь. Приношу подвески в полотенце и подаю ей по одной вверх, чтоб скорее было. Потом она еще возится со стремянкой, прилаживая ее в щель между холодильником и стеной, долго умывается, расплескивая воду и фыркая. Меняет свою рабочую косынку на все тот же белый платочек с вишенками по кайме и благочестиво садится к столу, сложив ладони в замок, вроде как молиться перед трапезой собралась. Руки у нее ужасные. Красные, как будто обваренные, и корявые. Между фалангами пальцев шишки. Бабушка разливает по тарелкам борщ, подвигает ближе к нам с середины стола банку сметаны и хлебницу.

- Кушайте, кушайте, девочки мои, - приговаривает, наливая себе и Нинке по рюмке наливки цвета борща.

- Ну, Лазаревна, дай Бог всем здоровья, - Нинка поднимает рюмку, закидывает назад голову так, что платочек съезжает с зачесанных под гребенку волос, и опрокидывает лафитник в рот. Тут мне удается рассмотреть ее зубы – они ровные, но желтые, и в краях темные щербины, - «не ходит к зубному, это уж как пить дать», - отмечаю про себя.

- Нин, - бабушка заводит разговор, - вот все хочу спросить: тебе лет-то сколько, да и вообще, откуда ты такая взялась? Говор у тебя вроде бы московский, а повадки все какие-то сельские.

Нинка одной рукой протягивает рюмку за добавкой, другой разбалтывает сметану в тарелке. - Так я и есть москвичка, только давно уж по стране меня судьба мотает. А годов мне не много – тридцать два, да только жизнь меня, как моль шубу, побила.

Я в предвкушении скорой истории внутренне подгоняю бабушку: «Налей ей, налей ей еще, пусть рассказывает», - а бабушку и подгонять не надо – она и сама недура опрокинуть рюмашку-другую под задушевный разговор.

- Да, Лазаревна, это вы точно подметили – москвичка я. С Марьиной Рощи. Мы там до войны жили, а потом уж, когда из эвакуации вернулись, нас на Преображенку поселили, рядом с рынком, но я там не долго жила. Мама сильно болела, а уж как умирать собралась, отдала меня своей сестре двоюродной в Смоленск. Тетка, значит, взяла меня лишним ртом, слова не сказала. Я поначалу думала, что по доброте и по- родственному, но потом поняла, что есть у нее на меня какие-то свои планы...

В этот момент открылась входная дверь и в квартиру вошла мама. Нинка сразу приумолкла, но мама была на редкость в хорошем расположении и с удовольствием подсела к столу. Бабушка суетливо поставила еще один прибор, налила маме рюмку и борща. Вчетвером мы продолжили обед, а Нинка свою историю:

… Сын у нее был. Вот уж вправду говорят – яблоко от яблоньки. У нее, я думаю, что-то типа базедовой болезни было. Глаза выпученные, живот прямо из-под груди рос, ножки коротенькие, ляжки толстенькие, и на голове она носила зимой и летом модную тогда шляпку – менингитку. И сынок такой же – приземистый, рыхлый, ноги иксом. Сиськи – хоть бюстгальтер надевай, и по спине с обеих сторон по три волны жира.Видать, она его в детстве сладким перекормила, вот избыток тестостерона и проявился. Он на меня ноль внимания – а я, надо честно признаться, девка видная была, хоть росточком и не вышла, но фигуристая была, и груди, и все остальное при мне было.

Тетка, меж тем, все как-то нас то в кино вдвоем отправит, то сама к подруге на ночь уедет, а поутру приезжает рано и как-то странно одеяла откидывает и принюхивается. То к моей постели, то к его. А его постель чего нюхать-то – ему чистое постелешь, а на следующий день уже все пóтом и немытым телом воняет. Ему, по-хорошему, три раза в день мыться надо, а он раз в неделю, и то из-под палки.

Тут мне шестнадцать исполнилось, и тетка все чаще стала заговаривать о том, что надо бы мне или на работу устраиваться, или замуж выходить, а то меня за тунеядство посадят. А на какую работу идти, если я и в школе-то толком не доучилась. А она меня утешает, мол не всем учеными быть, можно и так за Славика её замуж выйти. Я типа спрашиваю: «Фиктивно что ли? Чтоб у ментов вопросов не было? А если я потом хорошего парня встречу? Это что ж? Разводиться, потом по-настоящему замуж идти?» А она как заорет на меня: «Что значит «хорошего парня встречу»? Это что ж, Славик тебе не хорош?» - и как влепит мне оплеуху. Тут только я и поняла, что она меня приголубила с целью Славика своего на меня повесить. Стала я придумывать, как мне от них сбежать. Дождалась, пока паспорт получила. Не успела документ домой принести, а тетка его цап у меня из рук и спрятала. Но я тоже ж не вчера родилась – знала, где у нее заначки – под бельем в платяном шкафу. Как ни противно было в ее панталонах шарить, а нашла я свой паспорт и денег тоже пачку немаленькую. Я все не взяла. Только несколько купюр, чтоб на дорогу было, и прямиком в горком комсомола. Там как раз набор на комсомольскую стройку освоения целинных степей шел полным ходом.

Мы сидели у пустых тарелок, ждали, пока мама свой борщ доест.

Бабушка собрала тарелки и придвинула ко мне, чтоб я их на кухню отнесла, а сама достала из буфета чистые для второго.

- Да ладно вам, Лазаревна, я второе из той же поесть могу, чего лишнее пачкать.

- У нас не принято, - ответила бабушка через плечо.

Разложила по тарелкам куриные котлетки с рисом и мы с ней вдвоем понесли продолжение обеда в «гостиную-столовую» - самую большую из закутков. Бабушка еще по рюмочке налила им троим, а мне стакан компоту.

- Ну и как вам на комсомольской стройке жилось-строилось? – с мягкой иронией спросила мама.

- Ой, на стройке хорошо было. Я ж ну ничегошеньки не умела, поэтому меня ставили то туда, то сюда. То разнорабочей, то на кухню. Потом, опять же, почерк у меня красивый был – в клуб стенгазету выпускать. Там, в клубе, меня и присмотрел товарищ Жуков – начальник стройки. Приехал из центра с ревизией, а вернулся в центр со мной, - Нинка, не дожидаясь бабушки и мамы, не чокаясь, своим коронным приемом в один мах перелила вишневую жидкость из рюмки в рот, хихикнула. - Все бы хорошо, но уж больно толстый и сам он был, и хозяйство его тоже. Едва во мне помещалось.

- Нина, Нина, про это не надо, - мама кивнула в мою сторону, - при ребенке все-таки…

-Ну да, ну да, - согласилась Нинка, - только все у меня там в доме у Жукова болело. И душа, и тело. Он же меня из дому, как собачку, погулять ночью выводил, что б никто не видел. А почему ночью и втихаря? Так боялся, что я днем от него сбегу и расскажу, как он меня, малолетку, растлевает. А я все равно от него сбежала. Нашла у него в ящике стола связку ключей. Долго подбирала, какой из них от входной двери, и подобрала. Однажды он уехал, как в прошлый раз, на стройку, а я собрала все, что у него там ценного было: и деньги, и облигации внутреннего займа, и золотишко кой-какое было. Шоколад, печенье – все в сумку покидала да и на вокзал. Я знала, что он не пойдет в милицию, не заявит, что я его обокрала. Хоть и дура еще была, но понимала, что, если он меня найдет, – мне кирдык. Уроет, и искать никто не будет.

Ехала, сама не знала куда. На географию-то я не сильно в школе налегала. Худо-бедно добралась, кажется, до Барнаула. А дело уже к зиме шло. У нас там, в Казахстане, еще тепло и арбузы с дынями, а здесь уже поземка вилась. Вышла я на привокзальную площадь в плащике и в туфельках, и такая меня опостыль взяла, что я даже расплакалась. И тут, откуда не возьмись, старушка в сером пальто, и серые седые волосы из-под серого же пухового платка выбиваются. И даже сумка из холстины – тоже серая.

Пожалела она меня, а я ее. Дотащила ей сумку до дома и до квартиры, а она меня пригласила чаю попить, погреться да и оставила ночевать. Оказалось, что живет одна. Что инвалидка по труду и работает надомницей. Вяжет эти самые пуховые платки для какой-то там артели. Короче, осталась я у нее за стол и кров вроде как домработницей. У нее, а заодно у ее соседа – профессора чего-то там. Они на одной лестничной площадке жили. Он был почти слепой, носил очки, как бинокли, и сверху, чтоб свет в них не преломлялся, еще и козырек – половина тульи от мужской шляпы, отрезанной и на резинке. Окна вечно зашторенными держал.

Мы доели второе, Нинка, уже не спрашиваясь, налила себе остатки наливки и от чаю отказалась. Пока меняли стол и выставляли сахар, печенье и розетки для варенья, она графинчик-то и убрала. Чистеньким одиноко стоял возле ее тарелки.

Мама, кажется, начинала злиться и стала задавать вопросы, такие, с подковыркой, но интеллигентно так, как бы между прочим.

- И что ж дальше было? Вам ваша серая мышка квартиру завещала или вы за профессора замуж вышли.

А Нинка, не чувствуя подвоха, так чистосердечно отвечает:

- Зачем за профессора? У него молодой ученик был – аспирант. Приходил, почитай, каждый день. Они там какую-то много-грамму, нет, мо-но-грамму (как-то так) готовили. У студента фамилия была такая легкая – Ласточкин. И сам он был как птичка. Весь щупленький, носик востренький, как клювик, а пальто он всегда носил нараспашку, и когда по ступенькам вниз сбегал, то полы пальто разлетались, как будто крылья расправлялись для полета.

- А хвостик не раздвоенный был? – съязвила мама.

- Какой хвостик? - не поняла Нина.

- Лида, прекрати, - зашикала на маму бабушка.

А Нинка как-то вдруг подобралась, засуетилась и домой заспешила.

- Я, Лазаревна, завтра с утречка зайду – пол натру и ковры расстелю. За угощение – спасибочки, - и так жалобно заглядывая бабушке в глаза, - может вы со мной сегодня рассчитаетесь, а я завтра с утречка все-все доделаю.

Бабушка согласно кивнула и повела ее к двери. Сняла висевшую на вешалке старую, когда-то лаковую сумочку, порылась в ней, отсчитала, что там полагалось.

- Спасибо тебе, Нина, вот тут еще немного – купи себе чего-нибудь вкусненького на праздник.

*

- Ну да, она купит вкусненького, как же, аж целых пол-литра, купит… - мамино благодушие, несмотря на вкусный обед, растворилось, и она стала обычной: ворчливой, критичной и с сарказмом.

- Лида, ну почему ты такая злая? Видно же, что жизнь у нее была тяжелой, а ты ее понять не хочешь.

- Да нет, мам, ее-то я как раз понимаю, и очень хорошо, а тебя я понять не могу. Она тут сидит вешает тебе лапшу из сказки Андерсена «Дюймовочка», а ты уши развесила и веришь каждому слову. Вот прямо слово в слово: и Жаба с сыночком, и Майский Жук, и Серая Мышка-полевка, и сосед ее слепой Крот, и Ласточка, а ты все это за чистую монету принимаешь. Смешно даже!

Бабушка обиделась.

- Тебя послушать – так никому верить нельзя.

- Вот именно, что нельзя. Ты бы сумочку с деньгами так на виду не оставляла.

- Лида, это уже слишком! – бабушка всерьез завелась. - Если она сама призналась, что воровала, то это еще не значит, что она этим и сейчас промышляет. Она вон – на трех работах вкалывает, и расслабиться тоже нужно иногда.

- Мам, ты на своих суточных дежурствах и в отдельной квартире совсем от жизни оторвалась. Ты б лучше с Тоней поговорила – она б тебе рассказала, откуда Нинка твоя взялась.

- Ну, и откуда? Поделись. Знание-ты-наше-сила.

- Мам, да она по УДО вышла. А села за то, что с подельником своим «студентом» Ласточкиным чистили квартиры, а на последних двух погорели. У старухи все платки сперли, а у профессора то, что от бывшей жизни осталось – антиквариат и столовое серебро с цацками. Ласточкин тот на юг полетел в Грузию сдать товар перекупщикам, а ее на вокзале с платками задержали. Серая Мышка, хоть и инвалид по труду, а до милиции добежала.

- Боже милостивый! - бабуля не унималась. - Она что? Сама все Тоньке поведала? Тонька у нас теперь еще и духовницей работает? Да?

- Антонине все рассказала Зинаида Петровна – жена нашего участкового.

- Ой, а ты и поверила. Обе – те еще сплетницы. Если по УДО вышла и прописку ей в Москве разрешили, значит, исправилась.

- Ага, как же. Таких могила исправит. Связь там у нее была не то с начальником колонии, не то с командиром охраны, а может, и с тем, и с другим. Залетела, родила и стала обоих шантажировать, что женам их расскажет, если не походатайствуют о досрочном. Ее и оформили. Только она, как вышла, так пока ждала поезда, напилась на вокзале с какими-то полярниками. На поезд заспешила, а ребеночка в буфете под столом забыла. Его в дом малютки определили. Вот она теперь и пишет запросы в органы опеки, просит ребеночка вернуть, и каждый раз, когда ей отказ приходит, напивается в хлам.

- Господи, вот судьба-то какая, - бабушка от чая и наливки размякла и пустила сентиментальную слезу, - Машка, снеси все со стола на кухню, а еще лучше, в кои-то веки посуду помой. Скажи ей, Лида, совсем в доме ничего не делает, здоровая дылда, а бездельница.

*

Я сидела на чисто вымытом подоконнике и тихонечко отколупывала старую белую краску, которая от зимней сухости потрескалась, а теперь от воды и соды, после обильного мытья, начала отслаиваться. Я любила так сидеть и ждать, когда голубой «Москвич-401» завернет во двор и встанет под нашими окнами. Из него выйдет папа и помашет мне рукой.

Уже начало смеркаться, а папы все не было. По двору пропрыгала ворона, потом прошел дядя Володя – Тонин муж – с авоськой и яблоками в ней, другой сосед – дядя Витя - вывел на поводке свою собаку таксу по имени Яшка и повел его из двора в переулок, а оттуда в сквер на углу – там каждый вечер собирались окрестные собачники. Ему навстречу во двор входила Нинка. Волосы без гребня торчали во все стороны. Дешевый х/б чулок на одной ноге – то ли резинка расстегнулась, то ли подвязка лопнула – штопором обвил ее ногу и сползал на ботинок, мешал ей идти. Ее кидало из стороны в сторону. В руках она держала свой белый платок с вишенками по кайме и размахивала им, как в знак капитуляции.

- Ну все, бабуль! Не видать тебе завтра ни натертых полов, ни самой Нинки. Вон она тащится, как ты говоришь, «в хлам». И когда ж успела…

- А я тебе что говорила, - вступила в разговор мама, - не давай ей денег, пока всю работу не сделает.

- Да пошли вы … - огрызнулась бабушка, - что вы обе про «в хлам»-то знаете!