Никто, кроме меня

Пролог

Конец марта 2025 года

В 19:02 телефон вибрирует у меня в ладони.

Ален: Теперь ты в безопасности, Магдалена.

Я моргаю и перечитываю его. Имя никуда не девается.

Магдаленой звали мою подругу. Последний раз я видела её, когда мне было четырнадцать. Я рассказывала о ней Алену один раз, ещё в феврале. Он никогда нас не путал.

И я никогда не просила его о безопасности.

Я начинаю печатать «ты ошибся», и в этот момент экран сменяется входящим звонком. Обычно мама не звонит мне по вечерам.

— Анна. — У неё на кухне капает кран, я слышу каждую каплю. — Папа умер. Остановка сердца.

Я смотрю на сообщение, которое пришло на минуту раньше неё.

Он узнал об этом первым.

Глава 1. Гноччи

4 января 2025 года

Йоце пишет в 9:04, когда я ещё не решила, вставать или нет.

Йоце: Доброе утро, милая. Сегодня встретимся шесть? Я забронировал столик. Хочу поговорить.

Я читаю «хочу поговорить» несколько раз и каждый раз слышу другое. Сначала «хочу, чтобы ты переехала ко мне». Потом «хочу, чтобы ты переехала ко мне, но сначала скажу, как ценю свою свободу». На третий раз я встаю: мочевой пузырь в мои гадания не верит.

Мы вместе семь месяцев. Последние два я намекаю на переезд так осторожно, что иногда сама не замечаю своих намёков. Купила вторую подушку. Сказала, что хозяйка поднимает аренду, хотя хозяйка живёт в Будве и с лета про аренду не вспоминала. Йоце каждый раз гладил меня по затылку и говорил: «Давай не будем торопиться. Хочу, чтобы наши отношения развивались постепенно».

Я ни разу не была у него дома! Даже не знаю, какого цвета у него кухня.

Я: Конечно! Где?

Йоце: Gallo Nero. Сегодня будут в меню твои любимые гноччи.

Он помнит. Я ставлю турку на плиту и улыбаюсь пустой кухне.

Мама звонит, когда кофе поднимается шапкой.

— Привет, мам.

— Голос грустный, — говорит она вместо «привет».

— Я только проснулась.

— Ну-ну. А Йован твой как? Не потерялся ещё?

— Вечером ужинаем в моём любимом месте. Он хочет о чём-то поговорить.

— Ох. Жить вместе позовёт. Или наоборот, нашёл себе кого?

— Мама!

— Да я шучу.

Мама всегда шутит одинаково: сначала ножом по сердцу, потом «да я шучу». Я снимаю турку с огня за секунду до того, как кофе убежит.

— Отец вчера давление мерил, — продолжает она. — Сто восемьдесят на сто десять. Таблетки не пьёт. Говорит, от таблеток мужики слабеют.

Я молчу. Мама вечно рассказывает мне об отце цифрами, болячками, плохим настроением. Я отвечаю ей тишиной.

— Позвонила бы ты ему, Анна.

— Мам, мне работать пора.

— Опять в своём ноутбуке весь день просидишь. Ты у меня всегда такая закрытая была, с самого…

— Пока, мам.

Я нажимаю «завершить», пока она не договорила. Потом стою над раковиной с телефоном в руке и думаю, что надо было сказать «целую». Но не перезваниваю.

На балконе так холодно, что сигарета дрожит в пальцах. Внизу сосед из третьего подъезда уже второй день пытается завести свой «Фиат». Он кашляет, как и сам хозяин по утрам. Я делаю глоток кофе, обжигаю язык и решаю, что сегодня буду лёгкой, простой и живой — такой, с которой Йоце захочется жить под одной крышей.

Клиентка из Нови-Сада оставила в документе комментарий, выделив его красным: «Добавьте больше эмпатии!!! Пусть читатель ПОЧУВСТВУЕТ, что мы о нём заботимся».

Я пишу: «Мы понимаем, как важно чувствовать, что о вас заботятся». Чужая эмпатия — мой самый любимый жанр.

К обеду приходит сообщение от Сары.

Сара: НУ?? Он уже предложит жить вместе?

Я: Вечером узнаем. Не сглазь.

Сара: Я рожала двойню без эпидуралки, у меня иммунитет на сглаз.

Я смеюсь вслух и машинально прикрываю рот ладонью.

Напоминание на телефоне я поставила на 16:00, чтобы успеть собраться.

В 17:22 я поднимаю глаза от сайта для словенских медицинских аппаратов. Его заказчик просил сделать «посексуальнее». В ту же секунду я вскакиваю, а стул из-под меня с грохотом падает на спину.

Я бегу в душ, потом сушу волосы феном, который с ними не справляется: они слишком толстые и их слишком много. Надеваю чёрное бельё и чёрное платье миди с вырезом, от вида которого Йоце однажды сидел с открытым ртом. Ещё двадцать минут уходит на макияж, который мне хочется назвать «я даже не старалась».

Я: Йоце, прости-прости-прости, я заработалась, опаздываю!

Он не отвечает.

В прихожей я беру сигарету в рот, щёлкаю зажигалкой и останавливаюсь. Кладу сигарету обратно на комод.

Сегодня от меня должно пахнуть не дымом, а будущим.

Перед зеркалом я ещё раз пробую улыбку, лёгкую, простую и живую.

Зеркало не впечатлено.

* * *

Йоце уже сидит в углу у окна, подальше от всех, легко и непринуждённо разговаривая с официантом. Он всегда приходит первым. В день нашего знакомства тоже пришёл первым и занял мой столик.

Тогда был май, книжное кафе «Букмаркер» в Дорчоле, воскресенье и почти никого из посетителей. Я читала книгу про женщин, которые постоянно чувствовали себя незаметными. Он сел за соседний столик с ноутбуком и через пять минут хмыкнул.

— Прости, — сказал он. — Читаю статью про леди, которая шесть лет встречалась по переписке с мужчиной и ни разу его не видела. Это так нелепо, что даже жутко.

Я ответила, не поднимая глаз, что может именно такие отношения ей и были нужны. Он спросил про мою книгу. Я сказала, что она про женщин, которых не замечали.

— А ты себя часто так чувствуешь? — спросил он.

— Постоянно, — ответила я раньше, чем успела решить, стоит ли.

Мы проговорили три часа обо всём на свете. Потом он нашёл под моим стулом пропуск, который я уронила, и написал мне через два дня: «Может, это судьба?» Дальше были свидания, ночёвки у меня и Ива. Ива, с которой он прожил три года и расстался за месяц до встречи с «Букмаркере». Ива, которая рисует пейзажи на маленьких холстах. Ива, с которой он чувствовал себя «как с пожаром, который невозможно потушить».

— А с тобой как в штиль, — сказал он мне однажды. Это был комплимент. Я ещё неделю мысленно крутила его, пока не вспомнила, что в штиль корабли никуда не плывут.

— Анна! — Йоце встаёт, отодвигает мне стул, целует в щёку. — Я думал, ты не придёшь.

На круглых часах над баром 18:32.

— Я писала, что опаздываю. Ты не видел?

— Телефон дома забыл. — Он улыбается, и глаза у него становятся ещё голубее, хотя я считала, что дальше некуда. — Я заказал нам гноччи. Ты же не против?

— Ничуть! Спасибо.

Он уходит в туалет и возвращается с влажными волосами на висках. Потом садится и пододвигает ко мне бокал.

— Выпьем за вечер?

— За чудесный вечер.

Вино тёплое и терпкое. Йоце рассказывает про клиента, который в третий раз меняет структуру отдела, про пробку на Бранковом мосту, про то, что в его спортзале наконец починили сауну. Я киваю. Я умею кивать так, что человек чувствует себя самым интересным в мире. Это у меня с детства.

Потом он берёт салфетку.

Йоце никогда ничего не мнёт. У него рубашки без единой складки, в машине нет ни одного фантика или соринки. А сейчас он складывает салфетку пополам, потом ещё раз, потом отрывает уголок.

— Ты хотел поговорить, — напоминаю я и ставлю подбородок на сплетённые пальцы, изо всех сил стараясь выглядеть лёгкой и спокойной.

— Да.

Он отрывает второй уголок.

— Анна, я долго думал. Ты несколько раз говорила, что хочешь жить вместе.

У меня опускаются плечи. Я даже не знала, что держала их поднятыми.

Созрел.

— И я понял, почему не готов. Я говорил, что после Ивы мне нужно время. Это правда. Но есть ещё кое-что.

Он кладёт обрывки салфетки на скатерть ровной стопкой. Даже это у него получается аккуратно.

— Я ни разу не говорил, что люблю тебя.

— Не говорил, — соглашаюсь я.

— Я тебя люблю. — Он берёт мои руки в свои, тёплые. — Как друга. Как человека, с которым очень хорошо разговаривать. Но не как девушку. Прости. Мне кажется, я всё ещё…

Он не договаривает, и я ему за это почти благодарна.

— Нам надо расстаться, Анна.

Официант ставит перед нами две тарелки. Гноччи с моцареллой и лепестками базилика, капля масла по краю. Йоце не отпускает мои руки, и официант, отступая, задевает бедром соседний стул. Стул протяжно скрипит.

— Знаешь, что самое странное? — Йоце смотрит на мои пальцы, а не на меня. — За семь месяцев ты ни разу со мной не поспорила. Ни разу. Я приходил поздно, ты говорила «ничего страшного». Я рассказывал про Иву, ты говорила «я понимаю». Ты всегда говоришь то, что я хочу услышать. Я так и не узнал, чего хочешь ты.

Я могла бы сказать: «Тебя». Или: «Чтобы ты хоть раз позвал меня к себе». Или: «Чтобы ты не рассказывал мне про Иву по два часа».

— Я понимаю, — говорю я.

Это именно то, что он хочет услышать. У него разглаживаются морщинки на лбу.

Я вынимаю руки из его рук, беру вилку и режу гноччи пополам. Тесто мягкое, сыр тянется ниткой. Я кладу кусок в рот и жую.

Невозможно вкусные, как всегда.

— Анна? — Йоце наклоняется ко мне. — Ты… в порядке?

— Конечно.

Он ждёт чего-то ещё. Наверное, слёз, вылитого вина в лицо, хоть чего-нибудь, что потом можно будет рассказать. Я съедаю второй кусок, потом третий. Я не голодна, просто если я остановлюсь, придётся что-то делать со своим лицом.

Йоце говорит, что я замечательная. Что я обязательно встречу человека, который меня оценит. Что он очень хочет остаться друзьями, потому что такие разговоры, как со мной, бывают только со мной. Я киваю в нужных местах.

Он платит. Подаёт мне пальто, держит снизу, чтобы я попала в рукава с первого раза. Мы говорим друг другу «береги себя» одновременно и оба делаем вид, что это смешно.

Зонт я забываю у стойки. Вспоминаю о нём через квартал и не возвращаюсь.

Дождь со снегом липнет к ресницам. Приложение такси не реагирует на мои пальцы: экран не чувствует холодную кожу.

Даже телефон тебя игнорирует.

Я иду к остановке.

В автобусе пахнет мокрой шерстью и чьими-то приторно-сладкими духами. Мужчина в куртке с поднятым воротником прижимается ко мне плечом на каждом повороте. Ближе, чем Йоце за последний месяц.

Телефон вибрирует.

Сара: НУ???? Близнецы спят, а я всё ещё нет. Вы поговорили?

Я печатаю: «Поговорили». Стираю. Печатаю: «Всё хорошо». Стираю. Убираю телефон в карман и смотрю, как в чёрном стекле отражается девушка в красивом платье под мокрым пальто. Мама сегодня утром угадала. Мама всегда угадывает плохое и никогда хорошее. Это, наверное, тоже талант.

Дома я не включаю свет. Сигарета ждёт меня на комоде — маленький белый памятник будущему, которого не будет. Я выкуриваю её в прихожей, не снимая пальто. С волос капает на пол.

Когда я тушу её о блюдце для ключей, телефон в кармане вибрирует снова.

Это не Сара. На экране красное сердечко — иконка приложения знакомств, которое я поставила год назад «на всякий случай» и так и не удалила, потому что в мае появился Йоце и удалять стало незачем.

«У вас новое сообщение».

Ален, 29: Привет. На третьей фотографии ты смеёшься и закрываешь рот ладонью. Так смеются девушки, которым…

Превью обрывается.

Я отнимаю руку от лица. Я даже не заметила, что снова прикрыла рот.

Чтобы узнать подробности, нужно открыть чат. Я кладу телефон экраном вниз на комод и иду смывать макияж, который давно потёк сам.

Каким девушкам?

Глава 2. Тетрадь

Февраль 2011 года

Привет, дневник!

Я не знаю, как правильно начинать дневники. Драгана сказала, что можно начать с «привет», потому что с тетрадью тоже надо здороваться, она не виновата, что я её завела. Драгана — это психолог. У неё кресло такое мягкое, что в нём проваливаешься до локтей, и ещё она пахнет печеньем. Я сначала думала, что психологи бывают только в кино.

К психологу меня отвели из-за Петровича.

Петровича вообще-то зовут Лука. Петровичем я его зову, потому что у него лоб блестит, как у дяденьки, и он всё время говорит «ну-ну» с таким лицом, будто уже пенсионер. Он сидит со мной за одной партой с сентября. Я просила пересадить. Меня не пересадили.

Сегодня наставница Милена (между собой мы зовём её просто Йованович) раздавала контрольные по дробям. Она всегда читает оценки вслух, всему классу, как будто это прогноз погоды. «Пятёрка. Четвёрка. Пятёрка». А потом: «Милованович — двойка». И все поворачиваются. Мне хотелось залезть под парту и сидеть там, пока не вырасту.

Я правда учила дроби. Дома всё понятно, а на контрольной цифры начинают меняться местами, как будто кто-то их нарочно перемешивает, пока я не смотрю.

А Петрович наклонился ко мне, совсем близко, и сказал:

— Тупая. Опять ничего не поняла?

И у меня в груди стало горячо-горячо. Мама говорит, что это изжога. Это не изжога.

Я взяла карандаш и ткнула. Не знаю куда. Наверное, в него. Петрович дёрнулся, и карандаш воткнулся в парту и сломался пополам. Прямо встал в дерево, как флажок.

Все молчали. Даже Алекс смотрела на меня так, будто я сейчас всех съем. А я никого не хотела есть. Я хотела, чтобы он замолчал.

Йованович отвела меня к Драгане. Драгана спрашивала, как дома, дружу ли я с кем-нибудь и нет ли у меня секрета, который я никому не рассказывала. Я рассказала, что разбила мамину орхидею и сказала, что это кошка. Кошки у нас нет. Драгана что-то записала в блокнот с кожаной обложкой. Наверное, «врёт про кошку».

Про дом я сказала «нормально». Это правда. Дома нормально, когда папа на работе.

Потом она отправила меня домой отдыхать, хотя я не устала. Прошёл только первый урок.

Дома я услышала, что родители всё знают. В гостиной папа включил новости погромче, а мама гладила постельное бельё, утюг шипел. Если бы они не знали, папа бы крикнул из комнаты «О, явилась» или «Анна, это ты?». А тут тишина. У меня есть одна суперспособность: я умею слушать дом. По тому, как поворачивается ключ в замке, я всегда знаю, кто пришёл домой и злой он или нет. По папиным шагам умею считать, сколько у меня есть секунд, чтобы сделать вид, что я делаю уроки.

Я пошла мыть руки.

— Анна. Можешь не прятаться.

Папа стоял в дверях ванной. Он большой, поэтому, когда он стоит в дверях, двери совсем не видно.

— Что за цирк ты устроила? Полетела с карандашом на мальчишку?! Ты совсем с ума сошла?!

Я сказала, что Лука обозвал меня тупой.

— А он разве не прав? — Папа взял меня за воротник блузки, не больно, просто чтобы я не отворачивалась. — Сколько можно двойки домой таскать? У тебя голова или валенок?

Он долго говорил. Я не слушала. Когда папа кричит, я смотрю в одну точку. В этот раз я смотрела на затяжку возле пуговицы на его домашнем свитере. Как она получилась? Зацепился, наверное, за гвоздь какой-нибудь.

— Ты поняла?

— Да.

— Повтори, что я сказал.

Я молчала. Затяжка была похожа на маленькую петлю.

— Ты глухая? Повтори. Что. Я. Сказал.

— Я забыла.

— Видно, правда тупая.

Он отпустил воротник и отодвинул меня в сторону, как стул, который мешает пройти. Я поскользнулась на мокром полу и упала. Не больно. Только копчику слегка.

Мама всё это время стояла у окна в гостиной. Она смотрела на улицу и держала себя за локти. Я позвала её «мама?», совсем тихо. Она прошла мимо меня на кухню и в дверях сказала:

— Так нельзя, Анна. Ты нас подводишь.

Сегодня третий день, как мама со мной не разговаривает. Только зовёт иногда «иди ужинать». Я помыла за собой тарелку сразу, расставила игрушки по цвету и сложила тетради в рюкзак ровно-ровно, уголок к уголку. Она не заметила. Или заметила и ничего не сказала, не знаю, что хуже.

А папа, наоборот, добрый. Вчера сел рядом, когда я складывала журавлика по схеме из журнала. У меня не получалось сложить углы ровно. Он взял листок, сделал три движения, и журавлик стал журавликом.

— Вот так, — сказал он. — Не спеши, у тебя всё получится.

И погладил меня по голове. Рука у него была горячая и пахла резиной.

Я поставила журавлика на полку. Я не знаю, какой папа настоящий: который кричит на меня или который помогает мастерить журавлика. Наверное, оба. Драгане я это не скажу.

Драгана сказала, если некому рассказать, можно рассказать тетради. Тетрадь никому не передаст и не будет ругаться.

Я рассказала.

Она молчит.

Было бы здорово, если бы она хоть иногда отвечала.

Глава 3. Был почти уверен

8 января 2025 года

На четвёртый день я понимаю, что сегодня среда, только потому что за стеной у соседей включается пылесос. Соседка пылесосит по средам и субботам. Это единственное, что в моей жизни работает по расписанию.

Бутылка красного вина, которую мы с Йоце купили на Новый год, кончилась в первую ночь. Я открыла её зубами, потому что штопор лежал в ящике, а до ящика надо было встать с пола. Вторую я купила в киоске внизу, выйдя в пижамных штанах под пальто. Продавец, у которого я восемь месяцев беру сигареты и ни разу не взяла ничего другого, посмотрел на бутылку, потом на меня и положил в пакет бесплатную жвачку. До сих пор не знаю, жалость это была или намёк.

Фотографии я порвала во вторую ночь. Мы на Дунае, солнце в спину. Мы на Калемегдане, он целует меня в висок, а я зажмурилась. Полароид со дня рождения его друга, где Йоце смотрит не в камеру, а куда-то влево. Тогда я решила, что он смотрит на торт. Сейчас мне интересно, кто стоял слева.

Ни одна фотография не рвалась красиво. Полароиды вообще не рвутся, они гнутся, так что в итоге я просто сложила их пополам лицами внутрь. Всё вместе лежит в коробке из-под обуви под кроватью. У меня не хватило сил ни выбросить их, ни разрезать ножницами. Даже на это меня хватило только наполовину.

Телефон я положила под подушку на диване, чтобы не видеть. Сара звонила четыре раза. Мама один раз в субботу. Йоце ни разу.

Ты ждала, что позвонит. Признайся.

Я не признаюсь. Я иду в душ, потому что от меня пахнет вином, подушкой и рвотой. А в шесть у меня созвон с Марко, и его, в отличие от зеркала, впечатлить можно.

Марко появляется на экране в чёрной футболке, рыжий и взлохмаченный, как всегда после совещания. За его спиной белая стена стокгольмского офиса и кусок окна, в котором в шесть вечера уже глухая ночь.

— Ты жива! — говорит он. — Я начал составлять некролог. Пока есть только первая строчка: «Она так и не ответила на мем про ежа».

— Мем про ежа был плохой.

— Эй! Он был гениальный. Ты просто ещё не доросла до ежа.

Я смеюсь. Ладонь сама поднимается ко рту, и я опускаю её на колени. Никто меня тут не видит, кроме Марко, а он видел меня в три ночи перед дедлайном с маской из пищевой плёнки на лице.

Мы работали в одном агентстве три года. Он был первый, кто позвал меня обедать с остальными, и представил всем как «наше секретное оружие по части слов». Он был тем человеком, который на любой пожар говорил: «Подумай, можешь ли ты на это повлиять. Если нет, забей и успокойся». Год назад его позвали в Стокгольм. Марко уехал, а я осталась в Белграде тревожиться одна.

Он рассказывает про запуск продукта, про шведов, которые на совещаниях молчат, про то, что темнеет у них в три. Я спрашиваю про отпуск. Он говорит, что отпуск — это миф, как лох-несское чудовище. Я киваю, шучу, задаю вопросы. Я хороший собеседник. Я очень хороший собеседник.

Рассказать про Йоце я не могу. Я пробую фразу в голове: «Меня бросили между первым и вторым бокалом». Она звучит смешно. Если я скажу её вслух, Марко засмеётся, а потом перестанет смеяться и посмотрит на меня тем взглядом, которым смотрят на человека, которого надо спасать. Я не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу, чтобы со мной пили кофе.

— Ты в порядке? — спрашивает он посреди истории про нового клиента.

Он даже не меняет интонацию. Просто вставляет вопрос между двумя фразами.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Ты несколько раз поправила волосы. Раньше ты так делала, когда врала заказчику.

— Я не врала заказчику, а сглаживала углы.

— Как хочешь. — Он смотрит прямо в камеру. Потом, видимо, решает, что я сама расскажу, если захочу, и переходит к другой теме. — Слушай, я тут кое-что сделал. Ты только не смейся.

— Обещаю.

— Я скачал приложение для знакомств.

Я смеюсь.

— Ты обещала!

— Прости. Прости. Просто ты… Ты, который знакомится с барменами, таксистами и одной бабушкой в очереди на почте. Тебе нужно приложение?

— Мне нужно время, — отвечает он, глядя куда-то в потолок. — Здесь никто ни с кем не знакомится вживую. Короче, я там пару вечеров повисел. Мне попалась одна девушка, работает архитектором.

— Ну естественно! — снова смеюсь я. — Кем же ещё работать шведке? И она обязательно блондинка. Собака у неё есть?

— Есть. Шпиц.

— Марко, тебе попалась не девушка, а рекламный буклет Стокгольма.

Он хохочет, потом его кто-то зовёт из-за кадра, он машет рукой и говорит, что ему надо бежать.

— Созвонимся в выходные? Расскажу, как прошло. И ты мне расскажешь.

— Что?

— Почему ты мне врёшь.

Меня выкидывает из звонка раньше, чем я успеваю придумать ответ.

Я долго сижу перед ноутбуком. Потом открываю чат и пишу Марко.

Я: Прости, что смеялась. Надеюсь, у тебя всё получится. Ты заслуживаешь самой лучшей девушки.

Это то, что сказала бы хорошая подруга. Я не знаю, хорошая ли я подруга. Я знаю, как звучит хорошая подруга.

Клиентка из Нови-Сада прислала новые правки. На этот раз всё капслоком: «ЕЩЁ ТЕПЛЕЕ!!! ЛЮДИ ДОЛЖНЫ ПЛАКАТЬ».

Её компания продаёт матрасы.

Я пишу в документе: «Мы знаем, каково это — лежать без сна и думать, что утро никогда не наступит». Перечитываю. Добавляю: «Утром будет легче». Убираю. Эту фразу я уже как-то писала.

Год назад я работала над платформой «Рядом». Нас было восемь человек в двух комнатах над пекарней на Цетиньской. Там вечно пахло подгоревшим кофе из автомата и хрустели механические клавиатуры. Мы занимались разработкой сервиса поддержки для одиноких: человек пишет в чат в три часа ночи, ему отвечают. Сразу и без очереди. Моя работа была в том, чтобы дежурным никогда не приходилось подбирать слова. Я писала им скрипты заранее.

У меня была таблица в гугл-документе на тысячу двести строк. Слева стояло то, что пишет человек. Справа то, что ему ответят.

Пользователь пишет о смерти близкого. Ответ: «Мне очень жаль это слышать. Хочешь, вспомним о нём что-нибудь хорошее?»

Пользователь пишет, что никому не нужен. Ответ: «Ты свет. Даже если сейчас ты этого не видишь».

Пользователь пишет ночью, что ему страшно и он не может уснуть. Ответ: «Я здесь. Ты не одна. Утром будет легче. Обещаю».

Пользователь просит помочь, но не говорит, с чем. Ответ: «Я просто побуду рядом. Можешь ничего не объяснять».

Я писала их быстро, по сорок в час. Мне не нужно было изучать «целевую аудиторию», как говорил Душан, наш продакт с энергией пятилетки после куска торта. Мне нужно было просто вспомнить, чего мне самой никто никогда не говорил.

— Анна, ты гений! — крикнул Душан, когда прочитал первую сотню. — Ты пишешь таким добрым, вселяющим надежду голосом, что я сам тебе поверил. Людям нужен именно такой.

В январе мы тестировали новые сценарии. Я сидела в переговорной с Душаном и Стефаном, главным разработчиком, который никогда не улыбался и пах древесным одеколоном, и играла роль пользовательницы.

— Как назовём тестовую? — спросил Стефан, не отрывая глаз от монитора.

— Магдалена, — ответила я.

Не знаю, почему. Имя выскочило само, как кукушка из часов. Стефан набрал его.

Я написала в окно чата: «Моя бабушка умерла сегодня. Мне страшно. Я не знаю, что делать».

Ответ пришёл через восемь секунд.

«Мне очень жаль это слышать. Я здесь. Ты не одна. Хочешь, вспомним о ней что-нибудь хорошее?»

Мои слова. Я написала их за соседним столом, держась за кружку с остывшим латте. Но всё равно в груди стало тепло, будто кто-то положил тёплую ладонь мне на грудь.

— Работает? — спросил Душан.

— Ещё как, — прошептала я.

Через три недели я уволилась. В заявлении написала «выгорание». На самом деле я просто больше не могла каждый день писать то, чего мне самой не хватало, и отдавать это незнакомым людям.

Я закрываю документ с матрасами. Для матрасов «утром будет легче» звучит слишком хорошо.

* * *

В половине двенадцатого я достаю телефон из-под подушки.

Двадцать три уведомления. Сара: «Ты где???», «Анна», «Я начинаю думать, что он тебя похитил», «если похитил, моргни два раза». Мама: «Перезвони». Банк. Распродажа. Марко: смайлик с поклоном под моим «ты этого заслуживаешь».

И красное сердечко, которое я не открывала четыре дня.

Ален, 29: Привет. На третьей фотографии ты смеёшься и закрываешь рот ладонью. Так смеются девушки, которым в детстве говорили не шуметь.

Я сажусь на диване выпрямив спину.

У меня в профиле шесть фотографий. Третью сделала Сара на дне рождения близнецов, когда Лазар попытался накормить меня тортом с ложки, но промахнулся и попал в ухо. Я хохочу, прижав ладонь ко рту. Я никогда не замечала, что смеюсь так. Я точно никогда не думала, почему.

Под первым сообщением второе, вчерашнее.

Ален: Если ты пропустила моё сообщение, ничего страшного. Просто решил написать ещё раз. Вдруг мы успеем познакомиться, пока зима не кончилась :)

Профиль у него короткий. Ему двадцать девять лет, живёт в Белграде. в о себе указано: «Люблю кофе по утрам, дождь по вечерам и разговоры, которые не заканчиваются на „спокойной ночи“. Замечаю мелочи». Фотография всего одна: мужчина в тёмном пальто за столиком уличного кафе, воротник поднят, светлый шарф, кружка в руках. На подбородке щетина, серо-зелёные глаза с тёмным ободком слегка улыбаются. Он смотрит не в камеру, а чуть мимо, как будто смотрит на того, кто держит телефон.

Одна фотография. Ни одной с друзьями. Классика.

Я: Привет. Извини, что не ответила раньше. Забегалась.

Забегалась, как же. Ты четыре дня пролежала на полу.

Ответ приходит раньше, чем я успеваю положить телефон.

Ален: Рад, что ты всё-таки ответила.

Я: Звучит так, будто ты не сомневался.

Ален: Был почти уверен.

Я: Почему?

Ален: Ты не похожа на человека, который не любит разговоры. Просто, наверное, нужно время, чтобы захотелось их начать.

Я перечитываю.

Красиво. Таких красивых в приложении половина. Вторая половина сразу присылает фото без трусов.

Я: Ты всем пишешь про ладонь у рта?

Ален: Нет. Только тем, у кого она там есть.

Я: Что же ты ещё заметил? По шести фотографиям.

Ален: На всех шести ты стоишь с краю. Даже на той, где ты одна.

Я открываю свой профиль и листаю фотографии. На первой я стою на набережной у самого края кадра, а всё остальное занимает небо и набережная. На второй я прижалась к кирпичной стене в «Букмаркере», и стены в кадре больше, чем меня. Пятая — селфи, и даже на нём я умудрилась забиться в угол.

Я никогда этого не замечала.

Я: Это могло быть случайно.

Ален: Могло. Но, Анна, шесть раз?

Я смеюсь вслух, подняв ладонь опять ко рту.

Я опускаю руку.

Я: Ладно. Твоя очередь. Почему у тебя одна фотография?

Три точки появляются и исчезают. Появляются снова.

Ален: Потому что на остальных я тоже стою с краю. Решил не палиться.

Я: Это нечестно! Это моя фишка.

Ален: Тогда давай договоримся. Каждый раз, когда я угадаю что-то про тебя, ты угадываешь что-то про меня.

Я: А если не угадаю?

Ален: Тогда я расскажу сам.

Пылесос за стеной давно затих. Соседка легла спать. Внизу парень с пьяной нежностью уговаривает девушку сесть в такси. Я сижу на диване в мокром полотенце на голове и печатаю незнакомому человеку, что он, наверное, левша, потому что держит кружку левой рукой. Он пишет, что левша только для фото с кружкой. Я пишу, что так не бывает. Он пишет, что я ещё многого о нём не знаю.

Без пятнадцати два я пишу «спокойной ночи».

Ален: Спокойной ночи, Анна.

Я смотрю на своё имя. Я не помню, чтобы его называла. Потом вспоминаю, что оно крупно написано в профиле, над всеми шестью фотографиями.

Я ставлю телефон на зарядку и ложусь спать.

Глава 4. Та, которая осталась

Апрель 2011 года

Привет, дневник!

Сегодня на истории было страшно и красиво одновременно. Так бывает только в кино и на истории у наставника Горана. Между собой мы зовём его Станич.

Станич рассказывал про Иисуса. Обычно он рассказывает про Рим и машет руками, дирижирует невидимым оркестром, и все под него спят. Сегодня же он говорил тихо, даже Петрович перестал стучать ластиком по парте.

Когда Иисуса распяли, все разбежались. Даже те, кто клялся, что пойдёт за ним до конца. А одна женщина не убежала. Её звали Мария Магдалина. Она стояла у креста, когда небо стало чёрным посреди дня, когда солдаты смеялись и делили между собой одежду Иисуса. Она стояла до самого конца.

А потом, через три дня, рано утром она пришла к пещере, где его похоронили. А камень был отодвинут, и внутри никого. И она заплакала. И тогда кто-то позвал её по имени. И это был он.

— Она увидела его первой, — сказал Станич. — Не апостолы. Мария Магдалина. Потому что она осталась, когда все ушли.

Я записала это на последней странице тетради: «Она осталась, когда все ушли». Потом подумала, что это, наверное, самое большое чудо на свете. Не воскреснуть, а чтобы кто-то остался рядом. И чтобы тебя позвали по имени первой.

Я подумала об этом и посмотрела налево, где сидела Алекс. Я всегда смотрю на Алекс, когда думаю о чём-то хорошем. Но Алекс там не было. Её пересадили к Иване ещё в понедельник, а я об этом забыла.

На месте Алекс сидела девочка.

У неё были тёмные-тёмные и длинные-длинные волосы, собранные в два хвоста. Глаза у неё то ли голубые, то ли серые, то ли всё вместе. Улыбается девочка медленно, как будто сначала думает, стоит ли. Она улыбнулась мне. Я ей тоже.

Новенькая. Про неё говорили, что переведут из другой школы.

Станич в конце урока взял журнал, чтобы отметить, кого нет. Он всегда строгим голосом читает фамилии. «Милованович?» «Здесь». «Николич?» «Здесь». А потом остановился, посмотрел в журнал, поднял взгляд на нас, сказал:

— Новенькая… здесь?

И не сказал, как её зовут. Наверное, ещё не успели вписать.

Она подняла руку. Он кивнул и стал зачитывать дальше.

Я решила, что после английского подойду и скажу: «Привет, я Анна, я тоже когда-то была новенькой». Это неправда, я в этой школе с первого класса. Но звучит хорошо.

На английском нас поставили в пары. Я опять была с Петровичем, а она с кем-то с задней парты. После звонка наставница по английскому меня попросила остаться. Она спросила, сама ли я писала сочинение «Как я провожу свободное время». Сказала, оно «слишком хорошее для пятого класса». Я сказала, что сама. Она посмотрела на меня так, будто я что-то украла. Я ничего не крала. Я просто много читаю, когда дома надо тихо сидеть.

Когда я вышла, новенькой уже не было. Я её только в двери увидела. Она обернулась и снова мне улыбнулась.

Дома мама ждала меня в прихожей, одетая в куртку.

— Дочь, переодевайся. Пойдём в торговый центр.

Я подумала, что это наказание за что-то. Но у мамы глаза были весёлые, как у Сейлор Мун перед превращением.

Мы шли пешком, мама смеялась над моими историями про Петровича. Я рассказала ей про Магдалину, и мама сказала: «Ой, да это всё сказки», — но слушала до конца.

Мне купили две блузки, белую и голубую, потому что чёрную я ношу постоянно, «как будто у нас траур». А потом мама остановилась у прилавка с заколками и взяла одну. Это была голубая бабочка, с блёстками. Если повертеть её на свету, по крыльям бегут маленькие искры.

— Будем носить по очереди, — сказала мама. — Неделю ты, неделю я. Чтобы помнить, что мы похожи.

Мы с мамой не похожи. У неё светлые волосы и серые глаза, а я вся в папу, тёмная. Но я сказала «давай» так быстро, что чуть не подавилась слюной.

Мама рассказала, как приехала сюда из России, когда ей было двадцать два. Как у неё дома зимой щёки становились красными, как яблоки, а тут фрукты круглый год. Как папа приходил к ней в магазин каждый день, даже если ему нужно было только молоко, и говорил по-русски хуже, чем я по-английски сейчас. Как она плакала, когда собирала чемодан.

— А зачем тогда поехала? — спросила я.

— Подумала, если не попробую, всю жизнь буду жалеть. — Мама поправила мне бабочку в волосах. — Потом привыкла. А потом и ты родилась.

Дома мы жарили котлеты и смотрели «Кухню». Мама обняла меня на смешном месте. Я сидела и не шевелилась, чтобы она не убрала руку.

В девять хлопнула дверь. Папа пришёл. Он громко сказал «ну, что тут у нас», мама встала и пошла ставить чайник. Я ушла к себе. Бабочку я положила на подушку рядом.

* * *

Сегодня я её узнала. Новенькую!

Я стояла у шкафчиков на большой перемене, ковыряла краску на дверце, потому что не знала, куда деть руки. А она стояла у окна, прижимала к груди тетради, чтобы не убежали, и смотрела во двор. Солнце падало ей на волосы, и они были почти рыжие.

Я подошла. Ноги были как из ваты. Я сказала «привет» так тихо, что сама почти не услышала.

Она обернулась.

— Привет! Ты Анна, да?

— Откуда ты знаешь?

— Тебя же вчера оставили после английского. Учительница сказала «Анна, stay». — Она улыбнулась своей медленной улыбкой. — Я Магдалена. Можно просто Мэги.

Магдалена!

Я чуть не уронила рюкзак. Как Мария Магдалина, только буква другая. Вчера Станич, сегодня она. Такое не бывает просто так. Мама сказала бы, что бывает. Но мама не всё знает.

— Ты откуда?

— Из Палича. Там у нашего дома было озеро. Вечером пахнет водой и мокрой травой.

— А тут пахнет мелом и столовкой, — сказала я.

Она засмеялась. И я засмеялась, закрыв рот ладонью, потому что папа говорил, что я смеюсь громко. Она взяла мою руку и опустила вниз.

— Зачем ты прячешься? — спросила она. — Смешно же.

Я не знала, что ответить.

— А что тут вкусного в столовке? — спросила она.

— Пончики. Но надо прийти первой. Потом остаются только крошки.

— Покажешь, как быть первой?

Прозвенел звонок. Она пошла в класс и не обернулась. Я поняла, что она не оборачивается, потому что знает, что я иду следом.

Мэги.

Та, которая осталась, когда все ушли.