Ни капли сожалений

Глава 1

Пробило полночь. Февральская прохлада проступала сквозь бетонные стены хрущёвского холодильника. Сводит лёгкими судорогами тело, и тяжёлыми — душу.

Вчера, в одиннадцатом часу вечера, когда не ожидаешь уже ни гостей, ни прочих потрясений буднего дня, я готовился ко сну. Я скинул с себя одежду, приготовил постель; я сел на кровать, стал думать и обо всём, и ни о чём. Сегодня я писал что-то в своём дневнике: это помогает мне снять напряжение, однако мысли текут живейшим ручейком ещё долго, и не дают мне заснуть. И даже не это дало повод моим беспокойствам.

Звенел звонок. Сам по себе тихий звук ночью кажется колокольным звоном прямо над ухом. Я встал и снова оделся. Пошёл к двери. Месяц никто не навещал. Пришёл старый знакомый. Я отворил дверь и молча пустил его через порог.

— Угораздило же тебя заявиться ночью в такое место.

Я застал его без лица, и даже не от алкоголя или другой мутной дряни. Кажись, слегка подвыпил. Не знал я его таким.

— Хотя, даже рад, что меня навестили. Как никак, от одиночества крыша едет. — в эти слова я вложил свой цинизм. Мне претит его мирская жизнь, но ради его же блага и позволил ему пройти.

Он продолжал молча раздеваться. Я же прошёл на кухню. Вскоре, Всеволод пришёл за мной, уселся. Я достал бутылку вина, ибо знал, что он будет изливать душу. Вино хоть развяжет ему язык. Всеволод махнул рукой. Теперь я окончательно ничего не понимал.

— А ты помнишь, когда ты перевёлся к нам из другого класса? Мы с тобой поначалу вовсе не ладили: тебя явно тошнило от того, что для меня — ценно. Вскоре ты оказал на меня впечатление, будто бы ты то дышал мне в затылок, то вовсе склонялся надо мной как тысячелетнее дерево.

— Да я тебя терпеть не мог, да и сейчас на дух не переношу. — сдерзил я на его реплику. Всё же редко он такое выдавал, а по сему сделал это не злонамеренно.

— Я видел тебя человеком явно просвещённым. Настолько, что мне совсем не хватило ума сойти раньше с этой иглы.

— Так тебе надоела твоя светская жизнь? — решил я уточнить своё предположение.

— В последнее время. — Всеволод склонил голову над столом.

— Я видел тебя по уши в грехах твоего «золотого» положения. Мне настолько претила твоя природа, и настолько восхищал твой интерес к моей жизни, что решил развернуть тебя на нужный путь, научить чему-то, направить к свету. Тут уточню: всё же другом стал, а не учителем, как того и хотел.

— Учитель из тебя отменный. О многом наслышан от своих младших братьев и сестёр, и от более старшего поколения. Может, ты и меня окончательно вытащишь из пропасти.

— Не вытащу. — Я ответил спокойно и безразлично, как и стоит говорить правду. — Я ведь только и делал, что ругал и осмеивал твой образ жизни, твой образ мышления: настолько ты был простодушным. Раз ты просил от меня направления, то я отказать не мог: тогда я видел в тебе серьёзную готовность пересмотреть всё с самого своего рождения. Увы, надо было тебя предупреждать.

Вскипел чайник. Я налил нам обоим горячего чаю. Всеволод взял сахар, а потом бездушно стал размешивать его в чашке. Движение его руки было настолько вялым, насколько не кружатся так вяло балерины в глубокой депрессии. Мы сидели с ним молча минут пять. Мой чай немного остыл, и я принялся в размеренном темпе его попивать ещё минут десять. Я сделал последний глоток уже холодного чая, отчего мои зубы легонько скрежетали. Мой товарищ не уснул: он продолжал вертеть чайную ложку во всех возможных плоскостях.

Флегматичная тишина успела смениться напряжённой. Этот человек убил все мои мысли своими «страданиями». В его нынешнем положении я видел его бесповоротно обречённым. Обстановку можно было разрядить, проронив хоть единое бессмысленное слово. А что говорить? На ум ничего не приходило нам обоим ещё минут пять. Я стал зевать, то ли от усталости, то ли от холода, что сковывал обездвиженное тело. Вдруг, Всеволод обратил свой взор на потолок вертикально вверх, затем повернул голову влево, на люстру.

— Действительно. Помощи мне уже со стороны не ожидать. — успокоенным голосом с улыбкой на лице он оживил наш диалог. Я понял: мы вряд ли разойдёмся раньше, чем через час. Всеволод подлинно был живее всех живых.

— Сейчас ты хочешь изменить всё: обрубить на корню такую дрянную жизнь. — мне вдруг захотелось его наставить. Тогда, это будет моим последним наставлением. — Сейчас ты — мальчишка. Ты храбришься изменить свою жизнь. Вот именно, что лишь храбришься. Тебе стоит наконец-то возмужать, ощутить ответственность за свои слова. Твоё желание должно стать обещанием, обещание приложить к этому усилие — клятвой. — Я сказал это, совершенно не подумав над тем, что стоило сказать, и всё же я был явно прав.

По щеке Всеволода прокатилась слеза. Он улыбчиво склонил голову. Теперь слёзы, минуя щёки, растворялись в ледяном чае. Не прошло и минуты. Он вытер глаза об рукав и поднял голову.

Мне совсем лень продолжать этот рассказ. Мы с ним никогда ещё так оживлённо не ворошили прошлое с улыбкой и без сожалений. Упрекали друг друга, восхищались друг другом, пока за окном не ударил ливень.

— Может, тебе уже стоит идти домой? — на часах была половина двенадцатого, и я был изнеможён от такой беседы. — До дому доберёшься?

— Доберусь. — ответил мой товарищ радостно. Видимо, он ещё был при силах.

Мы пошли в прихожую. Всеволод оделся за полминуты.

— Я вот уже с середины января не выпивал ни грамму, блуда с женщинами не имел. Я тут ещё читал одну книжку, Библией называется. И тут даже небольшую повесть написал, по мотивам своей короткой жизни.

— Обижаешь. — ответил я. — Библия — не какая то там книжка. Это, наверное, вместо стольких лет, что я тебя попрекал.

Всеволод протянул мне тетрадку, листов в двенадцать.

— Вот, прочитаешь на досуге. Если, конечно, тебе действительно на меня не наплевать. До скорой встречи.

Он выскочил из прихожей на лестничную клетку и побежал вниз по лестнице с третьего этажа. Я закрыл за ним дверь, прошёл в спальню, упал прямо в одежде, раскрыл тетрадку и принялся за чтение.

«...И всё же, не искупиться мне перед теми, пред кем согрешил. Не сделать девственницами мне тех женщин, которых познал.

Я исповедовался в церкви. Похоже что, единственный раз в своей жизни, что в вечности есть ничто.»

— Да что, чёрт возьми, происходит!— вполголоса воскликнул.— Скажи уже, что это всё розыгрыш.

Без десяти двенадцать. Меня осенили слова «по мотивам своей короткой жизни», что он сказал мне, прежде чем уйти. Когда он успел отмерить свою собственную жизнь? Я немного насторожился. В голове кружило дурное предзнаменование.

На часах без пяти двенадцать. За окном гудели сирены. Я весь испуганный выбежал на балкон, что выходил на дорогу. На дороге лежал окровавленный труп, изогнутый словно ломкая старая спичка. Мой глаз был орлиным: этим трупом стал мой товарищ — Всеволод Золотарёв, не дожил и пары месяцев до своего двадцатичетырёхлетия. Я спокойно покинул балкон, упал на кровать.

Я лежал с открытыми глазами без единой мысли. Как бы ты не принимал смерти друга, мысли всегда уходят прочь. Не заметив того, я уснул прямо в одежде.

Он умер без сожалений.