Невидимка

Глава 1

Посвящается

Пименовой Полине Евгеньевнепосмертно

В то апрельское утро, когда мы с братом нежданно пересеклись на кухне, он заявил мне, что не пойдет сегодня в школу.

– С какой это радости? – небрежно выбросила я со смесью презрения и укора, но в ту же секунду мысленно выругала себя за этакую старикашестую вспышку.

– Не могу, – своей монотонной лаконичностью он будто вознесся надо мной, показав всю бесстыжесть моей недавней слепой грубости.Я взяла его за плечо и повернула на себя, благородно опустившись на колено.

– Эй, Тимофей… – а он даже не взглянул на меня, победоносно зафиксировав взгляд на чем-то меня не касающимся. – Тебя, может, обидел кто?..

– Никто меня не обижал, – сказал он с напором и словно с отчаянным оправданием, и только в это мгновенье я расслышала в его подрастающем голосе скрипучие метаморфозы.

На долгие секунды замерла тишина, в течение которой я упорно старалась поймать отчужденный братский взгляд. Тимофей понял, наверное, что это не закончится никогда, а потому следующая фраза следовала за ним:– Если я уйду, ты можешь зайти в мою комнату, – констатировал он факт, а не давал разрешения, – и тогда…

Он умолк так же внезапно, как и зазвучал. Это была такая долгая, такая многозначная, симфонически тяжелая и жуткая пауза, что, находясь внутри нее, можно было бы подумать, что прямо сейчас переживаешь клиническую смерть, вспоминая всю свою жизнь с ее вздутыми неудачами, мечтательными думами и напрочь поблекшими удачами, за которыми устрашающей тенью стоят вечное брехание, самобичевание и дерганность, свойственная только медузе…

Я ничего не забыла. Я и мой брат родились в семье биолога, то бишь еще в материнской утробе были обречены на жизни, необходимые исключительно для того, чтобы стать сплошным приключением. Не драмой, не экшеном - тем, что беспардонно щиплет зрителя за крохотные волоски его тела и превращает его в кого-то вроде участника событий - а именно приключением - тем, что лишь создает вид вовлеченности, сатирично заклиная зрителя только на позорную роль наблюдателя.

С тех пор, как мама погибла в авиакатастрофе на «Ви-Эл-25», отец регулярно хватал нас с собой в свои инновационные командировки, которые на деле оказывались утомительным и порой рискованным шастаньем по бестолковым зарослям. Временами он с элегантностью дамского чиха извлекал из себя всякие экзотические словечки, которые как бы случайно оказывались наименованиями невиданных зверей и фантастических трав, каждое из которых я и брат вряд ли смогли бы повторить вслух, не исковеркав. Брат и без того произносил настолько мало слов, что случаев таких можно было бы посчитать по количеству ножек комара…

Но с годами полномочий у детей становилось больше. Вернее, только у меня. Я активно ими пользовалась, с напыщенной деликатностью отказываясь от очередной стратегически важной научной вылазки. На первом курсе я пошла работать в студенческую газету и порой брала интервью у каких-то неизвестных мне суперзвезд. Освобождалась я поздно, а по приходе домой только и успевала, что снять с себя отяжелевшую одежду, наскоро собрав комплект концептуальных шаболов на завтра, бездумно пожарить яичницу из «без ГМОшных» яиц, небрежно разбросав на ней половинки томатов «Волчий клык», и, бесчувственно проглотив пищу, падала на кровать и тотчас лицезрела плотную, безвкусно пустую темноту. Не помню даже, видела ли я когда-нибудь в такие мгновенья Тимофея или, по крайней мере, замечала…

В периоды межсезонья отец хоть и оставался дома, но лишь формально. Ранним утром он уходил в университет, где до двенадцати дня читал лекции о букашках и таракашках, а затем, воспользовавшись лишь одним выпавшим ему часом, отправлялся в городской заповедник, закрытый для всякого непривилегированного смертного. Часто он ночевал прямо там и, я уверена, засыпал прямо за микроскопом в окружении ювелирных препаратов крылышек бабочек. Те же останки бабочек и встречали его по утрам вместо кофе. Тогда же все начиналось заново…Дни моей жизни проходили до того наполнено, что дела да задачи буквально наслаивались друг на друга кубиками тетриса, строя масштабные домики, но слепленные так безалаберно, что грозились вот-вот разрушиться, превратившись в песочный сушеный холмик. А все от того, что и материал для этих жалких строений был хлюпеньким и бесполезным, подобно гальке. Вот так и получалось, что могущественные столбы эти, хоть и выглядели громоздкими и величественными, представляли из себя мелочную дрянь из всего, что валяется под ногами. И каждый божий раз, когда я со своим геройством пыталась их удержать, в моей голове ни разу, хоть на секундочку, не всплывали мысли о моем маленьком, дикорастущем, скрытом от чуждого ему мира, Тимофее… – ...ты увидишь Холлюшку…. – наконец закончил свое признание брат.

Он посмотрел в мои глаза. Я не могла ни встрепенуться, ни что-то скоротечно произнести, ни тем более возразить.Мне вдруг стало так его жаль. Он показался мне таким хрупким, таким беззащитно нежным малышом… Но столько в нем было независимости и своенравности, подобно безразличной невидимке. В одном его облике было нечто, перед чем не смог бы остановиться ни единый до беспамятства бешеный карьерист или кто-то из того же таксона и взглянуть на него, позабыв обо всех вручную удерживаемых домиках.

– Хотя, – опять прервал он мою растерянность, – ты хочешь увидеть Холлюшку?..Он задал этот вопрос с такой чисто детской наивностью, что невозможно было даже заподозрить наличие в нем чего-то потайного и двузначного. А потом, не дав мне и осмыслить его вопрос, продолжил почти шепотом:

– Только не шуми! – и установил указательный палец перпендикулярно моим губам.

Как бы бесконтактно, неосязаемо, он взял мою руку и повел по диагонали нашей квартиры в его крохотную комнату.

Очутившись на ее пороге, мне почудилось сперва, словно я нахожусь в чужом жилище, а не в одной из комнат моей четырехстенной родины. Уже при одном только ее обзоре можно было догадаться, что ее один-единственный обитатель - заскорузлый домосед, так еще и неизлечимый мечтатель и даровитый отшельник: на стены бледным скотчем были наклеены зарисовки животных, посмотрев на которые тормозишь себя на непонимании, претендент это на Нобелевку или детально разрисованный сон тяжело болеющего человека; на полках письменного стола прямо напротив кровати пестрым, но щепетильно сложенным, пластом лежали книги, причем в одном только такой стопке находились и животрепещущие рассказы морских фантазеров, и тренажеры по биологии - один из таких с кремовыми газетными страницами прямо сейчас лежал поверх ноутбука (я и забыла, что брату когда-то такую вещицу покупали) и был раскрыт на странице, с которой своим отстраненным лягушачьем зрачком глядела заштрихованная серым цветом амфибия; а рядом с ним стояла белесая тарелка, на которой еще даже можно было рассмотреть микроскопические остатки неопознанной еды, вместе с ложкой, ручка которой косяком поглядывала из своего неглубокого колодца. Натюрморту этому не доставало лишь кружки с изображением какой-нибудь антропоморфной гусеницы, но об этом я не успела и подумать.

В этой комнате находилось кое-что более важное.

На подоконнике, занимая все его пространство от одной пластиковой стены до другой, стоял допустимых размеров вольер. Большей частью он представлял из себя нечто, предназначенное для исполнения роли цветочного горшка, да только был он прозрачным, а напичканная в него земля была уложена с особой технологией, высокоинтеллектуальной логикой, а потому нельзя было и предположить, что его обладатель задумал посадить на ней какие-нибудь петуньи.

На той трети миниатюрной экосистемы, в которой магическим образом было место помутневшей от природной земельной черноты воды, безмятежно парили две маленькие лилии, сделанные точно из пенопласта; а рядом с ними, на влажной земле, росло диковинное растение, которое в природе не обратило бы на себя никакого внимания, но теперь, в искусственно сооруженном мире, от одного этого порядка слов казалось фэнтезийным.

Взглянув на свое собственное творение, к которому можно подойти только крадучись, мой брат без единого звука поразился. Я поняла это по внезапно обострившейся тишине, которая приобретает именно такую манеру лишь в критические моменты перед приходом смертельного бедствия.Возле былинного растения хозяйственно копошилась Холлюшка.

Какой же чудаковатой она мне почудилась! До того абсурдна и феноменальна, словно ее вовсе не могло существовать в природе, но как же вместе с тем была она прелестна и умилительна, как беззащитна и душераздирающе крохотна! Глядя на нее, я невольно подняла перед собой свою ладонь и тотчас осознала, что эта загадочная зверушка даже меньше четырех пальцев моей руки и наверняка испугалась бы чудовищных размеров указательного и среднего. Но, боже мой, что это за зверек такой… Я видела его однажды, точно видела! В папиной командировке, что ли… Господи, так ведь я же писала о нем статейку в рубрике экологии «Оглянись! Счастье рядом!». В том номере речь шла о таких зверушках, которые лишь чудом остаются на кроваво алой странице Красной книги и из последних сил борются за элементарное право на существование, с Великим героизмом не попадая на следующую, чернющую, как сам ад, страницу той же книги, на которой собраны легенды о тех прекрасных и таинственных, которые исчезли так же скоропостижно, как людские сожаления. Но кто же она, эта тихая, невиданная Холлюшка…Вспомнила. Выхухоль. Русская выхухоль!Зверек весом как моя лекционная тетрадь. Способен погибнуть от малейшего стресса, даже если это обыкновенное поднятие руки. Матерый, заслуженный домосед, который находит прибежища там, где ты совсем не можешь того ожидать, но так даже лучше, чем на разрушительной воле. Но разве воля - это дикое, беспечно жестокое пространство, в котором все только и умеют, что брехаться, откусывать друг другу глотки лишь ради того, чтобы доказать этим несчастным с дырой вместо горла, что они представляют из себя ценность? Разве воля - распутная среда, в которой жестокость как аксиома, как основа счастья? О, бедные создания, домоседство и отчужденность - вот истинная воля…

Вдруг из невидимого домика выполз еще один зверек точно после сладкого сна. Холлюшка издала еле слышное пищание, и малыш послушно, немного неуклюже и смешно, подошел к ней. Это был ее суженный. Подобно самоотверженно любящей хозяйке она принялась его голубить, чуть ли не кормить его той замысловатой едой, что нашла за те минуты вне теплого убежища. Собственно, лишь ради этого она и покинула жилище - накормить того, кого, жертвуя самой собой, бесконечно любит.

– Я сразу понял, что она девочка, – шепотом промяукал Тимофей, и по его голосу я поняла, что он улыбается, – ты бы видела, как она расчесывает свою шерстку. Так же аккуратно и нежно, как ты.

Мой взгляд намертво пригвоздился к двум малышам-выхухолям – слишком крохотным и хрупким, чтобы выходить из своей норки навстречу целому миру, но невероятно счастливым и искренним любых других обитателей этой огромной планеты. Пусть и маленькие, пусть и по-животному инстинктивные, пусть и неважные невидимки, но до чего же прекрасны…Я и не подумала ни разу, откуда брат приволок этих малышей, которых теперь только и можно, что вскользь увидеть в какой-нибудь энциклопедии. Сколько осталось таких же, как они? Сколько исключительно счастливых крошек еще способно выстоять под натиском хронически голодного мира, задыхающегося от жажды в погоне за счастьем? Как же безрассудно, бесполезно так варварски рыскать за ним, опуская нос даже во всякую мерзкую падаль, когда оно так рядом… Ведь если бы не эти малыши с кровоточащих страниц опечаленной книги, если бы не Холлюшка, на свете бы остались лишь комары, мошки, вши и прочая примитивная дрянь, на которой целый грубый мир будет плавиться с уродством дешевого шоколада…

– Только не рассказывай папе! – шепотом воскликнул Тимофей и потянул меня за рукав.Я посмотрела на него одобрительным сестринским взглядом и непроизвольно улыбнулась. Такой маленький, такой хрупким, никем не замечаемый, точно невидимка… Я вдруг рассмотрела то, что скрывается за этими увеличенными зрачками. Я обязана его защитить. Пусть лишат премии, пусть схлопотаю себе долги, пусть даже не раскрою проклятую лекцию, но я не вправе бросить того, кто так рядом со мной и лишь своим присутствием способен ответить на все мои накопленные терзания. Он никогда не покажется этому большому миру, потому что в нем нет логики, но он будет счастлив просто-напросто потому, что имеет право на жизнь. А я буду рядышком и тихонько, не поднимая резко рук, перенимать его священное учение, ибо ничего на свете ценнее нет…

Я обняла его за плечо и мы совсем бесшумно, едва ли не на цыпочках, вернулись на кухню завтракать. Март 2026 г.