Невидима и свободна

Невидима и свободна

Я ждала ребёнка.

Неплохое заявление из уст сорокапятилетней тётки, то есть, пардон, дамы постбальзаковского возраста. Но это не был шок по-нашему, по-пугачёвски: я просто ждала свою восемнадцатилетнюю дочь Дашку с гулек.

Мобильник у моей козы, то есть драгоценной донечки, конечно же, был наглухо отключен. Придёт ведь и будет врать, не моргнув глазом, что забыла зарядить.

И кому врать-то? Ведьме!

Дашка об этом не знала, но догадывалась. Ещё бы…

«Как причудливо тасуется колода! Кровь!»

Великий Булгаков, Мессир и Мастер, ЗНАЛ.

Ведьмовская кровь. Дар. Проклятие.

Дашке суждено было принять этот дар вместе с моей смертью.

Если бы я родила пацана, он просто понёс бы нашу кровь дальше, передав дочери. Внучке. Правнучке. Ведь даже одна капля этой крови развернулась бы в её жилах в полную силу.

Дашка толковала о том, что она-де чайлд-фри. Как же! Картошку-фри я из тебя сделаю, дорогая донечка, за этакие мыслишки!

Я смешала карты на столике.

Два часа назад ушла последняя клиентка — я не спрашивала, где она взяла мой номер телефона. Не иначе, как из ноосферы.

В начале девяностых меня уволили из НИИ, где я тогда работала, и я пару раз поместила объявление в бесплатной газетке — всего с одним словом: «Ведунья». С тех пор я больше нигде этот номер не светила. И нигде не работала.

Потому что люди шли и шли ко мне.

Тем мы с Дашкой и выжили.

Ведовством.

Хотя я не ворожу. То есть не привораживаю, не отвораживаю, не снимаю и не порчу. Не лечу от всех болезней. От всех не улетишь, как сказал Петросян.

Но люди хотят ЗНАТЬ, что с ними будет.

А я их веду. По тёмной дороге, не выложенной жёлтым кирпичом, по острой дороге Судьбы.

Слово «ведьма» произошло не только от слова «ведать», но и от слова «вести».

Пальцы у меня задрожали, одна из карт упала на пол рубашкой вверх, и, даже не поднимая её, я знала, что это пиковый валет, красавчик с залихватски закрученными усами.

Драка, агрессия, конфликт.

С Дашкой беда!

«Я этому красавчику усы нахрен пообрываю вместе с хреном», — мрачно подумала я, торопливо сбрасывая на кресло халат и прочую женскую сбрую. Баночка с кремом ждала в нижнем ящике комода. На синей крышке — Nivea. Крем-суфле, омолаживает, освежает, делает кожу упругой… Михаил Афанасьевич правильно его описал. Крем пах болотом и травами. И тело от него будто светилось изнутри.

Как он узнал? Видимо, тоже из ноосферы.

Есть люди, которым дано ЗНАТЬ.

Верная швабра уже нетерпеливо гарцевала в коридоре, просясь на волю. Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой!

Я схватила швабру, распахнула балконную дверь, и ветер взметнул штору, ударил в лицо.

Звёзды мгновенно приблизились.

— Невидима, невидима!

Несмотря на дёргающее, как зубная боль, беспокойство за Дашку, меня с головой накрыло всегдашнее ликование полёта.

Невидима и свободна!

В отличие от булгаковской Маргариты я всегда знала, что умею летать. Сперва во сне, откуда ко мне и пришло это острое опьяняющее чувство, а потом, когда умерла бабушка по отцу, Агния Константиновна, в честь которой меня и назвали, ко мне перешёл её дар.

И я полетела.

Кровь!

Однако где же моя ненаглядная кровинушка, паршивка эдакая?!

Я потянула ручку швабры на себя, враз увеличив скорость — так, что у меня заложило уши, а огни родимого Ебурга стали всего лишь горстью углей, тлеющих в кострище.

Не столкнуться бы с идущим на посадку «боингом», вот что!

Моё голое тело совсем не ощущало холода, ветер раздувал мне волосы, беспощадно спутывая их.

Безо всяких дубль-гисов я видела, какие улицы подо мною, и на какой из них находится дурёха-Дашка.

Сраный байкер, пиковый валет-красавчик, привёз её к гаражам на улице Красных Партизан. Глухое место, ой, глухое.

Земля стремительно приблизилось, и я вышла из пике.

Моя дурёха-кровинушка, пыхтя, отбивалась от своего байкера в грязном тупике у гаража под единственным фонарём. Цедя при этом такие ругательства, которым я её не учила.

Способная!

Байкер был выше неё на голову, в косухе и бандане. Брюнет он или нет, с усами или без, значения не имело. Он тоже пыхтел и сдавленно матерился, пытаясь справиться с Дашкой, которая была девушкой спортивной, хоть и дурёхой, — пару лет на плавание отходила.

Ещё и куртку на ней рвал. Турецкой кожи, без малого десятку мне стоила, между прочим.

— Эй, вьюноша, вас политесу не учили? — осведомилась я, прыгая на землю в нескольких шагах от сладкой парочки и беря швабру наперевес. — Кто так с дамой обращается? Если дама говорит «нет», это «нет», а не «может быть».

Байкер подскочил и обернулся. Пацан ещё, молоко на губах не обсохло, а туда же. Хотя усики над губой у него точно были, и кудри темнели, выбиваясь из-под банданы.

Валет буев.

— Мама? — сипло пискнула Дашка, высунувшись из-за его спины и уставившись в мою сторону совершенно круглыми глазами.

Естественно, оба они меня не видели.

Вздохнув, я вскинула швабру, хорошенько прицелилась и пару раз аккуратно огрела байкера по бандане в районе макушки, стараясь не сильно прибить, а только оглоушить.

— Мама… — вякнул он, грохаясь оземь.

— Мама, мама, — пробурчала я. — Дарья, немедленно включи телефон, вызови тачку и марш домой. Деньги есть?

— Не-е… — проблеяла дщерь, продолжая пялиться прямо на меня.

Снова вздохнув, я наклонилась над поверженным горе-насильником и порылась в карманах его косухи. Там нашлись две пятисотки. Я подумала и забрала обе.

— Мобильник! — учительским голосом напомнила я, бросая купюры на землю перед Дашкой.

Пока та дрожащим полушёпотом диктовала диспетчерше, куда подъехать, я зря времени не теряла: обошла прислоненный к стене гаража «Сузуки», задумчиво посвистывая.

— Мама? — нажав на «отбой», жалобно осведомилась Дашка.

— Я тебе не снюсь, — проворчала я. — Живо в тачку, дома поговорим.

Продолжая непонимающе вертеть головой, дочь моя, царевна Будур, покорно села в подъехавшую «Ладу Калину».

Я помахала вслед машине шваброй, глядя на растерянную Дашкину физиономию, прильнувшую к стеклу.

Да, настала пора поговорить с ней начистоту.

Но попозже.

А пока…

Я повернулась к валявшемуся на земле байкеру. Тот не шевелился, но, когда я, наклонившись, прижала пальцы к его шее под воротом косухи, пульс там забился очень даже бойко.

Превосходно.

Перестав тратить на него время, я повернулась к «Сузуки» и деловито примерилась.

Я всё ещё была невидима и неуязвима.

Самое время научиться наконец кататься на мотоцикле. Не всё же на метле рассекать. То есть, пардон, на швабре.

Я взяла швабру под мышку и весело оседлала «Сузуки».

Васька

Когда Васька Бондарев со своим друганом Илюхой Шохиным по дури и по пьяни решили отобрать «пушку» у охранника казино «Восточная звезда», они и понятия не имели, чем всё это для них закончится. Тогда они вообще не думали ни о чём. Обдолбанным и к тому же бухим, им было кайфово и расколбасно, в крови у них бурлили дурь, алкоголь и адреналин, а охранник казался старпером, нарядившимся в мешковатую чёрную униформу. Старпером, припугнуть которого ничего не стоило.

Но охранник прошёл Чечню. Он открыл стрельбу на поражение — тоже без особых раздумий и колебаний, когда острие Илюхиного ножа уткнулось ему в левый бок, и уложил Илюху на месте. Оглохший от выстрелов и враз прочухавшийся Васька рванулся было прочь и даже почти добежал до выхода из казино, но охранник пальнул ему в спину.

Лёжа в тёплой луже собственной крови на скользком полу холла, Васька слышал вой сирен ментов и «скорой» и, пока не потерял сознания, всё удивлялся тому, что совсем не чувствует боли. Как не чувствует и собственных ног.

Илюха умер по дороге в больницу, а Васька не умер. Пуля попала ему в позвоночник на три пальца выше копчика, и после двух операций стало ясно, что он уже никогда не сможет ходить. Ходить, а также трахаться и самостоятельно справлять нужду.

Никогда.

Это, и ещё то, что на охранника напал именно Илюха, ну а Ваське в момент нападения едва сравнялось семнадцать, спасло его от колонии. Был суд, на котором ему дали условный срок — три года.

Но Ваське уже было всё равно. Его жизнь почти перестала отличаться от жизни в тюряге: он оказался запертым в собственном изувеченном теле и в четырёх стенах своей комнаты.

Когда его на «скорой» привезли из больницы и мешком сгрузили на кровать, он трое суток пролежал, отвернувшись к стене, на которой висела старая, выгоревшая на солнце карта мира, и молчал, как каменный. Мать плакала над ним и умоляла хоть немного поесть. Васька слышал её словно издалека, как бормочущий в соседней комнате телевизор.

Он напряжённо размышлял — так напряжённо, как никогда ранее в своей короткой и корявой семнадцатилетней жизни. Ему следовало решить, что делать с этой самой жизнью — вернее, с тем кошмаром, в который она превратилась. А ещё вернее — в который он сам её превратил.

И стоило ли ему вообще этот кошмар длить. Может быть, гораздо лучше было бы уморить себя голодом или глушить водярой и дурью до тех пор, пока всё само собой не закончится. Мать добывала бы ему и дурь, и водку, в этом Васька не сомневался, плакала, но добывала бы, потому что Васька рулил матерью и всем в доме с тех самых пор, как пять лет назад погиб отец. Но это значило бы окончательно угробить мать, жизнь которой он тоже превратил в кошмар.

Васька любил мать, хотя никогда не говорил ей об этом — к чему бабские слюни распускать? Ни к чему. Просто он не мог обойтись так с нею — вот и всё.

Хоть от него осталось полчеловека и жизнь его почти перестала быть жизнью, но и этот кусок, этот обрубок себя и своей жизни он твёрдо намеревался полностью и до самого конца контролировать.

Утром Васька кое-как повернулся в скомканной постели. Приподнявшись на локте, дотянулся до стакана с водой, стоявшего рядом на тумбочке, и жадно осушил его. Подскочившей с причитаниями матери он хрипло и решительно велел:

— Дядю Митю позови.

Дядя Митя жил на одной с ними лестничной площадке — здоровенный мужик, слесарь с судостроительного завода. Он тут же пришёл, внимательно выслушал Ваську и в течение следующей недели смастерил ему перекладину над кроватью, поручни у кровати, а ещё принёс свои старые, изрядно облупившиеся гантели.

Васька не собирался больше валяться бревном до пролежней, уткнувшись носом в стену. До седьмого пота изнуряя себя упражнениями и наплевав на боль, он быстро научился подтягиваться, переворачиваться, садиться в осточертевшей постели, сползать с неё и самостоятельно добираться до любого предмета в комнате. Руки, конечно, не могли заменить ему ног, но он пользовался ими вдвое больше, чем раньше. Руки и мозги — вот всё, что у него осталось.

В собесе Ваське выдали инвалидную коляску — громоздкую, «небось, ещё советскую», как с грустью предположила мать — и назначили пенсию по инвалидности первой группы. Плюс гроши по уходу.

Матери пришлось уволиться с прежней работы на заводе, чтобы ухаживать за Васькой, хотя он сквозь зубы не раз заявлял ей, что справится сам. Тем не менее он, как ни крути, стал спинальным больным с тяжёлым нарушением всех основных функций организма. И этот самый организм всегда нуждался в посторонней помощи — даже в самом элементарном. Инвалидскую пенсию постоянно задерживали, и мать подрядилась мыть подъезды собственного дома и двух соседних, а по ночам сторожить детский сад, который находился у них во дворе — ночь через две. В детском саду ей разрешали забирать домой остатки еды с пищеблока — пригоревшую кашу, остывшие блинчики с повидлом и мутный компот.

Не до жиру — быть бы живу.

Городское общество инвалидов поставило Ваську на учёт и тоже приспособило к работе по его просьбе. Работа была откровенно говенной и заключалась в том, чтобы выклеивать какому-то ушлому предпринимателю коробочки для упаковки кедровых орехов. Сперва Васька ронял картонные коробочные заготовки на пол и тоскливо матерился, разливая клей на постель, а потом приноровился и в день выдавал чуть ли не по сотне готовых изделий.

Мысль о том, что вот такая хренотень отныне и навсегда будет его единственной работой, он яростно отбрасывал, чтобы не поплыть мозгами.

Через три месяца грянул дефолт, и все материны сбережения, отложенные ею «на чёрный день», превратились в труху. «Чёрный день» наступил, и жить стало ещё веселее. Иногда Васька с матерью по целым неделям питались только картошкой с огорода да объедками с детсадовского пищеблока, забыв о том, каковы на вкус сыр, колбаса или конфеты.

Но Ваське было плевать. Он, как проклятый, клеил несчастные коробочки, слушал музыку и читал.

С музыкой ему вообще повезло — продавец из ближайшего к их дому ларька звукозаписи распродавал кассеты по дешёвке, потому что, как он важно пояснил Васькиной матери, весь мир уже переходит на компакт-диски. В доме был старый кассетник, который покупал ещё отец, но Васька впервые начал слушать не Михаила Круга или группу «Лесоповал», как подобает правильному пацану, а рок — музыку всяческого нефорского отребья, ранее нещадно Васькой битого. И эта нефорская музыка легла ему на душу, как никакая другая.

Потому что она была — про него. Особенно «Гражданка», «Нау» и Цой.

«Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне, нарисуй мне портреты погибших на этом пути… Покажи мне того, кто выжил один из полка, но кто-то должен стать дверью, а кто-то — замком, а кто-то — ключом от замка…»

Васька хотел бы петь это сам. И научиться играть на гитаре. Гитары у него не было, но он решил, что это дело наживное. Будет!

С книгами ему тоже повезло. Сперва он прочёл всё, что годами пылилось на полках в его и в материной комнате — начиная с «Незнайки на Луне» — клевая, кстати, оказалась книжка! — и заканчивая многотомными собраниями сочинений разных писателей, своих и зарубежных. Васька упорно читал всё от корки до корки, хотя тот же Достоевский, к примеру, ему решительно не понравился, ибо был сопливым и нудным. Ему понравились Макаренко и Джек Лондон — семитомник первого и четырнадцатитомник второго он перечитал по два раза.

Так для Васьки прошла зима девяносто девятого — прямо сказать, пролетела в запойной музыке и запойном же чтении. Иногда он напрочь забывал о том, что батареи еле теплятся, на ужин опять осточертевшая варёная картошка и даже без масла. Забывал, что у него нет ног. Когда он читал, он выходил из этого мира и оказывался совершенно в другом — безо всякой машины времени.

Ваське казалось, что раньше он вообще не читал ничего, кроме букваря, а ведь он даже школу закончил как раз перед заварухой с охранником! Какой же он всё-таки был тогда дурак...

Он так и сказал библиотекарше. Этими самыми словами.

Библиотекаршу звали Таней. Она пришла к ним домой как-то утром в воскресенье, пришла и просто позвонила в дверь. Мать открыла.

К ним теперь вообще редко кто приходил. Своих бывших дружков Васька решительно отвадил, велев матери говорить, что он, мол, спит или болеет, если те вдруг пытались заявиться. Но они не шибко-то и рвались навещать старого кореша, сторонясь его, как зачумленного. Потому что были не друзьями, а именно что дружками, как осознал Васька.

Он их не осуждал. Он отчётливо понимал, что просто-напросто стал для них воплощением кошмара, который так же легко мог случиться и с ними. Да Васька и сам не желал, чтобы они приходили. Чтобы они увидели, во что он превратился, он, бывший король двора и всей улицы, любимчик девок, море по колено, девятый этаж по пояс!

Но тогда, в воскресенье, кто-то всё-таки позвонил в их обшарпанную дверь.

Васька услышал невнятное «бу-бу-бу» в прихожей, а потом мать осторожно заглянула за занавеску, отгораживавшую его конуру от коридора. Она любила вещать такие вот деревенские занавесочки в дверные проёмы, чтобы вроде как и не на виду, и свежий воздух в комнату проходил. Заглянула и нерешительно сказала:

— Васенька… Тут девушка из библиотеки пришла, с книжками. Три книги принесла. Ей списки инвалидов в собесе дали и предписали вести индивидуальную работу. Ты, может, с ней поговоришь?

Индивидуальную работу, значит. С убогими.

Городская библиотека располагалась через квартал от их дома. Васька ни разу туда не записывался, даже когда был пацаном и учился в школе. Библиотека — это же для заучек и ботанов, всем известно!

Он подумал и пробурчал:

— Чего рассусоливать-то? Скажите просто, когда книги возвращать, и всё.

— Как прочитаете, — прозвенел девчоночий голосок, торопливый и робкий.

— А какие у вас там книги? — сурово осведомился Васька.

Он не представился и не поздоровался, хотя с досадой понимал, что ведёт себя как полное чмо. Просто ему было до крайности неловко всё это — списки из собеса, он сам в качестве объекта индивидуальной работы с инвалидами и молодая, судя по голосу, девчонка-библиотекарша, которой его, Ваську, силком навязали.

Чтобы она тратила на него время и возилась с ним!

— «Одиссея капитана Блада», «Белые одежды» Дудинцева и стихи Вознесенского. Я не знала, что вы любите читать, — так же робко объяснила девушка из коридора. — У нас разные книги есть. Любых жанров. Исторические, фантастика, детективы… И журналы свежие. «Новый мир», «Звезда», «Огонёк»...

Васька невольно усмехнулся и заявил:

— Вознесенского унесите обратно. Не люблю я стихи — только если песни слушать, а читать их — нудятина. Историю люблю и фантастику. И философию. И… вы сказали, что можно возвращать, как прочитаю? Тогда приходите в четверг. Пожалуйста, — прибавил он, спохватившись, и даже дыхание затаил, дожидаясь её ответа.

— Хорошо, — отозвалась библиотекарша даже с каким-то облегчением в голосе. Небось всё это время боялась, дурочка, что он её просто пошлёт подальше с её книжками.

— Меня, кстати, зовут Васькой. То есть Василием, — хмуро сообщил Васька.

— Я знаю. А меня Татьяной, — радостно доложила девчонка. — Я обязательно приду в четверг! До свидания.

Так и повелось. Таня исправно появлялась дважды в неделю, по четвергам и воскресеньям, приносила книги. Кастанеду, Кафку, Ницше и Лимонова. А ещё — Сунь-Цзы, Ефремова, Сенкевича, Пелевина и военные мемуары. Скорее всего, она специально откладывала для Васьки самые популярные книги, на которые в этой библиотеке ещё и очередь была.

И, читая, Васька вновь и вновь забывал о том, где он находится, как забывал о том, что ниже пояса он просто какой-то овощ.

Забывал всё и всех.

Кроме Тани. Её прихода он начинал ждать с вечера среды и субботы.

Прошло почти три месяца, и наступил апрель. Тополя во дворе оделись в свежую клейкую листву, в их кронах загалдели и завозились воробьи и грачи. Ветер, врывавшийся в форточку, пах оттепелью и близким летом. А Таня всё приходила и приходила. Хотя каждый раз Васька боялся, что ей это надоест. Либо вместо неё явится кто-то другой. Какая-нибудь унылая нудная старушенция, например. И начнёт Ваську поучать. Воспитывать. Требовать, чтобы он рассказал краткое содержание прочитанного, как в школе на уроке. Или заботливо выспрашивать, как он себя чувствует.

Таня никогда не спрашивала про такую фигню. Просто интересовалась — понравилось, не понравилось, а иногда они даже спорили. Однажды, например, Таня храбро заявила, что вся проза Владимира Высоцкого — это вовсе не литература, и что только его песни — творение гения. Просто, мол, Высоцкий всегда страстно желал, чтобы его приняли в Союз писателей и всё такое. А Васька, естественно, ринулся возражать, и они проспорили чуть ли не час.

Васька никогда не приглашал Таню пройти к нему в комнату. Они так и разговаривали через материнскую цветастую занавеску: Таня — из коридора, Васька — из своей постели. Нечего ей было делать у него в комнате! Перед нею Ваське было бы стыднее, чем перед дружками. К его кровати прикручивался грёбаный мочеприёмник, который время от времени подтекал, и тогда постель к концу дня превращалась в настоящее вонючее логово. А в углу пугалом торчала инвалидная коляска, на которую Васька усаживался только для того, чтобы добраться до ванной. Сперва ему было очень трудно влезать на коляску, пересаживаться из неё в ванну и обратно, а потом — в постель, но он справлялся. Хотя мать всхлипывала, глядя на то, как он это делает, и жалобно предлагала позвать на помощь дядю Митю. Ещё чего! Васька продолжал разрабатывать руки всё время, пока не спал, не читал и не клеил клятые коробочки. И вскоре мытьё в ванне перестало быть для него проблемой. Хоть что-то…

Но Тане незачем было про всё это знать. Хотя мать наверняка ей рассказывала.

Она почти каждый раз приглашала Таню на кухню, откуда потом слышалось «бу-бу-бу» и материны всхлипы. Васька раздражённо морщился, стараясь не прислушиваться. Он, и не прислушиваясь, знал, о чём рассказывает мать. О том, как сперва погиб отец, а потом вот такое вот несчастье, такая беда случилась с Васенькой. Словно Васеньке кирпич на голову упал! Сказала бы как есть — сам виноват, теперь расхлёбывает.

Приходя к ним. Таня каждый раз приносила какую-нибудь еду. Обнаружив это впервые — мать после её ухода, сияя, притащила ему на подносе аккуратно нарезанные бутерброды с ветчиной и сыром, — Васька психанул и наорал на женщину, которая, конечно, сразу разревелась. И от ветчины с сыром наотрез отказался.

— Мне ваших подачек не надо, — угрюмо заявил он в следующий Танин приход. — Не смейте их приносить! Несите книги — это ваша работа.

— Но я же пью у вас чай… с вашей мамой, — возразила Таня дрогнувшим голосом, но очень решительно. — Никакие это не подачки. Простая вежливость.

— Ве-ежливость, как же! — язвительно протянул Васька. — Вы и сегодня что-то притащили?

— Печенье. Овсяное, — с готовностью сообщила Таня. Поколебалась и выпалила: — И… я бы хотела теперь с вами попить чаю. Можно?

Заметно было, что она прямо-таки отрепетировала эту фразу заранее. Готовилась, значит. Вот дурочка…

Васька, тоже поколебавшись, быстро оглядел комнату. Ничего эдакого на сей раз на виду не валялось. А мочеприёмник — ну что ж, пусть она на это полюбуется, увидит, кого опекает, мрачно подумал Васька.

Сердце у него часто и гулко заколотилось.

Ему всегда хотелось увидеть Таню. Отчаянно хотелось. Все эти три месяца.

Мать, конечно, не раз заговаривала о ней: какая она, мол, беленькая, тихая и хорошенькая, но Васька всегда сердито такие разговоры обрывал.

Он не желал обсуждать Таню, тем более с матерью.

Когда он был в порядке, девчонки пёрлись от него, а он от них, хотя, конечно, те девчонки, что ему подворачивались, были дворовыми шалавами. Но он других и не искал. Приличных, правильных пришлось бы уговаривать, уламывать. Шалавы не ломались, а с удовольствием висли на нём — Васька был пацаном симпатичным: высоким, смуглым, синеглазым и темноволосым, а ещё — нежадным и любил поприкалываться.

Но когда он доприкалывался до пули в спине и мочеприёмника, все шалавы, как и дружки, конечно же, махом испарились.

— Заходите, — хрипло проронил Васька в ответ на Танино: «Можно?» — и весь напрягся в ожидании, откинувшись на подушку.

На кухне зашумел чайник, и мать радостно забрякала чашками.

Таня откинула занавеску и вошла. Она оказалась немногим старше него, лет двадцати на вид. Наверное, сразу после «кулька» какого-нибудь пришла в свою библиотеку. Она была без очков — а он-то думал, что все библиотекарши носят очки, потому что много читают! Светлые волосы её были заплетены в аккуратную косу, перекинутую через плечо. И глаза у неё тоже были светлые — серо-голубые, в густых ресницах, застенчивые.

Таня смущённо посмотрела на него и еле слышно прошептала:

— Привет.

— Здрасте, — хмыкнул Васька, внезапно развеселившись. — Присаживайтесь… вон на табуретку.

Таня неловко оглянулась и села, держа на коленях стопку принесённых книг. Она смотрела на эти книги так, будто только что их увидела, а Васька жадно пялился на неё. Он уже забыл, как выглядят девчонки!

Он не был на улице со времени своего возвращения из больницы.

Как ни странно, Таня, подняв наконец глаза, заговорила именно об этом. Не о книгах, как предполагал Васька, а о том, что было для него самым что ни на есть болезненным и неприемлемым.

— Может быть, мы с вами пойдём погулять? — вот что она сказала. — На улице уже так тепло, весна самая настоящая. Снег почти растаял и асфальт просох. Мы могли бы дойти с вами до библиотеки и обратно.

А Васька выпалил, когда обрёл дар речи и перестал ошалело моргать:

— Ты что, обалдела?!

Вместо «обалдела» он хотел сказать совсем другое слово, но вовремя прикусил язык, а потом, пересилив себя, запальчиво продолжал:

— Не видишь, какой я? «Пойдём», «дойдём»! Я не хожу, у меня, знаешь ли, ходилки отсохли!

— Ты же можешь спуститься во двор на коляске. В лифте, — быстро объяснила Таня, тоже перейдя на «ты». — Я тебе помогу, ты спустишься, и мы погуляем.

Она произнесла это, будто давным-давно продуманное. Выходит, она действительно обдумывала, как с ним погулять!

— Я держал весь этот паршивый двор вот тут, — процедил Васька сквозь зубы, крепко сжимая кулак. — Я тогда был настоящим дураком, но всех держал вот так! Меня все уважали. А теперь я кто? Кто?!

Он задохнулся и умолк.

— А я тебя сейчас уважаю, — так же твёрдо, как и он, проговорила Таня. — Потому что ты сам себя делаешь. И уже сделал.

— Ты сама не соображаешь, что мелешь! — беспомощно заорал Васька, и мать, конечно, тут же растерянно сунулась в комнату. Он яростно глянул на неё, а потом на Таню, и велел той: — Уходи отсюда!

— Извини… те, — невнятно пробормотала Таня, залившись горячим румянцем. Она проворно вскочила с табуретки и уложила на неё принесённые книги. — До свидания.

Васька хотел крикнуть ей вслед, чтобы забрала свои книги и больше никогда сюда не заявлялась… но у него просто язык не повернулся этакое сказать.

А вдруг бы она действительно больше никогда не пришла?!

Он не спал всю ночь. Лежал, закинув руки за голову, на опостылевшей кровати, и думал, думал. Так же напряжённо, как тогда, по возвращении из больницы, когда ему пришлось решать, стоит ли вообще жить дальше.

Ему нельзя было влюбляться в Таню, ни в коем случае, А ведь он уже почти что втюрился в неё, дурак! Особенно увидев сегодня, какая она красивая и серьёзная. И настоящая, правильная. Она будет с ним возиться, носиться, разговаривать, даже прогуливаться… какое-то время, а потом ей это надоест. Или она выйдет замуж, а муж скажет ей: «Ты что, обалдела?». Нет, наверное, он другое слово всё-таки подберёт.

Васька устало и горько усмехнулся.

Но он уже не мог отказаться от странной дружбы с Таней. Не мог и не хотел даже представить себе, что Таня вдруг больше не придёт!

— Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубины преисподней, — пробормотал Васька скороговоркой. — Тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес. Поэтому умеют себя сохранить и в то же время одерживают полную победу…

Некоторые места из «Искусства войны» Сунь-Цзы он запомнил насмерть.

Все эти месяцы Васька неистово воевал с самим собой — с собственным неподатливым телом, с собой прежним — каким он был когда-то. Но сейчас ему предстояло воевать со своей невесть для чего зародившейся любовью к Тане — просто для того, чтобы выжить.

Он давно наметил себе маленькие, но реальные цели. Как учил тот же Сунь-Цзы.

Тренировать злосчастное тело, от которого осталась лишь половина, и ждать, когда медицина что-нибудь придумает. А она придумает, хоть через десять лет, Васька не сомневался!

Заработать на компьютер и Интернет. До заварухи с охранником Васька часто наведывался в Интернет-кафе и шарил по разным сайтам. Это был целый мир!

Поступить учиться. Есть же какие-то льготы для инвалидов.

Вот такие у него намечались планы на ближайшую жизнь, реальные и конкретные, и он собирался неуклонно их выполнять.

Но Тане, библиотекарше Тане, красивой, серьёзной и застенчивой, в этих планах места не было! Он знал: если позволит себе к ней привязаться — всё, конец. Рано или поздно она всё равно уйдёт — какой ей смысл возиться с беспомощным калекой? А он тогда просто сдохнет, как то чудище с аленьким цветочком в косматой лапе на пригорке, пусть даже его царевна, или кто она там была, к нему и прибежала напоследок.

«Ты встань, подымись, мой сердечный друг, я люблю тебя, как жениха желанного!»

Васька глубоко вздохнул. Любовь, любовь, сука-любовь, она не нужна была никому — ни ему, ни Тане, он это точно знал и хотел, чтобы Таня тоже это поняла. Она же умная девчонка!

И кое в чём она была права. Ему следовало прекратить маяться фигнёй и вылезти из своей норы. Преодолеть себя, наплевав на унизительные жалостливые взгляды соседей и бывших дружков.

Взлететь над собой, в небо — совсем по Сунь-Цзы.

«Тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес…»

«Земля… Небо… Между землёй и небом — война…»

Васька едва дождался воскресенья, приведя себя и комнату в порядок чуть ли не в шесть утра.

Когда Таня наконец пришла, — он ни разу не позволил себе подумать, что она может не прийти — он позвал её к себе и объявил:

— Закрой дверь и присядь. Пожалуйста. Поговорить надо.

Дождавшись, когда она послушно это сделает, он спокойно продолжал:

— Ты была права. Извини за то, что я тогда… психанул. Я всё обдумал. Мне надо выйти и погулять — с тобой.

Таня так и расцвела. Голубые глаза засияли, бледные щёки вспыхнули радостным румянцем, и она затараторила, протягивая к нему тонкую руку, но не решаясь коснуться:

— Ой! Ой, это будет так здорово! Знаешь, у нас напротив библиотеки есть молодёжный театр-студия, и там прямо в подвале недавно открылся рок-клуб! Ты же любишь рок! Ты хотел научиться играть на гитаре! Ты мог бы…

— Сколько ступенек? — перебил её Васька, криво усмехаясь и видя, как смятенно округляются её наивные глаза.

— Ну да, ступеньки есть, я же сама сказала, что это подвал, — признала Таня упавшим голосом, нещадно теребя свою косичку. — Но ребята отнесут тебя туда, вниз, вместе с коляской! Они хорошие ребята, наши читатели, они раньше у нас в библиотеке собирались, а вот теперь…

Васька мрачно подумал о том, скольким из этих хороших ребят он бил морды, встречая их у себя на районе, патлатых и разукрашенных, как девки.

И гитары им ломал.

— Так, — твёрдо сказал Васька, опять перебивая Таню. — Теперь ты меня послушай. Никто не обязан возиться со мной из жалости. И ты тоже не обязана!

— Я и не вожусь! — ощетинилась вдруг Таня, вся вспыхнула и даже с табурета вскочила. — И не из жалости! Мне нравится…

Она осеклась, беспомощно таращась на Ваську. Её голубые глаза стремительно переполнялись блестящими слезами.

Ну вот, началось…

— Не реви, — строго велел Васька и невольно поморщился. Это было невыносимо — смотреть, как она плачет.

Плачет из-за него!

— Я не реву, — всхлипнула Таня и судорожно зашарила в кармане, разыскивая платок.

— Ревёшь. И не вздумай в меня влюбляться, — продолжал Васька так же сурово. Ему следовало высказать ей всё прямо сейчас, и он говорил, хотя ему было так же больно, как после операции, после отходняка от наркоза, и даже больнее. — Я все эти дни думал… и для себя решил, что я в тебя не влюблюсь. И я своё слово сдержу, любой ценой. И ты не смей вот это вот: «Мне нравится» больше говорить и даже думать, поняла? Ни к чему это — ни тебе, ни мне. Я, может, никогда ходить не начну… и не спорь! — гаркнул он и тяжело перевёл дыхание, глядя в её мокрые растерянные глаза.

— Но мы же можем просто дружить… просто дружить, если ты хочешь! — с пылкой мольбой выпалила Таня, прижав руки к груди — хрупкие, почти детские руки. Как она собиралась этими вот ручонками его коляску таскать по лифтам?!— А я хочу с тобой дружить! Всегда! Я не уйду! Я тебя уважаю, и ты мне нравишься… как друг! Ты очень сильный, ты даже не представляешь, какой ты! Ты такой…

Она снова запнулась. Губы её задрожали — тоже детские, пухлые губы. Небось, никем даже не целованные.

— Такой, такой… Сякой! — обречённо проворчал Васька, уже почти сдаваясь.

А может, Таня опять была права? Может, их странная дружба будет даже крепче любви? Он дружил с пацанами и гулял с девчонками, и где теперь они все? А Таня была рядом, вот же она, вот! Она не собиралась уходить! Её не смущало то, что он такой вот урод, калека, полчеловека! И она только что сказала то, что Васька хотел и боялся услышать: «Я хочу с тобой дружить… всегда».

Всегда!

Он-то знал, что никакого «всегда» не бывает! Знал, что такое сука-жизнь! Почему же он, как дурак, развесив уши, слушал эту глупую девчонку?!

Потому что хотел ей верить, вот почему.

Может быть, она действительно его не предаст?

Может быть, врачи действительно что-нибудь когда-нибудь придумают?

Васька больше не мог просто смотреть в Танины умоляющие глаза, голубые и глубокие.

Он протянул ей руку, откашлялся и хрипло сказал:

— Ладно. Замётано.

Бальзак, Гюго И Бонапарт

Зубная боль. Острый приступ зубной боли — вот что он чувствовал, когда слышал её голос.

Она вообще была озвучена слишком щедро — хохотала, насвистывала, напевала, когда цокала каблуками по коридору (будто мало было этого лошадиного цоканья, надо его непременно сопровождать каким-нибудь «труляля»). А эти мелодии у неё в телефоне! На каждого абонента, конечно же, своя, и абоненты эти трезвонили беспрерывно. «Чита-дрита»! «Цыганочка»! «Мальчик хочет в Тамбов»! А потом она ещё начинала их напевать!

Возле её стола постоянно толпился народ, и раздавался хохот, как в русалочьем пруду. Картинки она какие-то притаскивала, фотографии, идиотские Интернет-тесты. Маразм!

Даже шеф, серьёзный вроде мужик, и тот её не гонял за то, что отвлекает нормальных людей от работы всякой ерундой. Лизавета Андреевна, видите ли, сплачивает коллектив!

Последняя по счёту её ерунда оказалась прямо чумой какой-то. Соционическое типирование, видите ли. Психотипы! Очередная псевдонаука для офисных хомячков, которым делать нечего. Все только и орали весь день, как подстреленные: «Я Есенин! А я Достоевский! А я Гамлет! А у меня на базовой чёрная логика!.. Где мой дуал?.. Ролевая!.. Болевая!..» Дурдом.

Конечно, и до него тоже докопались. «Стас, ты кто, ты кто?» Дед Пихто!

— Да оставьте вы его, я и так знаю, что он Бальзак! — безапелляционно заявила она. — Мой конфликтёр! Вы что, не видите, как я его раздражаю?

Сущая правда.

Дома он всё-таки нашёл в Сети эти дурацкие тесты и прошёл их.

Всё верно. Бальзак, он же Критик. «Склонен к пессимистическим философствованиям. Экстратимная логика делает этот тип творцом логико-аналитических теорий и позволяет логически просчитать возможные варианты неприятностей. Удерживает на земле. Ролевая функция — интратимная сенсорика — побуждает гипертрофированно заботиться о своем здоровье и комфорте. Болевая функция — экстратимная этика — делает этот тип очень ранимым ко всякого рода критике, нетерпимым к бурному проявлению положительных эмоций». Ну, пожалуй, в этом бреде даже что-то есть. «В экстремальной ситуации или когда чувствует скрываемую недоброжелательность, способен открыто проявить свое раздражение, вспылить, потребовать в резкой форме. Ироничен. Может блеснуть метким и колким замечанием». Может, может.

Будет, будет. Шашлык из тебя будет…

Дуал, идеальный партнёр Бальзака — Наполеон. «Гордится своим влиянием на людей, их любовью и уважением, с удовольствием ведёт за собой, смел и категоричен в эротике». Ха-ха. Вот идеальное имечко для его помойного рыжего подобранца!

И насчёт конфликтёра всё верно. Гюго. Что за дебильные термины, кстати! При чём тут вообще несчастные французские классики? Вот «Таис Афинская» лучше звучит. Она такая и есть, гетера. Вечно ко всем липнет, так на всех и виснет, поглаживает да почёсывает. Массажисткой бы ей работать, самое то для неё.

Хотя… ладно, она не дура, надо отдать должное — мозги есть, судя по её проектам.

И вообще… вполне себе симпатичная тёлка. Всё при ней.

Чёрт, накликал. Цокает. Сюда цокает. Не дай Бог, узнала, что сегодня за день.

— Привет!

— Я здоровался сегодня.

— Ну лишний раз не помешает, нет?.. Ну ладно, ладно, помешает. Извини, что я тебя отрываю, я… вот, держи.

— Это ещё что?

— Подарок тебе. С днём рождения!

— С чего ты взяла?

— Страховые полисы оформляла, когда Фёдоровна заболела, ну и запомнила. Так что не отвертишься! Ну же, разверни хоть, не бросай в ящик, тебе понравится, правда-правда! Я сама делала! Ну Ста-ас! Пожалуйста…

— Спасибо, я потом гляну. У тебя всё?

— А ты как будешь отмечать? А то давай куда-нибудь сходим! В кино, например?.. Я не идиотка и не издеваюсь, если что!

— Угу. Чтение мыслей на расстоянии, материализация духов и раздача слонов… Я никогда ничего не праздную и не отмечаю. Тем более день рождения. Чего тут праздновать? Ещё одним годом ближе к могиле.

— Ты предсказуем, как… как шлагбаум!

— Думаешь, что ты всё про меня выучила на этих своих соционических сайтах? Решила пожалеть одинокого Печорина?

— Тебя пожалеешь… Ладно. Ладно, извини, я некстати всё это.

— Вот именно.

— Извини. Давай, я заберу свой подарок. Он… нелепый, я поняла.

— Подарок — не отдарок, между прочим. Если не понравится, я выброшу.

— Ну и выбрасывай!..

Дверь с треском захлопнулась.

Удаляющееся гневное цоканье каблучков.

Уф, наконец-то.

Он сидел на работе до последнего. Пока вахтёр не заглянул.

Осенний дождь уныло барабанил по куполу зонта. Отличная погодка, как раз для его дня рождения. Как по заказу.

Стас хмыкнул, сжимая в кармане подарок.

И правда нелепый до ужаса.

Старательно вылепленный из какой-то детской пластики оранжевый кот с улыбкой до ушей.

Типа Чеширский, очевидно. Вот дурацкое занятие — лепить подобную ерунду! Как раз для Елизаветы Андреевны.

Он представил, как она сидит под настольной лампой, — прилаживает хвост этому уродцу, высунув от напряжения язык, — и снова хмыкнул.

Теперь у него дома будет два кота.

* * *

9:39:52. Рыжий Лисик приходит (В сети)

9:39:57. Рыжий Лисик: Ты, конечно, будешь злиться, но я всё равно спрошу — у тебя что-то случилось?

9:40:08. Inferno: С чего ты взяла?

9:40:24. Рыжий Лисик: Любимый твой вопрос, да? Вид у тебя сегодня такой…

9:40:36. Inferno: Обычный вид

9:40:41. Рыжий Лисик: Необычный. Я чем-то могу помочь?

9:40:47. Inferno: Ничем.

9:40:52. Рыжий Лисик: ЗНАЧИТ, ЧТО-ТО ВСЁ-ТАКИ СЛУЧИЛОСЬ!!!!!

9:41:09. Inferno: Елизавета Андреевна, у вас клавиша «Caps Lock» запала, что ли? Прекратите загружать казённую сетку идиотскими эмоциями и займитесь делом наконец

9:41:10. Inferno уходит (был(а) В сети)

Цокот по коридору приближался с ураганной скоростью. Как говорилось в старом советском анекдоте про иностранца у пивного ларька: «Пилать, так я и сналь».

Дверь кабинета распахнулась.

Крепкая рука схватила его кресло за спинку и резко развернула.

Ого!

— Зачем же стулья ломать, Елизавета Андреевна? Завтра попрошу завхоза врезать мне замок в дверь. Хочется, знаете ли, работать в тишине и покое.

Серые глазищи сверкнули.

— Работал бы уж дома тогда, зачем вообще сюда ходить?! Монах-отшельник-вебдизайнер в одном флаконе. Модно, креативно, очень тебе подходит.

— Увы, но я вынужден социализироваться, — Стас вяло пожал плечами. Пикироваться с ней было занятно, но… не сегодня.

— Что случилось? — спросила она очень тихо, не спуская с него этих невозможных глазищ. — Что-то серьёзное?

Стас с глубоким вздохом уставился в потолок:

— Скажу, но только чтобы удержать вас, Елизавета Андреевна, от болезненных фантазий в мой адрес. И надеюсь, вы тогда отстанете от меня и вернётесь на рабочее место. Итак, у меня всего-навсего пропал кот. Всё! Ничего особенного, как видите. Ступайте с Богом.

Как же!

— У тебя был кот?!

— Ну, если кот пропал, следовательно, он-таки был. Простая логика, недоступная детскому разуму.

Она пропустила подколку мимо ушей и спросила, деловито наматывая на палец рыжую прядь:

— Когда он пропал?

— Три дня назад. Наверное, с балкона удрал — второй этаж, невысоко. Пошёл по бабам. Предлагаю опустить ту часть нашей беседы, где вы спрашиваете, почему я его вовремя не кастрировал, а я отвечаю, что не хотел лишать кота главного удовольствия в жизни.

Она опять будто не слышала.

— Так надо объявления напечатать и по подъездам расклеить!

— Спасибо, Капитан Очевидность.

Теперь она воздела глаза к потолку, но удержалась от ответной колкости:

— А сам ты искал по подвалам?

— В некотором роде, — пробурчал он, отворачиваясь и подгоняя кресло обратно к столу. — Все подвалы заперты. Эй-эй, ты чего это?

Она схватила его за плечо и опять повернула к себе:

— Ты что, побоялся пройти по соседям и попросить ключи от подвала?

— Вот только не надо делать из меня человека дождя, Елизавета Андреевна! — вспыхнул Стас, начиная уже по-настоящему злиться. Не девка, а отрава какая-то, и русского языка совершенно не понимает. — Мне не дали ключей! Дядя Вася бухой, а тётя Маня, похоже, приняла меня за Чикатило. В подвальное окно я не пролезу. Я, конечно, тощий, но не до такой степени. Ну и всё. Ты уйдёшь, наконец?

— Уйду. — Она и правда отступила на несколько шагов и взялась за дверную ручку.

Что, неужели всё?!

Он удивился, ощутив вдруг, кроме облегчения, лёгкий укол разочарования.

— Я приду за тобой после работы, и мы вместе пойдём искать твоего кота.

— Что-о?

— Я отлично справляюсь с бухими дворниками. А все тёти Мани сразу же становятся моими лучшими подругами. — Она широко улыбнулась — на левой щеке вспыхнула ямочка. — И я отлично пролезаю в подвальные окна. Пожалуйста, Стас! Не уходи без меня! Ты можешь просто показать мне, где живёт этот ваш дядя Миша или как его там, и всё, и идти домой, а твоего кота я сама найду, и…

— Ну что ты несёшь! — процедил Стас, вставая. Вот липучка! Пристала, прямо как жвачка к джинсам! — Ещё не хватало, чтоб ты по моему подвалу за моим котом в одиночку лазила!

— Так ты подождёшь меня? Дай честное слово!

Детский сад, трусы на лямках.

— Даю.

Конечно, дядя Вася сразу же вручил ей ключи. И тётя Маня вручила. И Серёжа тоже, блин.

В итоге в подвал Стас полез, нагрузившись связками ключей и лязгая, как Железный Дровосек. Лизавета сосредоточенно пыхтела сзади, подсвечивая себе мобильником, оступаясь и ойкая. Наконец, досадливо морщась, Стас крепко взял её за руку.

Рука была маленькая и тёплая.

— Оставалась бы наверху, куда тебя понесло, — проворчал он.

— Скучно же, — отозвалась она живо. Даже в темноте и спиной он чувствовал, что она улыбается. — Всё, мы внизу. Кыс-кыс-кыс! Как зовут твоего кота?

— Боня, — тяжело вздохнул он.

— Ка-ак? — Лизавета, конечно же, немедленно заинтересовалась. — Бонифаций, что ли?

— Бонапарт.

Турурурум! Предчувствия его не обманули. Она захохотала так, что вынуждена была остановиться и уцепиться за него. Не идиот ли он? Ну, пусть бы она считала Боню Бонифацием, Бонанзой, Бонзой, Бананом, в конце концов!

— Если вы успокоились, Елизавета Андреевна, — холодно проронил Стас, глядя на неё сверху вниз, — предлагаю наконец заняться делом. Мы сюда пришли не для того, чтобы пугать соседей диким хохотом, доносящимся из подвала.

Она снова прыснула:

— Из-извини, п-пожалуйста… Всё-всё. Идём и ищем, ищем и идём... Посвети во-он в тот угол, мне кажется, он может быть там. Кыс-кыс-кыс…

— Надо искать системно, — назидательно сказал он, направляя, впрочем, луч света туда, куда она показала. — Сперва идём вдоль правой стены, потом поворачиваем…

— Ой, вот же он!

В прыжке, сделавшем бы честь вратарю Акинфееву, она метнулась в угол, споткнулась о трубу и грохнулась на бетонный пол, накрыв собой нечто, отреагировавшее утробным мявом.

Танцуют все, блин!

Тихо ругаясь, он метнулся следом и поспешно подхватил Лизавету под мышки:

— Ну вот какого чёрта!.. Сильно расшиблась?

— Да нет, — шмыгнула носом Лизавета. — Вот, посмотри, твой?

Боня покорно висел у неё в руках, обмякнув и прижав уши.

* * *

Когда, наконец, они ввалились в его квартиру, и Стас зажёг в прихожей свет, невозможно было разобрать, кто грязнее — Лизавета или Бонапарт. На обоих болталась паутина, какой-то мусор, извёстка и Бог знает что ещё. Её офисный, когда-то щёгольский, костюмчик больше походил на половую тряпку. Присмотревшись ещё внимательнее, Стас присвистнул. Она тоже посмотрела на свои ноги — колготки порвались на коленях, в дырках краснели ссадины.

Он даже сморщился.

— Надо промыть, мало ли что…

Лизавета только отмахнулась:

— Товарищ Айболит, давайте сначала позаботимся о невинном животном! У тебя есть противоблошиный шампунь?

— Тоже мне, нашла святую невинность, — хмыкнул Стас. — Наглая рыжая морда.

Рыжая морда скорбно сощурилась, а Лизавета захохотала:

— Ты про меня или про него?

— Вы друг друга стоите, — Стас сам едва скрывал улыбку. Давно у него на душе не было так легко. — Тащи его, ванная вон там, сейчас шампунь найду.

Когда омовение Бонапарта закончилось, Лиза была ещё и мокрой.

— Слушай, ну куда ты пойдёшь в таком виде? — пробормотал Стас, озабоченно разглядывая её.

— Ай, такси вызову, — беззаботно отмахнулась она, пытаясь отскрести от костюма самые подозрительные ошмётки.

— Таксист перепугается, — покачал головой Стас. — Ты похожа на жертву катаклизма.

— Те, кто выжил в катаклизме, пребывают в пессимизме, — прыснула она, — их вчера в стеклянной призме к нам в больницу привезли…

— И один из них, механик, рассказал, сбежав от нянек… — подхватил он.

— Что Бермудский многогранник — незакрытый пуп Земли! — закончили они вместе и вместе же рассмеялись.

— Так ты умеешь смеяться, а не только хмыкать и фыркать! — выпалила она вдруг, внимательно поглядев на него, и сердце у него почему-то ёкнуло.

— Так ты наизусть знаешь Высоцкого, а слушаешь Сердючку и прочую пошлятину? — поинтересовался он в ответ.

— Я не слушаю, — пожала она плечами. — А на звонках это прикольно. Громко и весело!

— Ухохочешься… Кстати, тебе что-то давно не звонили!

— Аккумулятор сел, — пояснила она и опять засмеялась. — Что, скучно без Сердючки?

— Лизавета Андреевна, — он присел на край ванны, оказавшись с ней лицом к лицу, — бросьте дурака валять. Ты упала, расшиблась, испачкалась. Останься у меня. Здесь две комнаты. Вымоешься, приведёшь себя в порядок, отчистишь костюм… Завтра выходной, мы никуда не торопимся. Можно даже в кино сходить!

— Мяяя, — подтвердил Боня из прихожей.

— Видишь, император — «за», — он улыбнулся.

Лиза молчала, опустив голову, и Стас мог видеть только рыжие кудри, полускрывшие лицо.

— В конце концов, мы с тобой товарищи… по оружию, — неловко ляпнул он. — Ну, по подвалу в смысле. Дум-2, типа того… Ты что, меня боишься, что ли? Да я невинен, как… э-э-э…

— Как Бонапарт, — подсказала она, не подымая глаз.

— По сравнению с ним я практически девственник, — проворчал он.

— Что-что?

— Ничего. Я дам тебе свой новый махровый халат!

— О, поручик, вы меня искушаете… — она наконец вскинула голову, серые глаза лукаво засветились. — Идёт! Давай свой халат.

* * *

Пока Лизавета хозяйничала в ванной, плескаясь и что-то распевая, — никто не удивлён, — Стас быстро разложил диван в маленькой комнате, которая была когда-то бабушкиной, а теперь он устроил там библиотеку. Потом застелил диван свежим постельным бельём и устало опустился прямо на палас.

Потёр ладонями лицо.

Чёрт. Вот же чёрт. Вот же Тристан несчастный. Меча только не хватает…

Ну и зачем тебе всё это?

Одна вполне определённая часть его тела абсолютно точно знала — зачем.

Причём знала давно и находилась совсем не вверху.

Пора наконец логически просчитать возможные варианты последующих неприятностей.

Максимум, что его ждёт — унизительный скандал с возможным увольнением, если она решит настроить против него шефа, — чёрт, потерять такую отличную работу! — и снова бессонные холодные ночи в привычной компании Дуни Кулаковой.

А минимум — крепко даст по морде, рука-то тяжёлая.

Ну а если не по морде?

А если просто даст?!

А если, о Господи Боже, он таки произвёл на неё впечатление своей печористостью или онегинностью, — или как там ещё звали всех этих лишних людей! — своим недюжинным интеллектом, своим красноречием, своим ЧЮ, блин, как пишут в идиотских газетных объявлениях о знакомствах! Пару раз он даже повёлся на такие объявления.

Вспоминать о результатах не хотелось…

Плеск воды в ванной и пение оборвались.

Стас вскочил. И словно наяву увидел, как она старательно оборачивает слишком длинный для неё халат вокруг своего стройного, крепкого, ещё влажного, чёрт возьми, белокожего тела.

Он затряс головой, отгоняя от себя апокалипсическое видение.

Сосредоточься, придурок озабоченный, а то всё испортишь раньше времени! Понятно, что всё и так испортится в конце концов, но лучше всё-таки попозже. Пойди на кухню, поставь чайник, нарежь бутербродов. Чай-кофе, потанцуем, водка-пиво, полежим…

Чувствуя, как вся кровь отливает от мозга, устремляясь в совершенно противоположном направлении, Стас изо всех сил пнул ни в чем не повинный диван.

Помогло — он взвыл от боли, выругался сквозь зубы, и, наконец оглянувшись, увидел, что Лизавета уже стоит в дверях и наблюдает за его манипуляциями с открытым ртом. На руках у неё, свернувшись калачиком и уткнувшись головой прямо ей в грудь, блаженно мурлыкал Бонапарт. Скотина эдакая. Маньяк сексуальный!

— С лёгким паром! — хрипло буркнул он. — Пошли, чаю попьём.

Она хлопала длинными ресницами, по-прежнему завороженно взирая на него. Чтоб попасть в кухню, надо было протиснуться мимо неё. Ну и как, спрашивается, это сделать без жертв и разрушений? Включи мозг, кретин, не уподобляйся Бонапарту!

Хотя… эх, уподобиться бы…

— Лизавета Андреевна, ау! Вы играете в «море волнуется — раз»? Отомрите уже и пойдёмте на кухню!

Слава Богу, она наконец развернулась, уступая ему дорогу, и поспешила следом:

— Это что сейчас было вообще?

— Ничего. Споткнулся. Не обращай внимания. Ты что предпочитаешь — чай или кофе? — Он поспешно нырнул в холодильник, вываливая на стол сыр, копченую колбасу, оливки, йогурт, сосиски, вчерашнюю гречку в эмалированной красной кастрюльке, маринованные шампиньоны, майонез, кетчуп, горчицу…

— Алё! — Лиза наконец засмеялась и встряхнула влажной чёлкой. Рыжие пряди намокли и завились кудряшками. — Я, конечно, люблю поесть, но лично мне уже хватит. Кстати, ты поаккуратнее в другой раз… спотыкайся — между прочим, на съёмках «ВК»… ну, «Властелина колец» то есть… актёр, который играл Арагорна, вот так себе пальцы на ноге сломал. Вигго Мортенсен. Помнишь, как Арагорн какие-то там обломки пинал, когда хоббиты пропали? Ты «ВК» вообще смотрел?

Может, у этого Мортенсена был тогда такой же стояк? На эльфийскую принцессу?

— Я читал, — он вытряхнул гречку на блюдо, накидал туда же сосисок, щедро залил майонезом и кетчупом, прикрыл крышкой и отправил в микроволновку. — Ну и смотрел… кажется, один раз.

— А я… ой, даже не сосчитать, сколько раз смотрела! — улыбнулась Лизавета, усаживаясь на стул и потихоньку отщипывая кусочек сыра для ластящегося к ней Бонапарта. Паршивец совсем извертелся, обтирая рыжие бока об её босые ноги.

— Конечно, ещё бы, Арагорн этот — прямо мужество ходячее… трёхдневная щетина, бицепсы, трицепсы… — съязвил Стас.

Лизавета жеманно прикрыла глаза и вытянула губы трубочкой.

— Боромир тоже ничего… Ах! Ох! — и прыснула, когда он деланно передёрнулся. — А какие фильмы тебе нравятся? Тарантино? Родригес?

— Ну конечно, если кровища фонтаном, покойники косяками и кладбищенский юмор — так это самое то для меня, — хмыкнул Стас, доставая гречку и сосиски из звякнувшей микроволновки и раскладывая по тарелкам. — Но вообще да, старина Квентин рулит.

Спустя полчаса они всё ещё обсуждали фильмы. И даже сериалы. Она хвалила «Хауса» и «Лост», азартно размахивая вилкой с наколотыми на неё оливками. Он лениво хаял и то, и другое, втайне наслаждаясь видом её разметавшихся рыжих кудряшек и блеском серых глазищ. Надо же, коричневые крапинки на серой радужке — и при определенном освещении глаза становятся прямо-таки зелёными…

— Ста-ас! Ты не слушаешь? Я опять слишком много болтаю? Ты меня затыкай, а? Ой!

Бабушкины часы у них над головами сипло, но явственно крякнули.

— Это что, полночь, что ли? Фигасе, мы заболтались… Ладно, ладно, я заболталась. Спать пора, уснул бычок, лёг в кроватку на бочок…

На коровку лёг бычок, счастливец, блин…

— Слушай, а дай мне какую-нибудь свою старую футболку, я в ней буду спать, а то в халате неудобно…

«Так сними его к чёртям и иди ко мне!» — чуть не заорал Стас, резко отворачиваясь и грохая в раковину грязную посуду.

На тех дурацких соционических сайтах было написано, что все Гюго, мол, остро чувствуют чужие эмоции, подстраиваются под других, стараются всех развеселить и успокоить! Как же! Он тут скоро по швам лопнет, а она с ним, как со старой подругой!

Очень старой! Совсем пожилой!

— Ты что, сердишься? Я тебе мешаю? — шёпотом спросила Лизавета, растерянно заморгав. — Тогда не надо ничего, я обойдусь…

Ага, всё-таки что-то чует!

— Надо, Федя, надо, — отозвался он, откашлявшись. — Пошли, сейчас всё найду. Да не трогай ты эту хренову посуду, постоит до утра, не треснет…

Из стенного шкафа в коридоре он наугад выдернул какую-то из своих футболок и сунул ей в руки.

Посуду не мыть, футболку не стирать…

Ты собираешься что-нибудь предпринять наконец, тормоз несчастный?!

— Ого, сколько у тебя тут кни-иг…

Конечно, Лизавета Андреевна, не обращая никакого внимания на расстеленную постель, — а он только эту постель и видел, — восхищённо уставилась на книжные полки, доходившие до самого потолка.

Полночь — самое время поговорить о литературе!

Стас даже зубами заскрипел.

— Ого, у тебя тут есть Ван Гулик! Весь цикл про судью Ди! Можно почитать?

Это конец. А где же пистолет?!

Обхватив её за плечи, он сделал то, о чём непрерывно думал весь вечер — прижал её к себе так, чтобы ощутить её всю, целиком — на ощупь, на вкус…

Это было какое-то пиршество — её грудь в его ладонях, её ноги, плотно прижавшиеся к его ногам, её тёплые губы, так щедро возвращавшие поцелуи.

Он не мог оторваться от неё, весь дрожа и захлёбываясь ею, будто бы долго блуждал по чащобе и наткнулся наконец на ручей.

Стас торопливо дёрнул одной рукой пояс халата, — вторая рука запуталась в её кудрях, — и не сразу понял, что она отстраняется, выворачивается, отступает к стене.

Сразу стало холодно.

Очень холодно.

Он тяжело дышал, машинально облизывая губы, всё ещё чувствуя её вкус.

Лиза крепко сжимала халат у ворота, глаза её в полутьме были огромными.

— Стас. Подожди. Я так не могу…

Начинается! Я не такая, я жду трамвая!

Кажется, он выпалил это вслух. Точно, выпалил, потому что её глаза ещё больше расширились.

— Мы слишком разные. У нас не может быть длительных отношений.

— А почему у нас не может быть секса просто ради удовольствия? — прохрипел он.

— Главного удовольствия в жизни?

Запомнила, чёрт побери!

— Должны быть отношения вне постели! А у нас их быть не может!

— Почему?!

— Да потому что мы конфликтёры! — закричала она отчаянно. — Какие у нас могут быть отношения?!

— Да что за хреновина! — заорал в ответ Стас. Сейчас он готов был разнести всё вокруг в щепки — в первую очередь, авторов проклятых соционических бредней. — Какие, нахер, конфликтёры!

— Мы полная противоположность друг другу! И мы расстанемся рано или поздно!

— Я тебя удивлю — все всегда расстаются! Ничего вечного нет!

— Я знаю, — сказала она вдруг очень тихо, почти неслышно. Рука, вцепившаяся в ворот халата, дрожала. — Знаю. Я… извини меня. Извини, пожалуйста. Мне нельзя было тут оставаться. Мои вещи уже, наверно, высохли. Я пойду. Я…

— Извини?!

В один шаг он оказался рядом с ней, впечатывая её в стену, забирая в кулак тонкие запястья.

— А ты знаешь, — спросил он чётко и так же тихо, хотя сердце бухало даже в кончиках пальцев, — что девяносто процентов изнасилований происходят на свидании с хорошо знакомыми жертве людьми?

Он глядел прямо в её глаза. В них не было ни страха, ни гнева, ни отчаяния — а только какое-то изумление.

Совсем детское.

Стас резко разжал руки, отступил и зажмурился. К горлу подкатил горький острый комок.

— Лиза… Это ты прости. Я… дурак. Если хочешь, иди. Но лучше останься… припри дверь вон хоть стулом, что ли… — Он тяжело усмехнулся, не открывая глаз. — Но я не подойду больше к тебе, ты не бойся…

Подошла она.

Он услышал тихий шорох, а потом ощутил мягкое тепло её тела, тесно прижавшегося к нему.

— Ты зря это делаешь… — пробормотал он прямо в нежные, раскрывшиеся губы. — Ты… Я… М-м-м…

— Не зря, — выговорила она наконец твёрдо и спокойно. — Ты прав. Мы живём здесь и сейчас. Я, может, тебя и потеряю… или ты меня, но не сейчас. Не сейчас! И я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Я… я могу для тебя даже Напа косплеить! У меня получится!

— Переведи… — жалобно взмолился Стас, по-прежнему не открывая глаз, потому что боялся, что всё это сон, и она тотчас же исчезнет. — Что… делать? Кос… плеить что?

— Кого, а не что, тундра! Наполеона изображать! Дуала твоего! — Она опять смеялась и всхлипывала, прижимаясь к нему, и крышу у него совершенно повело.

Схватив её в охапку, Стас повалился на диван, тоже заливаясь смехом:

— Дуала, значит?! А ведь из меня выйдёт отличный Робеспьер — ваш дуал, Елизавета Андреевна!

Бонапарт тихо сидел в тёмном коридоре, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из комнаты — поцелуям, смеху, шёпоту, всхлипам, вскрикам, и снова смеху, и снова стонам…

Наконец он подёргал ушами и решительно направился к балкону.

Ничего, выспятся, встанут и быстренько его найдут.

Мандарины

«Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Он писал письмо своему деду Константину Макарычу».

(А.П. Чехов)

Иван Жуков писем никому не писал. И ему никто не писал — уже тучу лет.

Он сидел за шатким столом на кухне убогой однушки и держал в руках извещение на посылку. Там был указан вес — 4,5 килограмма. И обратный адрес: «Джубга, до востребования». И в графе «Для письменного сообщения» — аккуратно выведено «С Новым годом!».

Почерк был ему незнаком, но, судя по этой аккуратности, женский.

Впрочем, любой почерк был бы ему незнаком.

После двух сроков на зоне — по малолетке и по взрослой статье.

А новогодний подарок он получал в последний раз лет пятнадцать назад — на ёлке для детей из малообеспеченных и неблагополучных семей. В третьем классе. Мать тогда перешила ему тельняшку Димки, старшего брата, в которой тот пришёл из армии, и Жуков воображал себя в ней отчаянным пиратом. И ему казалось, что светловолосая девчонка, — на которую он тогда запал и нещадно донимал поэтому, — смотрит на него с восхищением.

Дурак.

Мать умерла, и его отправили в детдом. Там он уже игнорировал всякие ёлки, считая, что это для сопливой мелкотни.

Брат Димка уехал на заработки и сгинул где-то на Сахалине. А может, и не сгинул, просто не хотел иметь ничего общего со своим прошлым.

Жуков вполне его понимал.

А светловолосая девчонка небось давным-давно выскочила замуж. Как же её звали? Светка? Марина?

Да что за фигня такая лезет в голову!

Джубга! Это ещё где?

И кто?...

Жуков провёл рукой по лицу и обнаружил, что рука дрожит, а на лбу выступили капли пота.

Стремительно поднявшись, он накинул свою слишком лёгкую для сибирского декабря куртейку и вылетел на улицу.

Главпочтамт был в двух шагах.

Операторша, или как там её, в окошке выдачи посылок с опаской на него взирала. Она видела перед собой высокого, коротко стриженого парня с лицом, будто вырубленным из камня не самым умелым скульптором. Парень слишком крепко сжимал в татуированном кулаке мятое извещение на посылку.

Она поспешно вынесла из подсобки небольшой ящик.

Жуков повертел его в руках.

«Джубга. До востребования».

Чёрт!

Он с трудом выдавил улыбку:

— Девушка, а это… что, никак нельзя узнать, кто отправитель?

— Если вы не хотите получать, — осторожно сказала операторша, — это ваше право.

Ещё чего!

— А Джубга — это вообще где?

— Краснодарский край.

Взлетев на свой четвёртый этаж, он подумал, что надо было взять чекушку, дёрнуть для храбрости, перед тем как открывать посылку.

Для храбрости?!

Да что ж его колошматит-то так, будто в посылке этой… что?

Он махом раскурочил злосчастный ящик.

И на грязный кухонный пол посыпались… мандарины.

Яркие, весёлые, круглые, они скакали у его ног и одуряюще пахли праздниками, ёлкой… радостью.

Какой ещё радостью?!

Жуков поспешно подобрал мандарины, как попало складывая их на стол, а они всё сыпались и сыпались. Руки дрожали ещё сильнее.

Кроме мандаринов, в ящике был только листок бумаги в клеточку. На листке всё тем же аккуратным почерком было написано несколько строк.

«Привет, Ваня! Ты меня, наверное, не помнишь. Алла Васильевна, наша бывшая учительница, мне написала, что ты вернулся домой. Я сейчас тоже работаю в школе, у меня в этом году первый «А». Я теперь живу далеко, и здесь всегда тепло. И новый урожай мандаринов. Ешь на здоровье. С Новым годом! Надя».

Жуков тяжело опустился на трёхногую табуретку. Сердце бухало молотом. В глазах жгло так, будто туда насыпали песку.

Он судорожно переглотнул.

Надя. Вот как её звали. Надя.

Не веря себе, он снова и снова перечитывал записку.

И сидел ещё долго, очнувшись только, когда за окном уже начало темнеть.

Завтра он сходит в свою первую школу и разыщет Аллу Васильевну.

И та расскажет ему про Надю.

Джубга, Краснодарский край. На поезде, небось, пятеро суток ехать, не меньше, да ещё и с пересадками.

И билетов не достать — перед Новым-то годом.

Но ему-то дадут!

Жуков ещё раз рассеянно потёр лоб ладонью и начал неумело чистить мандарин.

Непривычная растерянная улыбка бродила по его лицу.

И что-то было в ней такое же для него непривычное.

Надежда.

А можно котёночка?

Прискакав из школы, Ленка обнаружила, что ключей от дома у неё нет. Тю-тю. Остались лежать в прихожей у зеркала.

Она тяжело вздохнула, вскарабкалась на пыльный подоконник подъезда и достала мобильник.

— Па-аш, ты скоро? — заныла она, едва расслышав нетерпеливое: «Алё?» брата. — Я ключи забыла.

— Ворона, — исчерпывающе высказался брат, и телефон запипикал.

Перезванивать Ленка не стала. Перед братом, который был старше неё на пять лет, гонял на скутере и играл на басухе в своём технаре, она трепетала и осмеливалась лишь потихоньку ошиваться у его стены ВКонтакте.

Она опять вздохнула и приготовилась ждать. Хотелось есть, пить и в туалет.

Внезапно дверь соседской квартиры распахнулась, и на площадку торопливо вышла тётенька в торчавшем из-под плаща белом халате. За ней — парень в таком же халате. И наконец, спотыкаясь и шаркая ботиками, — соседка, Зоя Михайловна. Ленка запоздало вспомнила, что видела у подъезда «скорую».

Одинокая соседка казалась Ленке дряхлой, как в стихе про дряхлую голубку: вся в морщинах, с совершенно седыми волосами. Во дворе её не любили. «Малахольная кошатница», — называла её дворничиха, тётя Рая.

Зоя Михайловна кормила бродячих кошек. Те окружали её разноцветным мяукающим кольцом, едва она появлялась во дворе и начинала сыпать корм на асфальт, что-то приговаривая.

С людьми она разговаривала редко. Но на робкое Ленкино «здрасте» всегда отчётливо отвечала: «Здравствуйте».

— Пожалуйста, не спорьте, — сердито сказала ей докторша. — Пусть соседи навещают ваших кошек. Поймите, у вас предынфарктное состояние! — она подняла голову и увидела Ленку. — Пусть девочка возьмёт ключи. Ты из какой квартиры, девочка?

— Из сороковой, — пискнула Ленка, сползая с подоконника.

— Нет, я не могу так… — заговорила Зоя Михайловна, едва глянув на Ленку, но пошатнулась и начала оседать на пол. Санитар поспешно её подхватил.

— Стас, в машину! — распорядилась докторша и с досадой крикнула Ленке: — Возьми же ключи!

…Когда под окном затарахтел Пашкин скутер, а брат поднялся по ступенькам — высокий, смуглый, хмурый — Ленка протянула ему зажатые во вспотевшей ладони ключи и пробормотала, боязливо указывая подбородком на соседскую дверь:

— Зою Ми-михайловну в больницу увезли. А у неё там кошечки…

Она шмыгнула носом. Ей было очень жалко соседку.

Пашка прищурил серые, как зимний лёд, глаза:

— Кто видел, что ключи у тебя?

— Н-никто… — пролепетала Ленка.

Брат сгрёб ключи, поковырялся в замке и втолкнул Ленку за порог, шагнув следом.

— Фу, вонища, — сморщился он, а Ленка с любопытством огляделась.

В тесной квартире пахло не кошками, а лекарствами. Было очень чисто. Повсюду лежали вышитые скатёрочки и стояли сухие цветы в вазочках. Напротив узкого дивана, прикрытого вытертым покрывалом, громоздился телевизор «Филипс» — единственная новая, крутая вещь.

Кошек оказалось всего три. Большая, полосатая. Тонкая и чёрная, как тень. И трёхцветная, очень толстая, возлежавшая на диванной подушке.

— Тьфу, — брезгливо сплюнул Пашка, присмотревшись к ней. — Брюхатая.

— Котятки будут? — обрадовалась Ленка.

— Котятки... Разводить надо котяток нахрен, — проворчал Пашка, озираясь. В этой крохотной квартирке он выглядел, как Боромир в домике Фродо. — В ведре с водой. Деньги бабка оставила?

— Какие деньги? — удивилась Ленка, пока он выдвигал один за другим ящики крохотного комодика.

— Сякие, — отрубил Пашка. — На своих паршивых зверюг. Смотри, медали… Боевая была бабка.

В красной коробочке на его ладони лежали два увесистых на вид кругляшка.

— «За отвагу», — прочитала Ленка. — «За оборону Ленинграда»…

— Их можно загнать, — медленно проговорил Пашка. Осёкся, глянув в Ленкины недоумённые глаза, и сердито задвинул ящик. — Короче, уродов этих кормить не на что.

«Уроды» безмолвно взирали на пришельцев. Не мяукали. Покорно ждали своей участи.

— Паш… — прошептала Ленка, и брат досадливо скривился.

— Ладно, — отрывисто сказал он. — Задолбается бабка со мной рассчитываться, — он порылся в карманах и сунул Ленке свёрнутую пятисотку. — Покупай «Китикэт», выноси горшки, раз подписалась, дура. Но никому не протрепись, ясно? Буду брать ключи, когда мне надо.

— Мариночку свою сюда приведёшь? — вырвалось у Ленки. — Ой…

Она поспешно втянула голову в плечи, ожидая законного подзатыльника, но Пашка только щёлкнул её по макушке — небольно — и заявил:

— Не твоё дело, сопля.

…Ленка прозвала кошек Пушинка, Чернушка и Муся. Они крутились у двери, когда Ленка украдкой появлялась после школы. Она исправно мыла кошачьи лотки и насыпала корм в мисочки, не зная, когда вернётся Зоя Михайловна и вернётся ли.

Никто во дворе и не подозревал, что соседка в больнице. Её подопечным бродяжкам Ленка, так же украдкой, приносила косточки из супа и другие объедки.

Несколько раз, до прихода родителей с работы, Пашка привозил на скутере свою Маринку. Ленка, глядя в пол и жарко краснея, отдавала ему соседкины ключи. Она не хотела думать о том, чем он там занимается с Маринкой. Высокая, длинноногая, с коротко стриженными чёрными волосами, та едва удостаивала Ленку взглядом. Будто королева какая-то! Моргана!

Но Маринка вовсе не выглядела ни королевой, ни Морганой, когда однажды, запыхавшись, вылетела из соседской квартиры.

— Там кошка рожает! — выпалила она, хватая обалдевшую Ленку за руку. — Скажи ему, чтоб не топил котят!

…Пашка сидел на корточках перед ковриком в ванной, где что-то пищало и возилось. Ленка мельком увидела, как Муся старательно вылизывает три попискивающих комочка: два пёстреньких и рыжий.

— Не смей их топить! — заорала Ленка, давясь слезами, и замолотила кулаками по широкой спине брата, обтянутой белой футболкой. — Слышишь?!

Пашка ошалело вскинулся, молниеносно поймав сестру за руку, и разъярённо уставился на неё и на Маринку.

— Совсем чокнулись, дуры? — гаркнул он.

— Но ты же сам говорил… — вякнула Ленка.

— Я же шутил! Я щас вас утоплю! — рявкнул Пашка. — Додумались, дуры! Да я...

Он вдруг запнулся.

В коридоре стояла Зоя Михайловна. Она ещё сильнее исхудала, плащ болтался на ней, как на вешалке, и она тяжело опиралась на костыль. Но глаза её смотрели остро и молодо.

— Здрасте, — буркнул Пашка, обретя дар речи, и зыркнул на Маринку, которая опрометью ринулась в комнату и чем-то зашуршала. — У нас тут котята. То есть... у вас.

— Спасибо, молодой человек, — величаво произнесла Зоя Михайловна, наклонив седую голову. — Спасибо, что присмотрели тут за всеми.

Она простучала костылём по коридору и заглянула в ванную. Остальные кошки кинулись к ней с радостным мяуканьем. Но она опять повернулась к Пашке:

— Прошу прощения. Я не оставила вам денег на уход за ними. Сколько я вам должна, молодой человек?

— Издеваетесь? — ощетинился Пашка, вспыхнув до ушей. — Ещё я за дурацких кошек денег не брал со старух... то есть... ну то есть ничего!

Ленка не выдержала, вскинула руку, как в классе, и выпалила под отчаянный Пашкин стон:

— А можно… можно котёночка? Вон того, рыжего?

Вечерняя

Церковь в этом городе стояла рядом с памятником погибшим в войну, рядом с краеведческим музеем и политехническим колледжем. Вот такой вот странный симбиоз. Анна всегда этому удивлялась.

Она приходила сюда часто: поднималась по широкой лестнице в двести ступенек — лестнице, раздвигавшей величественные деревья и ведущей к Вечному огню. Огонь действительно горел здесь всегда: администрация города не экономила на газе, хотя перебои в жилых домах случались. Но огонь под каменной скульптурой скорбящей матери никогда не угасал, как не гасла лампадка под образом Богоматери в застеклённой нише позади скульптуры.

Горка героев или Поповская горка — вот так по-разному называли в городе это место. Во время войны тут стоял артиллерийский расчёт: высота господствовала над местностью, солдаты стояли насмерть на этой высоте, и немцы так и не вошли в город, хотя сравняли его с землёй постоянными бомбёжками и артобстрелами.

В краеведческом музее девушка-экскурсовод сказала Анне, что фашисты бомбили город чуть ли не каждый час. «Но мы его не сдали», — добавила она с гордостью. Не «советские войска», а «мы не сдали». Для Анны, приехавшей сюда с другого конца страны, где никогда не падали бомбы, было немного странно это слышать, тем более от девчонки лет двадцати двух, не больше.

Анна жила здесь почти год и за это время бывала на Горке героев очень часто. Но в церковь так ни разу и не решилась войти, хотя поднималась по ступеням широкой лестницы только ради этого. Поднималась… и, помедлив, шла к Вечному огню. Смотрела на языки пламени, бьющиеся на ветру. И на огонёк лампадки под иконой Богоматери.

А потом шла в краеведческий музей.

Но сегодня она решила пойти во двор колледжа и постоять там в резной тени раскидистых клёнов. Ей было всё равно, где стоять, раз уж она не могла войти в церковь.

Во дворе галдели мальчишки-студенты. Лет по шестнадцати-семнадцати, первый курс, наверное. Размахивали разными электронными девайсами, с жаром передавая их друг другу, сравнивали что-то и ржали, как жеребята. И похожи-то они были именно на жеребят, длинноногие, нескладные и лохматые.

Анну вдруг удивило, что они не матерились, даже мимоходом. Она привыкла к тому, что пацаны и девчонки сейчас матом не ругаются, а разговаривают. Но тут она даже не услышала ни одной обычной матерной связки между словами.

Присмотревшись, она догадалась, почему так. Рядом с мальчишками стоял парень на несколько лет старше них, должно быть, преподаватель. Он живо участвовал в непонятном для Анны обсуждении и так же, как пацаны, увлечённо размахивал руками. Его худое носатое лицо сияло улыбкой, впалые щёки покрывал неопрятный пух. Должно быть, он пытался отрастить бородку, чтобы казаться взрослее, как с усмешкой решила Анна. Лучше бы прикид сменил. И как только директор этого учебного заведения не попеняет своему преподавателю на его внешний вид? Ну что это такое? Заношенные джинсы с мотнёй на уровне колен, по нынешней дикой моде, майка-борцовка, открывающая плечи — надо признать, широкие и загорелые. Но в этом городе, где лето длилось девять месяцев в году, загорелыми плечами было некого удивлять. Длинные светлые волосы парня были собраны сзади в хвост, тоже по нынешней моде.

Наконец он вернул мальчишкам девайс, который вертел в руках, — кажется, планшет, в этом Анна не очень хорошо разбиралась, — а те, смеясь, похлопали его по спине, видимо, на прощание. Ну что за панибратство! Анне снова захотелось оказаться на месте директора этого колледжа. Ну, или хотя бы преподавательницы, чтобы иметь право отчитать такого, с позволения сказать, учителя и призвать его к порядку.

Но надо было отдать ему должное: мальчишки при нём всё-таки не матерились. Значит, уважали.

Анна поспешила прочь, чтобы не столкнуться в воротах с горе-преподом, и направилась по проверенному маршруту — в краеведческий музей. Стоило бы уже приобрести абонемент на посещения, с мрачным юмором подумала она. Но музей уже был закрыт. Время позднее.

Пройдя туда-сюда по двору, где красовались старинные пушки времён позапрошловековой кавказской войны, она всё же решила ещё раз приблизиться к церкви. Подняла голову, глядя на сиявшие в солнечных лучах купола. И вдруг заметила, что из боковой двери — она не помнила точно, как называлась эта часть церкви, — вышел священник и внимательно посмотрел на неё.

Анна тоже, в свою очередь, присмотрелась к нему… и обомлела, едва не ахнув. На священнике была длиннополая чёрная ряса с большим золочёным крестом на груди, но Анна сразу же узнала в нём молодого препода, который полчаса назад панибратствовал во дворе колледжа с мальчишками! Сомнений у Анны не оставалось: это был он, его некрасивое худое лицо с мягкой улыбкой и смешной недобородкой.

Неожиданно для себя она шагнула вперёд и быстро сказала, боясь передумать:

— Простите…

И осеклась, не зная, как правильно обратиться к нему. Святой отец? Отче? Батюшка? Да он же был лет на десять моложе неё! Какой он для неё батюшка!

— Меня зовут отец Сергий, — спокойно сказал священник всё с той же немного рассеянной мягкой улыбкой. Видимо, его совершенно не смущало, что женщина гораздо старше него годами обратится к нему именно так. Конечно, ведь даже шикающие на всех злобные старушонки в чёрных одеяниях, постоянно толкущиеся возле церкви, тоже называли его отцом и целовали руку, вот он и привык. С пацанами же он не так общался! Почему вот только местные старушонки не загрызли его насмерть, видя, во что он одевается… как же это правильно назвать? В миру? Да, в миру.

Вся эта невнятица вихрем пронеслась в голове у Анны, когда она подошла к священнику ещё ближе и сказала почти шёпотом:

— Помогите мне. Прошу вас. Я… я… — у неё начал заплетаться язык, и она крепко сжала руки за спиной, переплетя пальцы. — Я... совершила нечто такое, что… сильно меня мучает. Скажите, что мне делать?

Взгляд его светло-голубых глаз ничуть не изменился, когда он участливо спросил, склонившись к Анне с высоты своего роста:

— Вы крещены? Как вас зовут?

— Анна, — пробормотала она. — Нет. Я некрещёная.

— Если вы примете святое крещение, — продолжал он тихо, — придёте ко Христу…

— То мои грехи простятся мне, ибо я начну новую жизнь, и бла-бла-бла, — почти зло перебила его Анна. Конечно, что ещё он мог ей сказать! Его обязанность — разводить такую агитацию! — Знаю, я погуглила. Да-да, — продолжала она, криво усмехаясь и сама чувствуя, как перекашивается её лицо от этой усмешки. — Но всё дело в том, что я не верю в Бога. Вернее, — поправилась она, — я верю, что существует нечто непознаваемое… но вся вот эта ваша обрядовость, — она взмахнула руками, указывая на кресты и лампадку под иконой в нише, — она меня тяготит и кажется нелепой. Извините, — спохватилась она.

Она с отчаянием подумала, что на месте этого молодого священника пожала бы плечами и просто ушла отсюда, оставив странную тётку с её крамольными разглагольствованиями стоять там, где она стоит.

Но он не ушёл.

— Вы же приходите именно к храму, и часто приходите, — рассудительно заметил он и пояснил в ответ на её недоумённый взгляд: — Я уже видел вас здесь. Вы идёте либо к огню, — он указал на мемориал, — либо в музей. Но сначала вы всегда подходите к храму.

— Да, — пробормотала Анна, опуская голову, — но я никогда не захожу внутрь. Что мне там делать? Я некрещёная, неверующая, а у вас там эти ваши бабульки, и я… не думаю, что имею право входить туда вообще.

Она беспомощно развела руками. Какой дурой она, должно быть, выглядит в его глазах!

— Вы сказали, что мучаетесь из-за того, что совершили, — прервал он её уже не мягко, но почти властно, напряжённо сдвинув светлые брови. — Что именно вы сделали? Аборт?

Анна вздрогнула и даже отшатнулась, невольно прижав ладонь к груди.

— Как вы догадались? — выдохнула она. — А впрочем… исповедь… вы же исповедуете.

Чего только, наверное, не приходилось выслушивать этому мальчишке с недобородкой по долгу, так сказать, службы!

— Так глупо, — хмыкнула она и почти вызывающе тряхнула головой. — Подумаешь, преступление! Любая баба это столько раз делает, что…

— Но в глазах Божиих это убийство, — сурово перебил он, и Анна вновь попятилась, задохнувшись — так страшно это прозвучало в его мальчишеских устах. — Детоубийство. И верующая христианка не смеет зайти в храм после этого. Она исповедуется и несёт свою епитимью. Искупление.

— А, значит, вот почему я тут топчусь и не могу войти, — с трудом пробормотала Анна, исподлобья косясь на священника. Он уже не казался ей мальчишкой: глаза его были печальными и усталыми, как на иконных ликах. — Может быть, я бы и не парилась… — она запнулась. — Не мучилась бы так. Но мне стали сниться сны. Вернее, один и тот же сон.

Раньше ей казалось, что она никому и никогда не сможет рассказать об этом. Произнести такое вслух… и не сойти с ума.

— Какой сон? Расскажите, — коротко велел отец Сергий, шагнув к ней. Всё-таки она довольно далеко отскочила, когда он заговорил про… убийство.

Но она ведь и сама именно так думала о случившемся.

Убийство. Детоубийство.

— Мне снится мой мальчик, — с запинками, медленно выговорила она, снова опуская голову. — Я… знаю, что это был мальчик, понимаете? Только он уже большой. Лет пяти, наверное, или шести. Светленький такой, в белой майке, — она сглотнула. — Похож на мои детские фотографии... Стоит передо мной и говорит мне: «Мама!». Мама, мама… — повторила она шёпотом и замолчала, будто чья-то жёсткая ладонь стиснула ей горло. Но потом она всё-таки с усилием закончила, глядя не на священника, а вниз, на серые потрескавшиеся плиты двора. — У него нет рук. Совсем. Вернее, вместо правой — культя… а вместо левой — крыло.

Говоря это, она чувствовала, как кровь отливает у неё от лица: в лоб и щёки словно впились сотни крошечных иголок.

— Крыло? — так же шёпотом переспросил священник. Анна наконец вскинула глаза и увидела, что его впалые щёки тоже побледнели. И обречённо кивнула:

— Да. Врачи сказали мне после обследования, что мой ребёнок родится с болезнью Дауна. Это на позднем сроке выяснилось, на двадцатой неделе. Делали анализы… амниоцентез, потому что я считалась старой первородящей. Мне ведь уже тридцать семь, — теперь она говорила быстро, захлёбываясь этой торопливой скороговоркой. — И я… сделала это. Аборт. Потому что как иначе? Как я подниму инвалида? Я ведь одна. Мой… в общем, Михаил сразу сказал, что я дура, когда я решилась забеременеть. И ушёл. Но я тогда думала… думала, пусть у меня будет сын! А получилось… вот как. Вот так получилось.

Она судорожно дёрнула руками и зажмурилась. Было так больно говорить, будто кто-то действительно душил её, но… недодушил.

Зря!

Анна опять поглядела в серьёзные светлые глаза священника. Тот молчал. Конечно, что он мог ей сказать!

— Простите… простите… — выдавила она, отворачиваясь и сглатывая. — Я гружу вас непонятно чем… и вы слушаете, а ведь я не ваша прихожанка… и даже в Бога не верю.

— Но, возможно, он верит в вас, — просто сказал отец Сергий и, увидев, как Анна изумлённо раскрыла рот, быстро добавил: — Это не я выдумал. Это такое изречение, довольно известное. Вы можете… погуглить. И вы можете… — он прикусил губу, а потом решительно закончил: — Можете взять ребёнка из детского дома.

— Да кто мне даст! — прошептала Анна, не сводя с него широко раскрытых глаз. — Я же одинокая баба, неустроенная, живу тут на птичьих правах и зарабатываю гроши.

— Это ерунда, — оборвал её священник почти гневно. — Вы сами знаете, что это ерунда… и вы уже думали об этом.

— Да, — согласилась Анна. У неё вдруг ослабели ноги. — Думала… что я могу просто приходить в приют… или в больницу, где есть брошенные дети… читать им… играть.

— Присядьте, — проговорил отец Сергий с неожиданной мягкостью и крепко взял Анну за локоть, подводя к скамейке. Пальцы у него были тёплыми и крепкими. — Я должен идти, скоро вечерняя служба. Вы… — он помедлил. — Вы, пожалуйста, не исчезайте, вы приходите сюда. Я буду ждать вас.

— Конечно, я приду, — едва шевеля губами, ответила Анна. Она чувствовала такую усталость, словно таскала мешки. В музее она видела фотографии: женщины носят мешки с песком, строя военные укрепления. — Я всё время сюда хожу.

Он кивнул, стремительно повернулся и исчез в притворе храма. Это слово внезапно вспомнилось ей. Вот как это называется — притвор.

Толстая полосатая кошка вышла из той же боковой двери и деловито мяукнула. За ней вприпрыжку выскочили два маленьких котёнка, тоже полосатых. Анна опустила руку, и котята доверчиво подбежали к ней, обнюхивая её пальцы и подол юбки.

Она ещё немного посидела на скамейке, потом поднялась и начала осторожно спускаться по лестнице. Ей надо было наконец выяснить, где в этом городе находится детский приют.

Над её головой ударили колокола, и густой звон медленно поплыл в воздухе. «Вечерняя», — вспомнила Анна.

Не убивает нас

Мирон лежал на постели полностью одетым, прямо в кроссовках. Закинув руки за голову, он так внимательно вглядывался в серый, давно небеленный потолок, словно видел его впервые в жизни, хотя за последний год успел изучить до последней трещинки.

Хатёнка – бобровая, как он сам её про себя называл, – досталась ему от деда. В наследство.

От ветерана войны – ветерану войны.

Дед возвращения Мирона из очередной «горячей точки» не дождался. Умер в прошлом году. Портрет деда – бравого фронтовика-капитана с орденскими планками на груди – стоял на обшарпанном пианино. Мирона когда-то учили играть на этом самом пианино, но он научился только двумя пальцами бренчать «Собачий вальс»

Свои «боевые» Мирон почти прикончил. Пора было прекратить маяться дурью и устроиться на работу. Влиться, так сказать, в мирную жизнь. На пенсию не проживёшь.

Продолжая пялиться в потолок, он криво усмехнулся. С его ногой ему светила лишь карьера охранника в банке. Да и то в каком-нибудь самом захудалом.

Не льсти себе, Мирон, тебя и туда не возьмут. Сторожем пойдёшь, на автомойку.

Ну уж нет!

Мобильник, валявшийся на полу около постели, вдруг ожил и разразился бодреньким хитом. Мелодийку Мирону скачали в салоне, где он и купил этот телефон.

– Вот дерьмо, – пробормотал Мирон сам не зная о чём и нажал кнопку «Ответить». – Алло?

В трубке сперва молчали и дышали, а потом девичий голосок нерешительно спросил:

– Простите, вы Андрей Иванович Миронов?

– Прощаю. Да, – лаконично отозвался Мирон.

Голосок уже более уверенно продолжал:

– Мне ваш номер дали в Обществе ветеранов локальных конфликтов. Меня зовут Виктория, я из молодёжной газеты.

Небось Макс постарался, удружил, спасибо! «Бубен выбью», – свирепо подумал Мирон.

– Мне хотелось бы поговорить с вами… – продолжала лепетать неведомая Виктория. – Побеседовать. Взять интервью…

– Вы красивая? – властно перебил Мирон этот лепет, и девчонка умолкла на полуслове.

А потом растерянно сообщила:

– Не знаю.

Это становилось не то что интересным, но любопытным.

– Приходите ко мне, я посмотрю и точно скажу, – хмыкнул Мирон. – Прямо домой, если не боитесь.

– Я? – переспросила Виктория. Голосок её дрогнул.

– Нет, я! – отрубил Мирон и рывком сел на постели.

Он и вправду иногда сам себя боялся. Особенно по ночам, после бутылки дагестанского коньяка.

К дагестанскому пойлу он привык на Кавказе.

– Так придёте? – отрывисто осведомился он. – Я вам что-нибудь и вправду могу рассказать. Для интервью. Только Ницше этого недоделанного не цитируйте. Он дурак.

– Это вы про… «то, что нас не убивает, делает нас сильнее»? – живо выпалила девчонка. Начитанная! – А почему он дурак?

– Потому что то, что нас не убивает, делает нас инвалидами, – процедил Мирон и поднялся, машинально растирая ладонью левую ногу.

Ноги вообще-то не было. Был протез от середины бедра. Но ныла она вся целиком, подлюка, как живая.

– Короче, вы придёте, – заключил Мирон уверенно. – Уральская, семь, квартира шестнадцать. Лучше завтра утром. Скажем, в десять.

– Хорошо… – пробормотала Виктория. – Я перезвоню перед приходом. Может быть, вам что-то нужно купить?

Мирон закатил глаза к потолку и ехидно поинтересовался:

– Вы в школе небось тимуровкой были, Виктория? Тогда приходите дрова рубить.

– Зачем? – выдохнула девчонка смятенно.

– Как это зачем? В книжке у Гайдара тимуровцы всегда дрова рубили!

Уже договорив это, Мирон вспомнил, что они с девчонкой принадлежат к разным поколениям, и та Гайдара наверняка не читала, в отличие от Ницше.

– До... свидания, – прошептала она. – Я приду. Обязательно.

Ухмыляясь, Мирон нажал на «Отбой» и проковылял в ванную. Нога понемногу расходилась. Надо было просто взять её, как и всю свою грёбаную жизнь, в руки, только и всего.

А сейчас ему предстояло взять в руки ведро, швабру, тряпку… и наконец вымыть полы.

К приходу этой самой Виктории.

Возможно, недоделанный Ницше всё-таки не был таким уж дураком.

Вышка

Их звали точно так же, как Неуловимых в знаменитом советском кино, которое по сию пору иногда крутилось в зомбоящике: Ксанка, Валерка и Данька.

И они этим страшно гордились.

Они даже внешне были похожи на тех Неуловимых, на «красных дьяволят», которым повезло родиться в Великую Революцию и драться с беляками: Ксанка, тоненькая, глазастая, коротко стриженная, серьёзный тщедушный очкарик Валерка и Данька, светловолосый, улыбчивый и крепко сбитый.

Они жили в одном доме и зажигали вместе с самого детства: сперва во дворе, где росли, потом — в авиастроительном технаре, куда поступили учиться, а теперь ещё и у нацболов, к которым заявились всей дружной троицей.

Потому что нацболы отстаивали справедливость для всех. А Ксанка, Данька и Валерка были за справедливость и за революцию! Против всех этих богатеньких буратин, буржуинов недорезанных, которые повылезали неизвестно откуда и возомнили, что они — хозяева жизни!

И ещё у нацболов, этой полузапрещённой, почти партизанской организации, было круто. И весело! Даже Егор Летов, лидер легендарной «Гражданки», вписался к нацболам. Ведь не зря же!

Ксанка, Данька и Валерка по ночам с упоением выводили баллончиками на заборах: «Буржуев — на нары, рабочих — на Канары!», распевали на набережной под гитару: «Один дедушка Ленин хороший был вождь, а все другие остальные — такое дерьмо!», разбрасывали в технаре листовки, на которых красовался Ильич с панковским ирокезом, и были отчаянно горды тем, что они — почти как «те» Неуловимые!

Идея поднять красное знамя на старой парашютной вышке принадлежала, конечно, Даньке. Из всей троицы он был самым шебутным и безбашенным. Валерка, как и в фильме, являлся мозговым центром. Он прочитал всего Лимонова, Ницше и даже Кастанеду. Если Данька был стратегом, то Валерка — тактиком, Данька решал, что надо делать, а Валерка — как.

Ксанка же была их боевой подругой и своим парнем. Валерка и Данька были бы не прочь перевести эти свойские отношения в другую категорию, если бы Ксанка согласилась выбрать кого-то из них. Но она принципиально не хотела выбирать, заяснив обоим друзьям, что секс только всё портит. С чем те, скрепя сердце, согласились, и Ксанка так и осталась боевой подругой.

Парашютная вышка возносилась над городом с послевоенной поры. Точнее, не совсем над городом. Она стояла в лесопарке, отделявшем один городской район от другого. Лесопарк же был очень обширным, слегка окультуренным куском тайги. По нему даже речка протекала, очень мелкая, но всё-таки речка.

Друзья как раз возвращались в автобусе из технаря, когда Данька посмотрел в окно на тёмный остов вышки, маячивший метрах в пятистах от остановки, и задумчиво проговорил:

— Братцы, а ведь если во-он туда, на верхотуру, флаг поднять, его ведь нипочём никто не снимет. И всему городу видно будет! Взять и как раз к седьмому ноября повесить. А?!

Они ошеломлённо переглянулись. Каждый видел в глазах другого отражение собственного, махом вспыхнувшего азарта.

Красный советский флаг, видный отовсюду! Не какой-то новодельный власовский триколор, а боевое знамя, как то, что развевалось над рейхстагом!

Валерка поправил очки. Он уже напряжённо обдумывал план предстоящей операции.

— Давайте начнём вот с чего… — спокойно сказал он.

…Пока Ксанка прилежно шила знамя из нескольких метров красного сатина, Данька с Валеркой отправились на вышку — в разведку. Пробираться к этому славному реликту советских времён было не очень-то легко из-за бурелома и то и дело попадавшихся мелких овражков с раскисшими глинистыми берегами. Но они всё-таки достигли цели примерно через полчаса пути от шоссе. Встали возле вышки и притихли, запрокинув головы и с уважением пялясь на ржавую громадину, похожую на Эйфелеву башню.

— Вот это бандура… — почтительно протянул Данька.

— Нужен монтажный пояс, чтобы не сорваться — хотя бы тому, кто флаг на верхушку закреплять полезет, — рассудительно заметил Валерка.

— И это точно буду я, — хмыкнул Данька, похлопав друга по плечу. — Я и так не сорвусь, но чтобы вы с Ксанкой не психовали без толку, позаимствую пояс у Витальича, так и быть.

Витальич, Данькин сосед, шабашивший на строительстве коттеджей для «новых русских», почесал в затылке, но за бутыль бавленого «Рояля» пояс всё-таки выдал.

Наконец всё было готово. И погода не подкачала: дожди не шли уже с неделю, что даже удивляло в конце октября. И предкам нашлось, что соврать: мол, срочно надо ехать на дачу к Валеркиной маме, помочь картошку вывезти. С ночёвкой.

На самом деле, Ольга Пална, Валеркина мама, на даче давно не обреталась, а картошку держала в соседском погребе. Но родители поверили. Сама же Ольга Пална в «ночь Х» ушла на суточное дежурство — она была акушеркой в роддоме.

В общем, всё сложилось как нельзя более удачно, и вот, в субботу, когда начало темнеть, Валерка, Данька и Ксанка, одетые по-походному, встретились во дворе. Задуманная авантюра требовала именно темноты и отсутствия посторонних глаз. Когда автобус довёз ребят до лесопарка, на хмуром небе уже высыпали первые звёзды.

Данька тащил рюкзак с инструментами, монтажным поясом и мотком каната. Валерка нёс железный штырь, из которого они намеревались сделать древко для знамени, ну а само знамя бережно несла Ксанка. Было по-осеннему холодно, но они даже вспотели, пробираясь через бурелом между корявыми лиственницами и подсвечивая себе дорогу фонариками. Сухие сучья хрустели под ногами. Данька зацепился рукавом куртки за сосновую ветку и шёпотом выругался.

Ксанка вдруг ухватила его за локоть. В чахлом свете фонарика её лицо казалось очень бледным, а глаза — огромными.

— За нами кто-то идёт, — едва слышно проговорила она, переводя взгляд с Даньки на Валерку.

Все трое застыли на месте, прислушиваясь, но до них донеслось лишь отдалённое собачье тявканье из окраинных дворов.

— Фигня, — весело сказал Данька. — Кому надо за нами шляться? Если даже какому-то бомжу не спится, тут ему всё равно ловить нечего, в лесу-то, — он покосился на Ксанку и вдруг прыснул: — Ты прямо как та мышка с охотником… — он проговорил сперва басом, а потом тоненьким голоском: — Ты кто? Я мышка. А почему у тебя такие большие глаза? Я какаю.

— Дурак!

Ксанка ловко пнула хохочущего Даньку под коленку, и они несколько минут со смехом возились, а Валерка снисходительно взирал на это безобразие.

— Ну вы, чудики, хватит уже, — обронил он наконец. — Детсад какой-то на выезде. Пошли.

Утихомирившись, они снова зашагали вперёд, и вскоре вышка прорезала ночное небо прямо над их головами, устремляясь в зенит.

— Как скелет динозавра, — зачарованно прошептала Ксанка, осторожно проводя пальцами по её ржавому железному ребру.

— Скоро её кто-нибудь спилит на металлолом, — небрежно заметил Данька, сбрасывая с плеча брякнувший рюкзак.

Полотнище легко наделось на штырь, а Данька сосредоточенно нацепил пояс, рассовав по его карманам кусачки и прочую лабуду из рюкзака. И посмотрел на Валерку:

— Ксанка со знаменем полезет за мной, а ты оставайся на стрёме. Ещё сорвёшься нафиг. У тебя же куриная слепота. Стой и свети нам.

Валерка не возразил и не обиделся. На что обижаться, если он и вправду очень плохо видел в темноте, ориентируясь без фонарика разве что на ощупь.

— Светить всегда, светить везде, — процитировал он своего любимого Маяковского, включая запасной мощный фонарь, которым они пока не пользовались, опасаясь раньше времени посадить батарейки. Включил и направил вверх яркий луч.

— Надо было ещё шахтёрскую каску с лампочкой у кого-нибудь позаимствовать, — хмыкнул Данька, кое-как подвязав фонарик к своему поясу. — Ладно, погнали.

Ловко подтянувшись на руках, он залез на нижнюю балку, подал руку Ксанке, и они начали медленно карабкаться всё выше и выше. Дело упрощалось тем, что кое-где уцелели железные ступеньки ведущей наверх лестницы.

— Поаккуратнее там! — крикнул Валерка, запрокинув голову, и вздохнул. Иногда слабое зрение заставляло его чувствовать себя обузой для остальных.

— Не ссы! — отозвался сверху Данька и рассмеялся. — Свети давай!

И Валерка стоял и добросовестно светил, пока две тёмные фигурки не поднялись туда, куда луч его фонаря уже не доставал. Теперь ему были видны лишь отблески света от их фонариков. У Валерки затекла шея и рука, он ещё раз ругнул собственную дурацкую немощность и опустил фонарь.

Свет на миг прорезал окружавшую его тьму и мазнул по ближайшим кустам.

И в этих кустах, выхваченные лучом фонаря, неожиданно сверкнули чьи-то глаза.

Всего лишь на одно мгновение, когда луч описывал полукруг.

Взгляд этих глаз, немигающий, ледяной, но необычайно злобный, парализовал Валерку, будто взгляд огромной змеи или ещё какой-то гигантской рептилии. Он, конечно, знал, что в лесопарке отродясь не водилось никаких таких рептилий, как и любых хищников вообще — здесь, в черте города! Ерунда какая, бредятина… Показалось. Помстилось, как говорила Данькина бабушка, Мария Афанасьевна.

Но ведь и Ксанке по дороге «мстилось», что за ними кто-то идёт!

Валерка вспомнил Данькин анекдот про два больших глаза в кустах, но анекдот этот уже не казался ему смешным.

Он сглотнул и неверной рукой снова поднял фонарь, направляя пляшущий луч туда, где ему только что почудился чей-то злобный пристальный взгляд.

Там, конечно же, никого не было, и Валерка от облегчения даже привалился спиной к ржавой балке.

Сверху доносилось деловитое мерное постукивание железа по железу и невнятные разговоры: Данька с Ксанкой явно достигли верхней площадки. Теперь Даньке предстояло закрепиться на самом верху и как следует примотать самодельное древко знамени к наиболее прочным частям конструкции. Чтобы флаг не сорвало ветром.

Сбоку от успокоившегося было Валерки послышался шорох. Опять похолодев, он мгновенно развернулся и направил туда луч фонаря.

Никого и ничего. Ветер, наверное, прошелестел в ильмах. Но сердце у Валерки так и запрыгало.

Да что же это такое, он даже на стрёме постоять не способен! Всё ему что-то кажется да мерещится!

Отчаянно разозлившись на себя, Валерка крикнул во всё горло:

— Эй! Чего там у вас?

— Закрепляем! — звонко отозвалась Ксанка, и у Валерки полегчало на душе. Скоро они спустятся, и все вместе спокойно отправятся домой, чтобы провести остаток ночи у него дома, поддерживая версию о ночёвке на даче. Попьют чаю, согреются, и тогда Валерка расскажет им, как смешно он испугался невесть чего… расскажет, что…

Снова зашуршало — совсем близко, и фонарь едва не вывалился из Валеркиной вспотевшей ладони, когда подрагивающий луч осветил на земле какие-то окровавленные ошмётки.

Валерка почувствовал, что глаза его становятся больше стёкол собственных очков. Он судорожно поправил очки и ещё раз вгляделся в траву. Туша собаки, вернее, половина туши, раскромсанная или отгрызенная, с торчащими наружу белыми отломками костей, валялась в этой примятой жухлой траве всего в паре шагов от него.

Он не заорал только потому, что у него перехватило дыхание. Его затошнило, и впервые в жизни он пожалел о том, что всё-таки не совсем уж подслеповат. Он машинально отвёл луч в сторону от жуткого зрелища, а когда, сделав над собой невероятное усилие, всё-таки направил фонарь на прежнее место, никакой туши там уже и в помине не было!

Колени у него подогнулись, как у резиновой куклы.

Самым страшным в происходящем для Валерки была его необъяснимость. Даже увлекаясь Кастанедой, он оставался убеждённым материалистом, уверенным в том, что всё в мире, даже кажущееся ирреальным, имеет свои реальные корни.

Но что, что сейчас подходило к нему из кустов?!

Медведь? Валерка знал о том, что медведи очень умны, но те глаза, которые он видел раньше — теперь он точно знал, что видел их! — принадлежали не медведю... и потом, разве мог такой крупный хищник, как медведь, двигаться настолько бесшумно? Или всё-таки мог? А если это действительно какой-нибудь спятивший бомж, который решил попугать троих недорослей в надежде поживиться их манатками? Но для чего бомжу, пусть и с извращённым чувством юмора, таскать по лесу собачьи останки?!

Валерка изо всех сил напряг слух.

Тишина. Только ветер чуть посвистывает в рёбрах огромной железной конструкции, да Ксанка с Данькой перекликаются наверху. Позвать их? Но если ему и вправду только мерещится весь этот бредовый дикий морок? Сослепу и от испуга?

Ну, а вдруг они, спустившись вниз, найдут уже не собачий, а его, Валеркин, растерзанный труп?! Если неведомая тварь кинется тогда и на них?!

Валерка переглотнул и закричал, не задирая головы и лихорадочно шаря лучом по кустам:

— Вы скоро?

— Почти-и! — весело откликнулась Ксанка, но потом, видимо, расслышав в его голосе странные нотки, озабоченно добавила: — А что там у тебя?

— Ничего! — крикнул Валерка, плотнее прижимаясь к балке и думая о том, не попробовать ли ему тоже взобраться наверх. Но тогда ему придётся выпустить из рук фонарь и повернуться к неведомому, таившемуся в ильмах, спиной. Этого он никак не мог сделать!

Снова шорох в кустах! Свет! Никого…

Валерка сжал свободную руку в кулак. Нет, он не будет звать на помощь, он дождётся!

Сверху опять послышались невнятные голоса, приближавшиеся довольно медленно. Слишком медленно! Валерка продолжал кое-как водить лучом фонаря вокруг себя, покрываясь ледяным потом, и ждал, ждал...

— Ты чего тут, играешь в дискотеку? — радостно проорал сверху Данька, и раздался дружный смех.

«Меня сейчас сожрут, идиоты, а потом — вас!» — хотел заорать Валерка, но из горла у него вырвался лишь невнятный сип и бульканье.

— Че-го-о? — беззаботно прыснул Данька, а Ксанка воскликнула уже с явной тревогой:

— Валер! Что с тобой?

Валерка точно знал, что они опаздывают, что они не успеют. Повинуясь какому-то первобытному инстинкту, он с почти звериным рычанием со всего размаху саданул тяжёлым фонарём — своим единственным оружием — по тому тёмному и зловонному, что вдруг возникло прямо перед ним. Раздалось то ли шипение, то ли свист, фонарь выпал у Валерки из рук, и он, всхлипывая от ужаса, сам не помня, как, взлетел на нижнюю перекладину вышки.

Тут у него наконец прорезался голос.

— Не спускайтесь! Не спускайтесь! — закричал он что было мочи. — Светите вниз! Вниз!

Он надрывно закашлялся.

Ксанка взвизгнула, а Данька ошалело выругался, когда бледный свет их фонариков упал на то тёмное и огромное, что быстро двигалось там, внизу, посвистывая и шипя.

Валерка же, глянув вниз, снова не заметил, каким образом очутился уже на следующей по высоте перекладине. Китайские тряпочные кроссовки скользили по железу, он кое-как хватался за всё, что подворачивалось под руку, обдирая пальцы, но карабкался всё выше. Пока ему в плечо не вцепились чьи-то пальцы, и рядом с ним на балке не очутился Данька. Валерка чуть не разревелся от облегчения, ухватившись за него обеими руками. С другой стороны на балку легко спрыгнула Ксанка и сама схватила Валерку за локоть. Все трое замерли, затаив дыхание.

Снизу снова донеслось зловещее посвистывание, и они обречённо переглянулись.

— Не померещилось, — облизнув губы, выдавил Данька.

— Какое там померещилось! — простонал Валерка, содрогнувшись. — Там… там… была ещё и дохлая собака. Половина дохлой собаки! — он быстро глянул на Ксанку и осёкся, а та охнула, прижавшись к нему вплотную.

— Эй, ты! — крикнул Данька, свешиваясь вниз. — Ты кто такой? А ну, вали отсюда!

Ответом ему было всё то же издевательское посвистывание. А Валерка и Ксанка, не сговариваясь, обхватили Даньку за плечи.

— С ума сошёл?! — выдохнул Валерка, а Ксанка отчаянно закивала. — Это же… это не человек!

— Да брось ты… — начал было Данька, но умолк. Лицо его побледнело. Он посмотрел прямо в глаза Валерке и начал сосредоточенно рыться в карманах своего монтажного пояса.

В руке у него очутилась отвёртка — с рукояткой, обмотанной изолентой, с длинным острым жалом.

— Не знаю, зачем брал, — отрывисто сказал он. — Почему-то подумал: вдруг пригодится.

— И мне дай что-нибудь, — решительно скомандовала Ксанка.

— И мне! — не менее решительно произнёс Валерка, рефлекторно поправив очки.

Они разобрали имеющиеся у Даньки инструменты и почувствовали себя не такими уж и беззащитными перед лицом неведомого врага. Лицом… или мордой, что там было у того тёмного, зловещего, пропахшего кровью и падалью, что кругами ходило внизу.

Теперь оно уже не скрывалось. Длинно выдыхало, с шелестом проносясь по траве, раздвигая шуршащие ветки ильмов и снова возвращаясь к вышке. Чуяло добычу.

— Что это может быть? — дрожащим шёпотом спросила Ксанка, прижимаясь к Валерке ещё теснее, и от тепла её тела его обдавало жаром. Стало неловко, но зато хоть немного рассеялся охвативший его леденящий ужас.

— Не знаю, — как мог спокойно ответил он. — Здесь не водится таких… животных. Но, что бы это ни было, оно уйдёт с рассветом. Как любой оборотень. Вы что, в кино не видели?

Данька резко повернул голову, уткнувшись носом в Валеркину скулу.

— Думаешь? — с надеждой спросил он.

Валерка кивнул с уверенностью, которой вовсе не испытывал. Просто ему надо было самому в это верить, чтобы спастись от иррационального первобытного ужаса, грозившего затопить его рассудок.

— А если это какой-то ино… инопланетянин, а не нечисть вовсе? — с запинками вымолвила Ксанка, и Валерка крепче сжал её тонкую руку, пытаясь ободрить.

— Если оно не исчезнет к утру, будем прорываться отсюда, — с силой проговорил Данька. Он тоже не отстранялся от Валерки, так и стоял, обнимая его свободной рукой. Взлохмаченные Данькины вихры щекотали тому ухо. — А пока просто ждём рассвета, и всё.

И они ждали, застыв, закаменев в нескольких метрах над землёй, балансируя на стонущей под порывами ветра конструкции, не замечая, как затекает тело, как немеют пальцы, намертво вцепившиеся в ржавое железо.

Когда начало светать, они до рези в глазах принялись вглядываться в рассеивающийся туманный сумрак. Ожидая увидеть скользкое тело, покрытое чешуёй… либо хищно разинутую пасть с окровавленными клыками… либо нечто совсем уж запредельное, чудовищное!

Но внизу и правда никого уже не было видно.

Кусты, залитые утренними лучами солнца, едва слышно шелестели под ветром. В ветвях беззаботно чирикали воробьи. И только, очень внимательно присмотревшись, Валерка увидел в блестевшей от росы траве чуть заметные бурые пятна.

— Притаился? — пробормотала Ксанка и прикусила пересохшие губы. Глаза её запали и казались ещё огромнее. Валерка с болью в груди вдруг осознал, какая же она красивая.

— Эх, хвост, чешуя, не поймал я… ничего! — гаркнул вдруг Данька и, разжав руки, лихо прыгнул вниз. Валерка и Ксанка успели только ахнуть. Валерку пробрала холодная дрожь, и он, даже не задумываясь о том, что тут слишком высоко, тоже сиганул на землю, выпустив Ксанкину руку. Не мог же он оставить Даньку одного!

А Ксанка, конечно же, немедля ухнула следом, чуть ли не им на головы, но Данька успел извернуться и подхватить её, не дав грохнуться оземь.

— И чего вам там не сиделось! — проворчал он, зорко озирая кусты и сжимая в руке отвёртку. — Я бы один всё разведал!

— Ага, щас-с! — не сговариваясь, выпалили Валерка и Ксанка, а Данька нервно хохотнул:

— Шипите, прямо как этот…

Ксанка мгновенно зажала ему рот.

— Накликаешь! — на выдохе объяснила она.

— Побежали! — скомандовал Валерка.

И все трое бросились бегом через мокрые кусты. Данька с Валеркой, не сговариваясь, держались по обе стороны от Ксанки, прикрывая её от возможного нападения. Они оскальзывались и оступались на влажной траве, тяжело дыша и не выпуская из рук своё оружие. Когда кто-то спотыкался, остальные мгновенно подхватывали его, ставя на ноги, и продолжали свой бешеный бег.

Им всё время чудилось, что по пятам за ними, шурша хворостом и опавшей листвой, шипя и коротко присвистывая, несётся то, неведомое, невообразимо жуткое, что караулило их ночью, и они отчаянно вертели головами, пытаясь разглядеть его на бегу.

Когда впереди замаячила автобусная остановка, такая родная, с бетонными щербатыми стенками, с болтавшимся на ней облезлым расписанием, разрисованная матерными надписями, Валерка понял, что сейчас грохнется на колени и навзрыд заревёт от счастья. Он оглянулся на Ксанку — та и в самом деле всхлипывала, не стесняясь. А Данька… Данька радостно смеялся.

Всё ему было нипочём, чёрту этакому!

Валерка, совершенно неожиданно для себя, но так естественно, словно это и надо было сделать в ознаменование их чудесного спасения, обхватил Даньку одной рукой, а Ксанку — другой, притискивая их к бетонной стене остановки. И те тоже вцепились в него так же крепко, как недавно — на вышке.

Все трое прижимались друг к другу, сплетясь так тесно, что сердца их, кажется, колотились одновременно. По крайней мере, Валерка слышал сердцебиение Ксанки и Даньки, как собственное.

Ксанка потянулась губами к Валеркиным запёкшимся, как в лихорадке, губам, а потом — к Данькиным, словно ритуал завершала.

Они заговорили одновременно.

— Я вас люблю, — прошептала Ксанка.

— А где монтажный пояс? — выпалил Данька.

— Сейчас первый автобус придёт, — пробормотал Валерка.

Они посмотрели друг на друга и вдруг рассмеялись. Господи, как же это было прекрасно — вот так вот стоять и смеяться… и знать, что они — живы, что они — вместе!

— Витальич меня пришибёт, — отсмеявшись, сообщил Данька и почесал в затылке.

— Но знамя-то мы всё-таки подняли, — задумчиво сказал Валерка.

Они обернулись и посмотрели туда, где в синем, пронзительно чистом и холодном октябрьском небе, высоко-высоко над землёй, реяло алое, как кровь, знамя.

— Людей надо предупредить, что в парке опасно, — серьёзно проговорил Данька, блеснув глазами. — Понятно, что никто не поверит, но хоть слухи распустить. Испугаются и не будут шляться поодиночке. Я бабуле расскажу — она такое сарафанное радио организует...

— И объявление в газету дать, что в парке потерялся Чужой, типа, возьмите в хорошие руки, — покачал головой Валерка, неохотно застёгивая куртку. — Ладно, посмотрим. Придумаем что-нибудь.

— Пойдёмте, вон автобус, — негромко сказала Ксанка, взглянув на Валерку огромными сияющими глазами.

Они отдали сонной пожилой кондукторше чудом не высыпавшуюся из карманов мелочь, залезли на заднее сиденье, снова крепко обнялись и сами не заметили, как заснули.

Всё-таки они не спали всю ночь.

Но то, что обитало в кустах под вышкой, не спало. Оно лежало, заползя под свесившиеся вниз ветви ильма, и терпеливо дожидалось темноты. Оно умело терпеть, выжидать и становиться незамеченным. А также засыпать надолго, очень надолго, просыпаясь только для того, чтобы пополнить живой плотью иссякшие запасы энергии.

Фаза его бодрствования — пора охоты — началась.

Дети подземелья

— Наступишь на трещину — заболеешь и даже умрёшь! Или твоя мама заболеет и умрёт, это все знают! — крикнула Наташка Курочкина.

— Фигня! — выпалила Славка сердито.

— Не ругайся! — слабо пискнула Наташка, но какой-то отчаянный чёртик, всегда подзуживавший Славку, заставил её ехидно пропеть:

— Фигня-фигня-фигня! Смотри, Курочка-дурочка!

И она лихо проскакала по тротуару, наступая на все трещины, словно в каких-то вывороченных «классиках», а напоследок прыгнула на крышку канализационного люка и даже поплясала на ней.

Дурацких трещин бояться, ещё чего!

Она победно взглянула в вытаращенные глаза Наташки и высунула язык, будто детсадовка, а не почти-шестиклассница.

А вечером Славкину маму увезли в больницу.

Сразу в реанимацию.

Папа сказал: «Оторвался тромб».

Лицо у него потемнело и стало почти неузнаваемым. И он без конца набирал номер реанимации, откуда ему устало отвечали: «Состояние тяжёлое».

Обмирающая от липкого ледяного ужаса Славка забилась к себе в комнату и там свернулась калачиком прямо на ковре, машинально засунув в рот большой палец — не как детсадовка даже, а как грудничок.

Она пролежала так до полуночи, пока в комнату не заглянул папа.

— Я поехал в больницу, — глухо произнёс он. — Не могу тут больше. А ты ложись. Ложись, Слава.

Славка могла упросить его взять её с собой, но ей предстояло сделать совсем другое. Она дождалась, пока папина «тойота» отъедет от подъезда, и выскользнула из квартиры.

Она никогда не бывала одна на улице в такую пору, только с мамой и папой, возвращаясь из гостей. Папа держал её за одну руку, а мама — за другую, и они все вместе весело смеялись.

Мама, мамочка…

Крышка люка была сдвинута, и провал зиял, как ухмыляющийся рот.

Зябко передёрнувшись в своих тонких шортах и футболке, Славка опустилась на коленки и заглянула в этот зияющий провал.

И приросла к месту. Прямо ей в лицо уставились чужие глаза: яркие, круглые и хитрые-хитрые.

Славка пошевелила губами и охрипшим голосом спросила:

— Ты клоун Пеннивайз?

Толстую, очень страшную и местами непонятную книгу «Оно» про клоуна-паука, жившего в канализации, она прочитала ещё в прошлом году, тайком от родителей.

Круглые глаза превратились в смешливые анимешные щёлочки, и глумливый голос процедил:

— Не-а. А ты чего припёрлась?

Голос был непонятным: то ли пацанячьим, то ли девчоночьим, но точно не взрослым.

— У меня мама в больнице, — сглотнув, ответила Славка. — В реанимации.

— Допрыгалась ты, значит, — после паузы удовлетворённо и злорадно резюмировал голос. — Шит хэппенс. Лезь сюда тогда, чего встала?

И крышка противно проскрежетала по асфальту.

Славка неуверенно присела на край люка, спустила одну ногу, потом другую, нащупывая ступеньки, но тут её грубо дёрнули вниз за щиколотки, и она успела только взвизгнуть и зажмуриться, летя в вонючую мглу.

Оказалось, что внизу совсем не темно. Светились заплесневевшие осклизлые стены и свод над головой, достаточно высокий, чтобы Славка могла стоять, не сгибаясь. И мальчишки перед нею тоже стояли, выпрямившись в полный рост.

Их было семеро. Одни постарше, другие помладше, самому маленькому на вид лет пять, все одинаково тощие и какие-то белёсые, будто выцветшие. Только глаза — тёмные и яркие, глядели на онемевшую Славку с недобрым любопытством.

— Вы кто? — прошептала Славка.

— Мы-то? Да крысы, — лениво протянул самый высокий из них, по виду восьмиклассник. — А ты кто?

На нём красовались только обрезанные до колен джинсы, рёбра выпирали под бледной кожей, светлые волосы были взъерошены.

— Я Славка, — она облизала губы. — Ярослава.

Парень пренебрежительно скривился:

— А я — Пасюк. Девки редко сюда попадают. Девки трусливые. А ты, получается, храбрая. Ну что, будешь мамку спасать или всё-таки удерёшь?

— А я могу? — срывающимся голосом спросила Славка. — Спасти?

— Можешь, — помедлив, важно кивнул парень, внимательно и непонятно глядя на неё. — Но учти: ты навсегда останешься в Подземелье. Останешься с нами. Крысой.

Славка раскрыла рот, не в силах выдавить ни слова. Она почему-то сразу поняла, что Пасюк говорит правду.

— Согласна? — настойчиво спросил тот, наклонившись к ней. От него пахло свежим потом и дымом от костра.

Холодея, Славка уставилась в его бледное хищное лицо, а потом обвела затравленным взглядом осклизлые стены. Здесь? Остаться здесь?! Навсегда?!

Мама, мама…

— Не дрейфь, — снисходительно промолвил Пасюк. — Мы выходим отсюда. Даже на речку ходим. Костёр палим, купаемся.

Остальные согласно закивали.

— Но мама… моя мама точно останется жива? — звенящим голосом выпалила Славка.

— Точно, точно, — пробурчал Пасюк. — В Подземелье всё по чесноку. Жизнь за жизнь.

Славка ещё раз глубоко вобрала в себя вонючий воздух Подземелья и решительно вытянула вперёд руки. Странно, но она откуда-то знала, что должна сделать именно это.

Парень ощерил в ухмылке острые зубы и тоже выставил перед собой ладони — узкие, исцарапанные. И эти ладони вдруг вспыхнули зеленоватым пламенем, точно таким же, как гнилушки вокруг, но невыносимо ярким и жарким.

— Мама-а-а-а! — завизжала Славка, корчась от нестерпимой боли, когда Пасюк намертво стиснул её запястья. Резкая вонь собственной палёной кожи вонзилась ей в ноздри, а вокруг запястий, когда парень наконец отпустил её, браслетами вздулись громадные багровые волдыри.

Славка хватала ртом воздух, скуля и покачиваясь, и Пасюк небрежно поддержал её под мышки.

— Терпи, — отрывисто приказал он. — Сейчас пройдёт.

И вправду, боль утихла, а волдыри на сожжённой коже подсохли, на глазах превратившись в белёсые грубые шрамы.

Она подняла потрясённый взгляд на парня, и тот снова нехорошо ощерился.

— Это ещё не всё… — и коротко хохотнул, увидев, что Славка опять конвульсивно зажмурилась. — Теперь ты должна выпить мою кровь.

— Ч-что? — кое-как выдохнула она, не веря ушам.

— Это не грёбаные «Сумерки», — сказал парень почти весело. — Цапни меня за любое место и кровищу слижи, делов-то. Так положено крысе.

Он усмехался, криво улыбались и остальные пацаны, с жадным любопытством пялясь на них. А Славка вдруг заметила, что предплечья, грудь и шея Пасюка были испещрены зажившими рубцами.

— Я не могу… — торопливо начала она, но Пасюк властно её перебил:

— Если зассышь, всё пропало. Давай, дура, ну!

Глаза его бешено сверкнули в зеленоватом полумраке, и Славка, словно подстёгнутая, изо всех сил вцепилась зубами в его жилистое предплечье. Солёная тёплая кровь наполнила ей рот, щекоча уголки губ и капая вниз, а она вгрызалась в крепкое горячее тело, мыча от свирепого восторга.

— У-у, крыса, — пробормотал Пасюк с болезненным, но довольным смешком и дёрнул её за волосы. — Хватит!

Славка опомнилась и в ужасе отскочила, машинально облизывая окровавленные губы. Она тяжело дышала и не могла надышаться, будто тонула и выплыла.

— Привет, крыса, — почти ласково сказал Пасюк.

...За несколько кварталов от них, в реанимационной палате, Славкина мама вздрогнула и открыла глаза.

Дамба и Амба

Примечание: повествование основано на реальных событиях наводнения в Приамурье летом и осенью 2013 года, но документальным очерком не является. Поэтому автор просит игнорировать некоторые расхождения в деталях с реальностью.

Сашка был совсем мелким сопляком, когда однажды августовским вечером услышал во дворе разговор двух бабок-соседок, развешивавших на верёвках своё старушечье тряпьё. Сашка, утомившись после дневной беготни, как раз сидел на щелястой приступке у подъезда своей «деревяшки» — бывшего заводского барака — и машинально расчёсывал искусанные комарами ноги. А бабки развешивали, значит, бельё и болтали какую-то хрень про грядущий конец света.

Бабка Варя сказала:

— Когда мы сюда приехали в тридцать втором, тут ещё нанайцы жили. Стойбище у них вот прямо здесь было, где сейчас этот двор. Когда мы начали завод строить, они все собрались и ушли куда-то, как сгинули. А ихние шаманы предупредили, что Амба, хозяин тайги, нас всех покарает: Амур разольётся, и встанет вода от сопок до сопок. Вот так!

Она торжественно взмахнула корявой ладонью, указывая на сопки, безмятежно зеленевшие на горизонте.

— А что, может, и вправду так будет, — задумчиво протянула вторая соседка, бабка Люся. — Амба придёт и покарает за грехи-то наши…

Сашка не выдержал и заржал. Бабки гнали натуральную левую пургу, просто как иеговистки какие-то, только нанайские. Амба! Мамба!

Он прямо так и проорал со своей приступки. Бабка Люся погрозила ему костистым загорелым кулаком, и он на всякий случай встал и попятился. С бабки вполне сталось бы огреть его этим самым кулаком промеж лопаток или пустым тазиком по загривку.

Но когда старухи разбрелись по домам досматривать очередную «Каменскую», Сашка посмотрел на зеленеющие вдали сопки и передёрнул острыми плечами, словно от холода. До самых сопок Амур разольётся?! Фигня какая.

Прошло ровно семь лет. Сашкин родной квартал, почти сплошь состоявший из «деревяшек», власти начали расселять, но очень медленно. Бабка Варя куда-то уехала, вроде как к дочке под Харьков, а бабка Люся умерла. И обе они так и не увидели, как в августе — и даже не високосного года — вода в Амуре начала подниматься.

Проливные дожди были тому виной или же, как болтали в городе, китайцы скрыли аварию на своих ГЭС, но уровень воды в огромной таёжной реке стал неуклонно расти.

День ото дня, ночь от ночи.

Три метра, четыре, пять, шесть, семь…

И ещё выше. И ещё.

Вода пришла в подвалы, в канализационные колодцы, в ливнёвку, залила все пригородные посёлки и дачи. И хлынула на улицы города.

Хотя никто не погиб — вода прибывала медленно — но этот свинцовый тяжкий подъём казался неумолимым и неостановимым, как смерть.

«От сопок до сопок разольётся», — вспоминал Сашка, с невольной дрожью глядя на сопки — уже не зелёные, а жёлто-кровавые, багряные. Осень же наступила!

Сашка к этому времени кое-как закончил девять классов и теперь точно так же кое-как, ни шатко ни валко, учился в машиностроительном лицее, куда его запихала мать. Это же верный кусок хлеба, — заявляла она. Тоже нашла аргумент! Сашка точно знал, что в авторемонтной шарашке соседа дяди Славы он зашибёт столько, сколько ему надо, безо всякого лицея. Дядя Слава, кстати, был не против Сашкиной подработки. Он не зудел, что надо, мол, учиться, учиться и учиться, как было выложено красными кирпичами на серой стене Сашкиного лицея.

В общем, Сашка жил себе и не особо тужил, когда начался грёбаный всемирный потоп!

Сперва это было даже весело. Сашка ловил карасей и чебаков прямо руками на дальнем огороде, откуда они с матерью накануне торопливо выкопали урожай картошки — чтобы не утонул. Но потом задул шквальный ветер, зарядили ливни, Амур попёр на город ещё быстрее, и в магазинах началась давка за мукой, крупами и солью. «Как перед войной», — мрачно объявила мать. По телеящику выступил губернатор, авторитетно призвав прекратить панику, и паника началась всерьёз.

В город прибыли МЧС-ники — молодые пацаны в тёмной форме с надписью «МЧС России» поперёк спины — и принялись отстраивать старую дамбу, чтобы остановить воду.

Сашка вообще забил на дурацкие занятия в лицее и вместе с другими зеваками торчал у дамбы, с любопытством глазея на то, как МЧС-ники сноровисто таскают туда-сюда мешки с песком.

Сосед дядя Слава однажды тоже оказался здесь. Он постоял, задумчиво поглядывая на МЧС-ников, на растущую дамбу.

— Помочь бы им, — внезапно брякнул Сашка и даже сам удивился. — Неудобно как-то… они же нас спасают.

Дядя Слава жёстко посмотрел на него маленькими медвежьими глазками:

— Неудобно в почтовый ящик срать, высоко и узко. Они, знаешь, какие деньжищи за это получают?

Сашка не знал. МЧС-ники на зажратых богатеев были вовсе не похожи. Обычные пацаны.

— И вообще… на хрена нам сдалась эта дамба? — тихо, себе под нос, так, чтобы слышал только Сашка, пробормотал дядя Слава.

Сашка онемел, а сосед снова искоса взглянул на него:

— Эх ты, тютя, не шаришь. Если нас затопит, нам новые квартиры сразу дадут, как пострадавшим. Может быть, и не в этой дыре, а где-нибудь… на Западе. Президент сам обещал по телику, ты что, не слышал?

Сашка не слышал. Он знал, что матери звонил отец, давно уехавший от них и живший теперь в Вологде. Отец волновался и даже предлагал к нему на время переехать, как торжествующе заявила мать. Но уезжать в какую-то там Вологду Сашка не хотел. Чего он там не видел? Вот в Москву бы, это да…

Дядя Слава, услышав про Москву, тяжело усмехнулся, щёлкнул Сашку по затылку — больно! — и ушёл. Сашка затылок почесал и сразу забыл про этот непонятный разговор.

А следующей ночью он вдруг подскочил на своей постели и сел, протирая кулаками глаза. Звуки за окном изменились. Дождь уже не просто шумел, барабаня в стёкла, а как-то неумолчно и страшно выл. Или это выли вода и ветер?

Амба шёл на город.

Сашка встал и начал поспешно одеваться. Нашёл на антресолях древние рыбацкие кирзачи, ещё отцовские, и штормовку-брезентуху, тоже отцовскую.

— Пойду посмотрю, чего там на дамбе, — хмуро бросил он матери, торопливо вышедшей из своей комнаты. — Вдруг там… мужики нужны. А ты ложись, чего вскочила?

— Чаю заварю, с собой возьмёшь в термосе, — негромко ответила мать. Она, как ни странно, не возражала против Сашкиного похода к дамбе и не кудахтала, как обычно.

«Будто на войну провожает», — удивлённо подумал Сашка, когда мать порывисто обняла его у порога и сунула в руки сумку с термосом и какой-то едой. И даже, кажется, перекрестила его, когда он вывалился за дверь, хотя сроду верующей не была и в церковь не ходила.

Ветер накинулся на Сашку, как зверь. Ветер и косой ледяной дождь, от которого не спасла даже штормовка. А возле дамбы вообще творился ад. Светились прожекторы, и в этом ярком, но всё равно каком-то мертвенном свете сновали МЧС-ники, скользя по грязи, снимая с кузовов подъезжавших грузовиков всё новые и новые мешки с песком. Как только хватало этих мешков, и как у пацанов в форме хватало на это сил?!

Пока одни из них таскали мешки, другие, стоя по пояс в воде, прикрывали дамбу какими-то чёрными, блестящими, хлопающими на ветру резиновыми полотнищами. Сашка совершенно обалдел, увидев эдакое.

Деньги? Да тут никаких денег не захочешь, — угрюмо подумал он и обнаружил себя стоящим под кузовом грузовика и принимающим на плечи очередной мешок.

— Я совершеннолетний! — решительно соврал он командиру МЧС-ников, который попытался было отправить его домой. — Я тут живу! Хочу помогать! И буду! Имею право!

Командир глянул в сердитое Сашкино лицо, залитое дождём, и отошёл, махнув рукой. Не до Сашки ему было.

Двое парней, вместе с Сашкой таскавших мешки, остановились передохнуть и принялись жадно пить горячий чай из материного термоса. Сумку с термосом Сашка бросил в кабину грузовика, с которого они снимали мешки. Самому ему не хотелось ни пить, ни есть. Какая там еда!

Они должны были одолеть Амур! Одолеть воду. Одолеть Амбу! Дамба против Амбы. Это звучало смешно, но смешным вовсе не было.

— Вам правда много платят? — запыхавшись от натуги, спросил Сашка у одного из тех пацанов, что вместе с ним таскали мешки, пили чай из термоса и снова таскали. Черноглазого и губастого парня звали Глебом, а второго, конопатого — Антоном. Оба они были из Иваново.

— Мы на службе, — блеснув глазами, коротко ответил Глеб.

«Мы на войне», — эхом отозвалось у Сашки в ушах.

Он устал так, как никогда в жизни не уставал, и промок до самых заледеневших от холода костей. Пальцев на руках он уже не чувствовал, но этими непослушными одеревеневшими пальцами всё равно цеплялся за мокрые мешки и, оскользаясь в грязи, волок их к дамбе.

— Врёшь, не возьмёшь… — сипло бормотал он, старясь попадать в ногу с Глебом, вцепившийся в другой угол мешка.

— Ты это кому? Мне? — озадаченно крикнул Глеб сквозь шум дождя.

— Амбе! — крикнул в ответ Сашка, невольно оглядываясь на сопки. Вода плескалась у дамбы — грозная, чёрная, страшная, билась о дамбу, как морской прибой.

Глеб, конечно, ничего не понял. Откуда ему было знать в своём Иваново про амурского Амбу, таёжного хозяина? Но сейчас было не до объяснений. Сашка решил, что расскажет ему всё потом — когда они отстоят город.

Небо просветлело, и ливень закончился, превратившись в противную мелкую морось. Амуру так и не удалось размыть дамбу, и Сашка счастливо улыбался, шагая к дому, хотя ноги у него подгибались, и его пошатывало на ходу, словно пьяного. И сумка с материным термосом осталась в кабине уехавшего грузовика.

Возле своего подъезда Сашка наткнулся на выходившего оттуда дядю Славу, который, презрительно скривившись, уставился на него, мокрого с головы до пят и грязнющего:

— Ты где шлялся-то? На дамбе, что ли, помогал?

Сашка молча кивнул.

— Вот дурак! — раздражённо и даже зло объявил дядя Слава. — Я же тебе говорил — если бы нас затопило, мы бы все новые квартиры получили! Ты меня чем слушал? Жопой? А я тебе, дураку, ещё хотел предложить, чтобы ты по ночам ходил бы к этой дамбе и все их сраные мешки растаскивал втихаря! Пусть бы дамбу эту хренову размыло побыстрее! А ты вон чего…

Договорить он не успел. И отклониться от Сашкиного кулака, нацеленного ему в физиономию, — тоже.

Сашка с некоторым изумлением посмотрел на этот кулак, потом на дядю Славу, сидевшего на земле и выплёвывавшего кровь и ругательства. Он шагнул вперёд, и дядя Слава проворно отполз, сразу утихнув.

Сашка брезгливо обогнул его и вошёл в подъезд.

Понятно было, что дядя Слава теперь никогда не возьмёт его в свою мастерскую. Ну и хрен с ним!

— Учиться, учиться и учиться, — пробормотал Сашка и засмеялся, подходя к своей двери, стремительно распахнувшейся перед ним.

Мать так и не ложилась, ждала его. В окно, небось, смотрела. И видела, как он врезал дяде Славе. Глаза у неё были большими и испуганными, а бледные губы дрожали.

— Мам, а я термос потерял, — весело сообщил Сашка, кое-как стягивая непослушными руками мокрую насквозь штормовку. — И я, наверно, в МЧС-ное училище после армии пойду, хотя не знаю, сколько они получают, и вообще... Зато мы удержали дамбу. А дядя Слава — чудак на букву «М».

Поверх головы крепко его обнявшей и разревевшейся матери он посмотрел в окно. Амур всё ещё бил волнами в дамбу, но уже не ярился так бешено, как прежде.

Амба отступил.

Клюква

Нике скоро сорок, и она одинока.

«Меня зовут Джон Смит, и я алкоголик».

Одинокая баба. Не мать, не сестра, не жена, не уложит и не разбудит и не даст на дорогу вина. Руководитель отдельчика, в котором её уважают, побаиваются и называют стервой. Да чего там, она таковой и является. Равнодушно режет правду-матку в глаза — тонкими ломтиками. Хоть начальству, хоть подчинённым, хоть кому. Сослуживиц считает курицами, сослуживцев — раздолбаями, и опять же говорит им это прямо в лоб. Стерва и есть.

Она стоит в супермаркете возле полок с морепродуктами, прикидывая, из чего завтра навертеть роллов. Конечно, проще заказать всю эту кухню на дом. Но на выходных у неё времени хоть жопой ешь, почему не сделать роллы — неспешно, так, как она любит, под бормотание диктора, комментирующего теннисный турнир.

Ника берёт с полки банку со щупальцами осьминога. Осьминог кого-то щупал, щупал, а теперь попал в банку — вот она, жизнь.

— Извините, девушка, вы не знаете, где тут у них замороженная клюква? — внезапно раздаётся за её плечом мужской голос, и она сперва вздрагивает, а потом раздражённо оглядывается.

— Я что, похожа на мерчендайзера? — чеканит она, прищурившись. — Где вы видите у меня бейджик?

Мужик, стоящий перед нею, озадаченно её оглядывает — высокую, худую, в модном коротком пальто, с модной короткой стрижкой. Сам он широкоплеч и коренаст, чуть выше неё, по виду её ровесник. Работяга — мгновенно оценивает она. Замызганная куртка, потёртые джинсы, грубые ботинки, трёхдневная щетина, которая выглядит сексуально только у Дэвида Бэкхема и иже с ним. Седые виски. Вид совершенно измотанный, но — она принюхивается — перегаром не разит.

— Я извинился, — медленно говорит мужик. — И тут нет ни одного мер или хер. Извините ещё раз.

Он разворачивается и отходит в сторону. Но вместо того, чтобы передёрнуть плечами и снова уткнуться в морепродукты, Ника говорит ему в спину:

— А вы смотрели там, где у них вся заморозка? Крабовые палочки, грибы? Овощные смеси?

— Смотрел. Нету, — коротко отвечает мужик, повернувшись вполоборота.

— Зачем вам далась эта несчастная клюква? — вдруг спрашивает Ника, не понимая, зачем это знать ей самой. — Купите какого-нибудь сока, что ли.

— У меня ребёнок болен. Два года ему. Врач сказала — сварите клюквенный морс, — так же кратко поясняет мужик.

— А что, антибиотики в аптеках закончились? — после паузы интересуется Ника. — Медицина возвращается к народным корням?

— Я купил все лекарства, которые она прописала, — устало сообщает мужик. — Но хочется, как лучше.

— Лучшее — враг хорошего, — ворчит Ника и внезапно предлагает: — У меня в морозилке валяется эта клюква, и я живу через дорогу отсюда. Если она вам так нужна, хотя это сплошное шаманство, то пойдёмте. Подождёте во дворе, я вам вынесу.

— Я у вас куплю, — серьёзно обещает мужик, и Ника сердито закатывает глаза:

— Не порите ерунды. Я её не ем и всё равно собиралась выкинуть. Соседка угостила, а ей родственники с севера привезли. Так что это тру-клюква, и она, наверное, дожидалась именно вашего ребёнка. Пойдёмте.

Ника решает, что у неё, по-видимому, уже что-то гормональное. Какой-то сдвиг. Она ведёт к себе незнакомого мужика, гипотетического маньяка и насильника, пусть даже не в дом ведёт, а только во двор, но всё-таки…

Она вспоминает, как в романе Маркеса престарелые девственницы мылись и укладывались в свои холодные постельки в чистых сорочках и без трусов в ожидании высадки вражеского десанта.

Ника мрачно усмехается, идя по тёмной улице от одного редкого фонаря до другого. А в её дворе светятся только окна чужих квартир.

— Как вас зовут, извините? — кашлянув, неловко спрашивает мужик.

— Ника, — поколебавшись, отвечает она. — То есть Вероника Николаевна.

— А меня — Сергей, — сообщает он. — Спасибо вам, Ника.

Он переминается с ноги на ногу в темноте, большой и неуклюжий, похожий на медведя.

— Я вам ещё ничего не принесла, — отрывисто бросает она. — Не за что меня благодарить. Стойте тут, я сейчас.

Он послушно кивает.

Торопливо поднимаясь по лестнице, Ника соображает, что он сейчас проследит, в каком окне зажжётся свет, и… и что? Станет её преследовать и домогаться? Ха-ха, размечталась. У него семья, ребёнок, о котором он так трогательно заботится… на кой она-то ему сдалась? И вообще, он не в её вкусе. Заросший щетиной работяй с большими руками и в грязной куртке. Шоферюга, наверное, какой-нибудь или слесарь, как Гоша из фильма «Москва слезам не верит», отрада одиноких баб. Куда ему справиться с Никой, с её двумя высшими образованиями, тремя иностранными языками и стажировкой за бугром?

Ох, если бы, если бы кто-нибудь мог справиться с Никой!

Она выгребает ледяной пакет с мёрзлой клюквой из холодильника, запирает дверь и спускается во двор. Мужик — Сергей — терпеливо ждёт. Курит — в темноте вспыхивает красный огонёк его сигареты, которую он отбрасывает при её появлении.

— Вот, — Ника суёт пакет ему в руки. — Забирайте. Жене скажете, что в магазине купили.

— Она умерла, — неожиданно говорит Сергей. — Марина умерла. В прошлом году. Сердце. После родов… испортилось, врачи сказали.

Ника замирает на несколько очень долгих мгновений, а потом растерянно бормочет:

— А с кем же тогда сейчас ваш ребёнок? Он же маленький ещё!

— С моей тёткой, она из Кемерово приехала, ей семьдесят восемь, тёте Люде, она молодец, хоть и старенькая, конечно, и ей тяжело, Федька у меня такой… верченый, — объясняет Сергей, в первый раз такой длинной фразой. — Спасибо вам, вы очень добрая.

Это она-то!

— А вы замужем? — спрашивает он вдруг, и Ника вся напружинивается.

Ага, всё-таки началось! Нянька понадобилась! Улицезрел подходящую кандидатуру! Конечно, его тётка старая совсем!

— Да, — решительно отвечает Ника. — То есть нет. Неважно. Какая вам разница?! Взяли свою клюкву и идите себе.

А она вернётся домой: включит ноут, выйдет в Сеть и примется клеить виртуальных мальчиков, как делает это много лет подряд. Виртуальный секс тоже полезен для здоровья. На определённых ресурсах у неё репутация крутой стервы, и партнёров для такого времяпрепровождения — завались, в очереди стоят.

А у этого Сергея жена умерла. Сердце после родов испортилось. Так вот как эти детки даются — ценой собственной жизни. Неужели этой Марине так был нужен этот, как его, Федька?

Хорошо, что Ника — чайлдфри.

Она всё ещё стоит возле подъезда, когда Сергей заворачивает за угол. Не может же она крикнуть ему вслед: «Дайте номер телефона!» Или, что ещё унизительнее, броситься его догонять.

Она догоняет его, совершенно запыхавшись, и быстро говорит, глядя почти гневно в его усталое лицо:

— Дайте свой номер телефона. Узнаю, пригодилась ли клюква.

Сеанс психотерапии

Маклаков и Марфушина вместе учились в одной школе, в одном классе, в те стародавние замшелые времена, когда люди заканчивали не одиннадцать классов, а десять, и ни о каких ЕГЭ никто ещё и слыхом не слыхивал.

Маклакова, понятное дело, в школе дразнили Маклаком, хотя был он Виталием. Вернее, не дразнили, а просто звали. Ну, а Марфушину, что тоже понятно, звали Марфушей, хотя на самом деле она была Аней. Почти королевское имя — Анна, «сладчайшее для губ людских и слуха»… не то, что какая-то там Марфуша! Но против судьбы фиг попрёшь, хотя Марфуша честно пыталась это делать, возмущалась и один раз даже подралась. Не с кем-нибудь, а всё с тем же Маклаковым, который как раз тогда в неё втюрился и нещадно на этой почве донимал. Она врезала ему по башке учебником географии, причём три раза подряд, пока не возмутилась уже географичка Маргарита Андреевна. Та переживала отнюдь не за состояние маклаковской башки, а за сохранность новенького бесплатного учебника из числа тех, что только что были выданы шестому «В» в школьной библиотеке.

Вот так безжалостно Марфуша выбила из Маклакова всю его любовь в одно мгновение. А ведь он по ней искренне сох и во время уроков то и дело украдкой пялился на первую парту, где Марфуша старательно склонялась над своей тетрадью, и золотистая прядка, выбившаяся из косы, падала ей на щёку. Она вообще была старательной, Марфуша, а потому отличницей, Маклаков же был раздолбаем и троечником.

Тем не менее, уже в институте у него обнаружились недюжинные способности к предпринимательству. Предпринимать он начал уже на излёте третьего курса: сперва спекулировал акциями разных ООО, а потом замахнулся даже на постройку финансовой пирамиды в городских масштабах. Он ухитрился выскочить из этой аферы не только без проблем, но и с немалым наваром и, кроме того, завёл уйму полезных связей в самых разнообразных кругах — от чиновников до «братков». Поэтому, закончив институт, он закономерно заделался чэпэшником, то бишь частным предпринимателем, и пробовал себя во всевозможных законных и полузаконных сферах деятельности, приносящих бабло, покуда не остановился на рекламном деле.

Не мудрствуя лукаво, он назвал новорождённое агентство — «Вита», в честь себя, любимого, и принялся методически его раскручивать.

И раскрутил. Спустя восемь лет под его началом была целая толпа дизайнеров и агентов, впахивавших сдельно, то есть не состоявших в штате, ибо Маклаков не собирался платить за них налоги родному государству. Даже его бухгалтер, и тот был привлечён со стороны и числился за каким-то другим ООО. Единственной правильно и по закону оформленной галерной рабыней, как она сама себя называла, и менеджером по всему была Марфушина.

Анька Марфушина, Марфуша, бывшая маклаковская одноклассница.

За десять лет, прошедших после окончания института, Маклаков сменил подряд трёх жён, как султан из древней песни и завёл от одной из них сына Вовку, которого добросовестно содержал и выгуливал по воскресеньям в детском парке.

И теперь он считал, как тот же султан из песни, что гораздо лучше совсем без жены, - намного лучше с любой стороны.

Он никогда не считал себя таким уж красавчиком, но, как сам довольно признавался, кроме собственно хрена, у него имелась ещё и охрененная харизма. Хотя вообще-то Маклаков, чернявый и смуглый, со сломанным в отроческой драке носом и нахальной ухмылкой, сильно смахивал на какого-то казака-разбойника. Или на махновца с Гуляй-поля.

Марфуша же давно являлась счастливой матерью дочки-подростка и супругой Ильи Орлова, за которого выскочила ещё в институте. Выскочив, она, конечно, сменила фамилию, которая стала звучать гораздо красивее и даже по-геройски. Но для Маклакова Анька так и осталась Марфушей. Не Орлицей же её звать, в самом-то деле!

Время от времени все они, то есть Маклаков и его очередная пассия, а также Марфуша со своим Орловым, встречались на маклаковской даче и жарили там шашлыки под коньяк и мартини.

Маклаков привык к тому, что Марфуша всегда находится при нём, как правая или левая рука, нога или другая часть организма. И что она выполнит любое его поручение, даже не имеющее отношения к её непосредственным должностным обязанностям. Хотя она, конечно, будет при этом ворчать, зудеть и называть Маклакова узурпатором и капиталистом. Впрочем, он всегда платил ей щедро, очень щедро. На Марфушиной зарплате он не сэкономил ни разу за все восемь лет существования агентства, которое они с Марфушей вместе раскрутили.

И вот в один не самый прекрасный день Маклаков сошёл с ума — иначе никак не скажешь.

Какая досада, как говорила фрекен Бок, поливая водой из душа свою макушку.

Маклаков с Марфушей как раз сидели в кафешке через дорогу от «Виты» и обсуждали новый, достаточно обширный заказ от некоего капризного, но крутого «строителя», то есть владельца фирмы стройматериалов. Обсуждали-обсуждали, а потом Маклаков взглянул на Марфушу и внезапно обомлел.

Размешивая сахар в своей чашке с зелёным чаем — другого она не признавала — и упоенно что-то трындя, Марфуша была… прекрасна. Как видение, другого слова Маклаков подобрать не смог.

Солнце пронизывало насквозь её золотистые волосы, окружившие нежное тонкое лицо сияющим ореолом. Как на картинах каких-нибудь прерафаэлитов, изображавших Мадонну. И, взглянув на Марфушу, Маклаков вновь стал тем двенадцатилетним шалопаем, который сидел и завороженно пялился на отличницу в первом ряду, никого и ничего более вокруг себя не замечая.

Конечно, превратившись за последние годы в весьма разборчивого ценителя женской красоты, то есть, откровенно говоря, в кобеля и бабоукладчика, он не раз отмечал при виде Марфуши, что задница у неё очень даже приманчивая… или что новая кофточка классно открывает её сиськи третьего размера, а значит, надо непременно напустить Марфушу на важного клиента, чтобы тот распустил слюни и перестал возгудать по поводу возросшей стоимости расходников на заказанные им наружные баннеры.

Но то чувство, с которым Маклаков сейчас взирал на размешивающую чай Марфушу, было чем-то совершенно другим.

Оно было каким-то чистым сопливым восторгом. Умилением даже.

Как в песне у Лозы: «Что-то подымается, не в штанах, конечно же, а в моей душе…»

Маклаков Лозу любил и часто, будучи поддатым, пел его песни под гитару.

— Ты чего на меня так смотришь? — недоумённо спросила уже допившая свой чай Марфуша, вырвав Маклакова из глубин его странного ступора, и обеспокоенно полезла в сумочку. — Если я пирожным перемазалась, то так и скажи.

Она достала из сумочки зеркальце и принялась тревожно себя осматривать.

— Нормально всё с тобой, — очнувшись, заверил её Маклаков. — Я просто задумался, не предложить ли строителю ещё растяжку поперёк Металлургов безвозмездным бонусом, если он будет артачиться.

Марфуша задумчиво выпятила губы, превратившись в утёнка. Очень милого утёнка, надо сказать. У Маклакова прямо сердце дрогнуло всё от того же дурацкого умиления.

И вдруг она прыснула:

— Нас со стороны послушать, так мы чёрт-те-что обсуждаем, Вит! Растяжка строителя бонусом через Металлургов! Ой, не могу!

— Профдеформация, — Маклаков нехотя ухмыльнулся и поднялся из-за столика. — Пошли, Марфуша, растянем его уже, что ли, как следует.

Личностная деформация самого Маклакова на этом, однако, не закончилась. Напротив, она продолжала расти и шириться, превращая его в натурального недоумка, распускающего розовые слюни, что Маклакова несказанно бесило, надо отметить.

Но он ничего не мог с собой поделать.

Ему этого хотелось! Ему хотелось непрестанно смотреть на Марфушу, любоваться ею, как японец — цветущей сакурой. Делать что-то, чтобы она побольше улыбалась и радовалась. Оградить её от нудных, раздражённых, капризных заказчиков. Дарить ей подарки. Платить ей, блин, втрое больше. Отдавать ей всю выручку, чёрт побери!

Решительно, Маклаков впал в детство и сошёл с ума, какая досада!

Самым смешным было то, что он прекрасно осознавал всю безнадёжность этой нелепой детской влюблённости. Марфуша абсолютно не воспринимала его, как мужика, хотя не раз подтрунивала над его кобелизмом. Кроме того, она была безнадёжно семейной и чересчур правильной, чтобы Маклаков мог надеяться на адюльтер. Так что адюльтера он вообще не ждал. И даже не мечтал о нём, просто пребывал в таком вот угорелом состоянии.

Альцгеймер подкрался незаметно. Не песец, но пришёл.

Это состояние мозговылета, как мрачно называл его Маклаков, началось с того памятного чаепития в кафе через дорогу от «Виты» и продолжалось почти два с половиной месяца.

Тем временем супруг с геройской фамилией Орлов Марфушу бросил.

Выяснилось это не сразу. Марфуша именно что по-геройски скрывала абсолютно всё, с её семьей произошедшее. На телефоне целыми днями не висела, в истериках не билась, с бухгалтершей Светочкой или ещё с кем-либо мужнину подлянку по углам не обсуждала. Но похудела, побледнела и улыбалась реже и вымученнее.

Маклаков же, пребывая в состоянии мозговылета, это безобразие заметил с первой же минуты, ужасно взволновался и, не зная причины — Марфуша же молчала, как партизанка! — начал в панике думать, что у той какие-то проблемы со здоровьем. О чём и заявил ей, не вытерпев пытки неизвестностью, как-то вечером, когда они вдвоём сидели на кухоньке опустевшего агентства. Марфуша домой не торопилась, дочка Ева была у неё в летнем лагере, ну а Маклаков не торопился тем более.

— Ты мне не нравишься, Марфа, — сурово заявил он, глядя на её опущенные ресницы. Она опять, как тогда в кафе, рассеянно размешивала чай и витала в облаках. — Ты не… не заболела ли? А, Марфа?

Голос его против воли дрогнул. Здоровье бывших жён и пассий Маклакова никогда так не волновало.

Усмехнувшись — не улыбнувшись! — Марфуша подняла на него какие-то затравленные глаза и выпалила:

— А я никому не нравлюсь, Маклаков, как выяснилось. Даже Илье.

Сказав это, она залпом осушила свою чашку с зелёным чаем, словно это был коньяк.

Маклаков оторопел.

— В каком это смысле? — после паузы осторожно поинтересовался он.

— Ты бросил столько баб и не знаешь, в каком смысле? — отчеканила Марфуша, уничтожающе глядя на него. — В прямом. Нашёл другую. Молодую. Ай-нэ-нэ, молода-ая… Девятнадцатилетнюю. У себя в универе. И тю-тю!

Муж Марфуши был замдекана в универе, не в том, который они все закончили, а в другом. Педагогическом. Педвуз — цветник и рай для бабника.

— Э-э-э… — промямлил Маклаков. Он абсолютно не представлял, что говорить. — Ну… это… Марфа, ты так не переживай. Он побесится и… того… вернётся.

Теперь Марфуша рассмеялась металлическим звенящим смехом, всё так же свирепо уставившись на Маклакова:

— Ты к кому-нибудь вернулся, психолог?

Прозвучало это как «пыссихолух».

Маклаков в замешательстве откашлялся и открыл рот, но Марфуша его не слушала.

— Он уже на развод подал. В суд то есть, — с горечью продолжала она, уставившись теперь в свою пустую чашку. — Нет, не потому, что я его держать собираюсь или квартиру отсуживать. Он, кстати, сразу к той ушёл… к Альбине. Так её зовут. Он благородный Атос, — она опять нехорошо усмехнулась. — А через суд — это из-за Евки, из-за того, что она несовершеннолетняя, так положено. Хотя Илья от алиментов не отказывается.

— Козёл он, твой орёл, хоть и не отказывается, — сипло сказал Маклаков и даже поёжился, когда Марфуша подняла на него затравленный, замученный взгляд. — Ну да, и я козёл, — сокрушённо согласился он.

Алименты на Вовку он, конечно, тоже добросовестно платил и знал, что «так положено». Но со всеми своими жёнами и пассиями расставался легко. Они не караулили его у офиса, не обрывали телефон, не бросались на него с кулаками. Всё было как-то… бесстрастно.

Маклакову вдруг даже стало обидно. Вон как Марфуша убивается по своему говняному орлу! По Маклакову никто так не убивался… как не убивался и он. Никогда.

Он снова озадаченно посмотрел на склоненную золотистую голову Марфуши. Да она, чёрт побери, была самой лучшей бабой в мире и так уродовалась из-за какого-то козла?!

— Когда он свалил? — глухо спросил Маклаков.

— Первого июня, в день защиты детей, — пробормотала Марфуша и глубоко вздохнула, опустив плечи.

Узкие плечи. Хрупкие.

У Маклакова прямо сердце заболело.

— Знаешь, что, Марфа? А поехали ко мне на дачу, — решительно скомандовал он, вставая с места и отодвигая стул. — Нажрёмся в умат, по-братски. Песен поорём. Обсудим, какие бабы стервы и какие мужики козлы. Легче станет, отвечаю.

У Марфуши открылся рот, словно у птенца. Она, не мигая, уставилась на Маклакова своими серыми, в золотых крапинках, глазами. А потом вдруг медленно заулыбалась. Уголки её бледных губ поползли кверху, и это была уже самая настоящая, не вымученная улыбка. И уж тем более не ядовитая усмешка, слава тебе, Господи.

— Неудобно, — тем не менее, слабо воспротивилась она. — И потом… я не люблю пить, ты же знаешь.

— Это не пьянка, это терапия, — внушительно заверил Маклаков. Он несказанно возрадовался: Марфуша стала наконец похожа на себя прежнюю, а не на какую-то немощную тень… отца Гамлета! — Поехали. Поехали, поехали!

«И махнул рукой…»

Они набрали продуктов в ближайшем магазине. Марфуша стеснительно дёргала Маклакова за рукав, когда тот, по её мнению, слишком уж шиковал, но Маклаков не обращал на это ни малейшего внимания. Вдвоём, тет на тет, как говорится, они ещё никогда не бухали. Повода не было. И Маклаков мысленно благословлял козла-Орла за этот повод, старательно отпихивая в сторону вполне резонную мысль о том, что грядёт его, Маклакова, звёздный час.

Мысль эта, как ни странно, казалась ему пошлой и даже дикой. Учитывая маклаковский богатый опыт на сексуальной ниве, это действительно было странным, но вдаваться в рефлексии Маклаков не желал. Он подъехал к даче, лихо распахнул ворота и загнал джип в гараж. Выгрузив предварительно продукты и Марфушу, которая, судя по испуганно округлившимся глазам, стремалась не меньше него.

Не давая опомниться ни себе, ни ей, Маклаков так же стремительно повёл её в дом, где, к счастью, не было такого уж свинюшника: Маклаков вообще любил порядок и в своё отсутствие за домом просил присматривать соседку Марью Филипповну, которой оставлял ключи от ворот и от входной двери.

— Кухня в вашем распоряжении, миледи! — весело объявил он, проворно выгружая припасы на кухонный стол и в холодильник.

Он деловито проверил газовую плиту, мойку — всё было в полной исправности, газ горел, мойка не протекала, — и возвестил:

— Пойду-ка я сауну пока налажу. Чтоб прогрелась.

— Са… сауну? — пролепетала Марфуша, ошарашенно глядя на него. — Может, не надо?

Во время давнишних семейных посиделок на маклаковской даче в сауне они ни разу совместно не парились. Маклакова тогда удерживало от этого… что? Да, пожалуй, целомудренность Марфуши. Заметная невооружённым глазом, а вооружённым — тем более.

— Марфа! — Маклаков укоризненно покачал головой. — Сауна — это просто финская баня, и всё. Отнюдь не синоним борделя. Давай не будем уподобляться. Мы будем париться, как братаны, кирять, как братаны, и наконец…

Он запнулся, увидев, что Марфуша замерла, словно заяц, застуканный охотником под кустом.

— Будем спать, как братаны, в обнимку под столом, — решительно закончил он. — Так что, братан, накрывай поляну, а я пойду пока, печку раскочегарю.

Он поспешно сошёл с крыльца, стараясь не думать о том, почему у Марфуши вдруг появились в голове «этакие» мысли. Его собственная голова ему тоже категорически не нравилась. Поэтому он с похвальным рвением занялся растопкой печи и подготовкой сауны к работе, что его хоть немного отвлекло. Он вообще любил это дело, обустраивать парильню: чтобы пар был какой надо, и махровые полотенца, и травяной настой, и всякие прибамбасы типа войлочных будёновок.

Он не сомневался, что Марфуша вдвоём с ним париться не будет, максимум — посидит в простыне у бассейна. Бассейном своим, хоть и маленьким, Маклаков гордился. Вообще в своё время он возюкался с этой сауной чуть ли не всё лето, но результат того стоил.

В общем, он заботливо приготовил всё, что было нужно для парилки, включая мыльно-рыльные принадлежности, и почапал к дому. К кухне, откуда уже неслись вкусные запахи: Марфуша отвлекалась по-своему.

Отвлекаться-то отвлекалась, но на вошедшего Маклакова опять уставилась с настороженностью, словно лань из чащи леса на приближающегося волка.

Маклаков постарался выбросить из головы волчье-охотничий винегрет. Он плотоядно посмотрел на накрытый стол и максимально неплотоядно — на Марфушу. И бодро воскликнул, как какой-нибудь дед Пахом:

— Баня парит, баня правит, баня всё поправит! Но бухать в бане вредно, поэтому мы начнём сейчас, чуток возьмём с собой, вернёмся и продолжим банкет. Лады?

Марфуша помедлила и кивнула. Она вообще сегодня была немногословна.

— Всё, хватит гнуть спину у плиты, долой домашнее рабство! — распорядился Маклаков, подставляя ей стул. — Мартини? Коньяк?

— Коньяк! — решительно сказала Марфуша.

Коньяк оказал на неё как раз то действие, которого жаждал Маклаков. Она раскраснелась и расслабилась, поудобнее расположившись на стуле. Маклаков втихаря любовался её румяными щеками, завитушками у висков и точёным профилем.

— Твой Илья — просто дебил, — ляпнул он неожиданно для себя. — Даже не мудак, просто полный дебил.

Марфуша перестала улыбаться и отрицательно покачала головой:

— Я уже старая, Вит. И он знает меня наизусть. Вдоль и поперёк. Мы прожили вместе тринадцать лет. Евке одиннадцать в марте исполнилось. Никакой романтики, ничего. Рутина. Я ему просто… приелась, вот и всё.

Она пожала плечами прямо-таки виновато.

— Минуточку, — властно отчеканил Маклаков и нахмурился. — Оставим самоуничижение! Ты ему, значит, приелась, козлу такому. Свежачка ему захотелось, — он поднял ладонь. — Цыть, Марфа, пока что говорю я. Ну, а он тебе что, не приелся? Ты его не выучила наизусть? Он до сих пор сложен, как Аполлон, и трахается, как Рокко Сиффреди?

Марфа обалдело воззрилась на него своими серыми очами и вдруг прыснула:

— Ну ты сказа-ал!

— А-а, значит, нет? Не Аполлон и не Рокко? То-то же, — Маклаков, очень довольный собой, допил свою рюмку и приналёг на грибочки. — Посмотри на это с другой стороны, вот и всё.

«Ты можешь отомстить ему со мной», — чуть было не брякнул он и заткнул себе рот куском буженины.

— А ты почему менял своих баб, Маклаков? — с любопытством осведомилась Марфуша, опираясь подбородком на руку.

Буженина попала Маклакову не в то горло.

— Честно скажу, Марфа, — откашлявшись, просипел он, — я тоже моральный урод, драный сластолюбец… и я ни одну из них не любил. Впрочем, как и они — меня, вот так-то, — грустно добавил он, махнул рукой и налил себе квасу из графина, куда Марфуша зачем-то его перелила.

— Но ты же им признавался, наверное, в любви. Клялся… — задумчиво протянула та, продолжая разглядывать Маклакова, как Дарвин — пойманного орангутанга. — Думал, что любишь?

— Это всё поэзия, — пробурчал Маклаков, срываясь с места. Он уже не мог сидеть. — Хренова романтика. Быстро выветривается. Фюить, и нету! — он покрутил рукой в воздухе и взял со стола графин с квасом, бутылку с коньяком и тарелку с котлетами.

Марфуша продолжала внимательно на него зырить, чем, честно говоря, немало смущала.

— Я пошёл на первый пар, — не давая воли смущению, деловито объявил Маклаков. — Выдвигайся минут через двадцать, я к тому времени парилку освобожу. Там всё готово: полотенца и прочее добро. Встретимся у бассейна, в простынях, как привидения с мотором, дикие, но симпатишные.

Он скорчил зверскую гримасу, и Марфуша рассмеялась с явным облегчением. Она наверняка ожидала, что Маклаков вот-вот станет на неё покушаться. Гнусно приставать, соблазнять, склонять к разврату.

Он бы поприставал, конечно. Если бы это была не Марфуша!

…Пар получился знатный, но Маклакову и париться-то толком не хотелось. Он, в конце концов, не париться собирался, а проводить с Марфой сеанс психотерапии! Окунувшись в бассейн и издав приличествующий случаю вопль, он добросовестно замотался в простыню, как римский патриций, и сел на деревянную скамью, прилежно дожидаясь Марфушу.

Опять, как в песне у Лозы: «Закурил махорочку, начинаю ждать».

Маклаков успел осушить почти весь графин с квасом, сосредоточенно прислушиваясь ко звукам, доносившимся из парилки. К коньяку он больше не притрагивался — одна мысль о том, что за тонкой перегородкой находится совершенно голая Марфуша, сразила его наповал безо всякого коньяка.

Наконец Марфуша выскользнула из парилки и подошла к бассейну, сторожко ступая босыми ногами по деревянному полу — как и Маклаков, в простыне, закрученной узлом над грудью. Раскрасневшаяся, с липнувшими к лицу и шее кудряшками. Стройная. Длинноногая.

Лань.

Илья Орлов всё-таки был зажравшимся идиотом. Приелась ему, видите ли, Марфуша за тринадцать лет! Маклакову она и за сотню лет не приелась бы.

— Держу пари, ты ему никогда не изменяла, своему ослу, — буркнул Маклаков, следуя логике своих размышлений, и тут же спохватился. — То есть орлу. Извини, это не моё дело. Это всё коньяк. И пар. Пар горячий развяжет язык... — неловко пропел он.

Он соврал. Всё, что касалось Марфуши, было его делом, и точка!

Марфуша почему-то не удивилась его пассажу и не рассердилась. Она присела на скамью рядом с ним и легко сказала:

— Да. Не изменяла. И он у меня был первый. Я дура?

— Ты святая, — хмуро буркнул Маклаков, глядя вниз, на её босые ступни, маленькие и розовые, как у девочки, с высоким изящным подъёмом. Ему вдруг захотелось взять их в горсть и прижаться губами к тонким щиколоткам.

Господи Боже, он просто сам себя не узнавал!

— Окунись в бассейн уже, Марфа, — строго велел он, переводя взгляд куда-то в угол и старательно размышляя о том, не пора ли поменять там декоративные реечки. Износились. — Я не смотрю.

Он ждал, что Марфуша будет смущённо отнекиваться, но услышал только лёгкое шуршание ткани, в потом всплеск.

Да, реечки определённо следовало сменить. У того клиента, хозяина фирмы стройматериалов, наверняка должны были быть подходящие. Возможно, стоило взять с него часть оплаты реечками. Он…

Он подскочил, когда на его голое колено легла маленькая мокрая рука.

Окаянная Марфуша подобралась прямо к нему и зырила на него из воды своими серыми глазами, голая и бесстыжая, как русалка.

И лапала его за коленку!

Грудь у неё точно была третьего размера. Русалочья. Нежная и округлая. С яркими сосками. Ниже Маклаков не смотрел, боясь потерять остатки рассудка.

Только грудь. И глаза — громадные, завораживающе ведьмовские.

— С ума ты, что ли, сошла, Марфа? — простонал Маклаков, судорожно дёргая коленкой.

— Я тебя не… не возбуждаю? — тихо спросила Марфуша. Глаза её стали ещё больше, просто омуты какие-то. — Не нравлюсь тебе?

Её вторая рука легла на второе маклаковское колено, и Маклаков жалобно взвыл:

— Марфа! Прекрати!

У него всё внутри задрожало, а снаружи взвилось, как пиратский флаг на мачте. Он попытался вскочить, но Марфуша высунулась из воды, как истая русалка, как грёбаная наяда, и самым наглым образом навалилась ему на колени, продолжая зырить снизу вверх своими колдунскими очами.

— Ты мне обещал сеанс психотерапии, Маклаков, — объявила она бестрепетно. — Дружеский и братский. Вот и трахни меня по-братски и по-дружески. Заткнись! — она вдруг нагнулась и цапнула Маклакова зубами прямо за его несчастную коленку. И снова вскинула растрёпанную голову. — Заткнись, пока цел, и не усугубляй! Не усугубляй мой комплекс неполноценности! А то я окончательно решу, что старая, страшная и никому не нужная.

— Это шантаж… — прохрипел Маклаков, зачарованно глядя ей в глаза и совершенно перестав соображать. Он понимал только, что простыня на нём ниже пояса уже вздыбилась верблюжьим горбом, и как раз туда прокрадывалась нахальная Марфушина ладошка. — О-ой…

— Ого… — охнула Марфуша, найдя искомое.

Стержень Маклакова гордо разметал простыню и воздвигся в точности, как пиратская мачта.

Грот-мачта!

А Марфуша брала его на абордаж!

Она наклонила голову и провела по нему снизу доверху мягким горячим языком, продолжая крепко удерживать Маклакова за колени. И если бы она его не держала, он бы, наверное, рухнул прямо в бассейн.

И утонул.

— А мне никогда раньше не нравилось это делать, — мечтательно поведала бесстыжая Марфуша, на минуту оторвавшись от его загоревшегося адским огнём естества. — А сейчас почему-то хочется...

Маклаков беспомощно замычал и задёргался, когда её кудрявая голова снова склонилась над его пахом.

— Марфа… пожалуйста… Боже… — прошептал он, как девочка в каком-нибудь «рашен порно». — Я не собирался тебя трахать. Я ничего не приготовил. У меня тут этого... всего... то есть ничего нет. Прости.

— Маклако-ов, — протянула Марфа, оторвавшись от него, и рефлекторно облизала губы. — Ты о чём? У тебя нет презервативов? Ты правда не собирался..?

Маклаков так замотал головой, что потерял равновесие и откинулся назад, едва не грохнувшись с лавки. Ему пришлось сползти на пол, упершись локтями в сырые доски.

— Я даже и подумать… не смел… — беспомощно пробормотал он. — Я идиот, да?

Глаза у Марфуши заблестели так, словно она собиралась заплакать.

— Всё равно, — твёрдо сказала она, помолчав несколько мгновений. — Я тебя хочу вот прям щас, — он выдохнула это в одно слово, едва слышно, и её пухлые, щедрые губы сжались в узкую полоску. — Не смей отлынивать, понял?

Какое там «отлынивать»?! Больше всего Маклаков боялся, что он позорно взорвётся «вотпрямщас» в узкой горячей ладошке ополоумевшей Марфуши.

— Ты мне доверяешь? — еле выговорил Маклаков, а потом добавил совершенно неромантично: — Я… вытащу вовремя, не беспокойся… и… я чистый, честно. Без СПИДа и этих… зэпэпэпэ, клянусь. Я потом сдам анализы и принесу тебе справку, чтобы ты…

На этом патетическом месте маклаковское естество снова очутилось у Марфуши во рту. Маклаков застонал в голос, забился и умер. Ну или почти.

Когда он воскрес, отдышался и виновато покосился на Марфушу сквозь ресницы, сердце у него скакало, как бешеное, а Марфуша даже не отплёвывалась. Она облизывалась и выглядела очень довольной и очень удивлённой.

— Как интересно… — задумчиво сказала она. — Ты знаешь, я вот раньше никогда…

Маклаков зарычал, стремительно вскочил и так же стремительно опрокинул эту неофитку на скользкий бортик бассейна.

— Отдарок за подарок, — грозно заявил он, целуя её перепуганно зажмурившиеся глаза.

Теперь он не боялся, что взорвётся раньше времени, он боялся, что растает, как мороженое, погружаясь в горячую влагу её тела. Марфуша была узкой и тесной, как девственница, и Маклаков уткнулся лбом в её вспотевший лоб, прошептав по-дурацки:

— Тебе не больно?

— С ума… сошёл? — выдохнула она ему в ухо, поднимая колени и обхватывая ими его бока.

А потом им обоим стало не до разговоров.

Когда Маклаков снова отдышался, он в первую очередь сказал:

— Я тебя твоему орлу ослиному больше не отдам. Хватит, наотдавался!

Марфуша открыла рот, но Маклаков быстро заткнул его. Губами.

А потом во вторую очередь он сказал:

— Я его на дуэль вызову. Молчи, Марфа! Я тебя почти двадцать пять лет ждал, как в царской армии. Не было его у тебя, этого твоего Орлова. Не было и не будет. Ты всегда была моя.

Марфуша шмыгнула носом и пробормотала:

— Кто-то тут распинался не так давно про… — она закатила глаза, припоминая: — Про поэзию и хренову романтику. Кто это был, а, Маклаков?

— Но это же я не про тебя говорил, — озадаченно отозвался Маклаков. — Разве это поэзия, что я тебя двадцать пять лет ждал? Это же сущая правда!

Он решительно не понимал, как можно не понимать такой простой вещи.

Зов

Единственный на Планете Город принадлежал клану Котов. Подземелья под Городом — клану Крыс. Поселения вокруг Города — клану Псов.

Так было всегда, сколько помнили Псы, Коты и Крысы. А вот людей на Планете не было вовсе. Вернее, после генетической катастрофы, спровоцированной самими людьми, их гены перемешались с генами Псов, Котов и Крыс. Как это получилось, никто из ныне живущих не знал, даже старейшины кланов. Это знание было столь же безвозвратно утеряно, сколь и другие знания людей.

Одно поколение сменялось другим, но примерно раз в поколение над Планетой проносились странные блестящие птицы — предвестники Зова. Этот Зов слышали только единицы избранных и, повинуясь ему, они уходили в бесконечные леса, окружавшие Город — чтобы никогда не вернуться.

Разум ждал их в самом сердце лесов, в подземном бункере над разрушенной, сгоревшей когда-то дотла и давно оплетённой лианами лабораторией. У него когда-то было имя — Зеро-девятнадцать. И сейчас он оставался единственным настоящим хозяином Планеты, о чём не подозревали ни Псы, ни Коты, ни Крысы.

Разум ждал, лёжа на невообразимой глубине в мёртвой тишине просторных залов, когда-то наполненных людскими голосами. Примерно раз в пятьдесят лет он посылал роботов, чтобы те, облетев Планету, собрали для него данные о текущей эволюции её обитателей.

И ещё он посылал Зов, чтобы на него откликнулись — раз в поколение — те Коты, Псы и Крысы, которым было дано его услышать.

Дано было услышать, но не дано достичь Разума — ибо пока что они оказывались недостойными его.

И потому они просто бесследно исчезали в дебрях бесконечного леса, становясь добычей для лесных хищников и легендой для своих кланов.

А через пятьдесят лет Зеро-девятнадцать снова посылал Зов. Он был терпелив — в его распоряжении находилось всё время этого мира.

* * *

Коту по имени Стеф только что исполнилось семнадцать вёсен. Он был рыжим, коренастым, зеленоглазым и наглым. В Городе он не боялся никого, как и под Городом и за стенами Города. Блохастых Псов ему, что ли, было бояться или вонючих Крыс? Ещё чего! Пусть они боятся его!

Стеф должен был стать главой клана после своего отца и готовился к этому. Все молодые Коты уже были под его началом, а Кошки — в его распоряжении. Поэтому, когда в его голове раздался Зов (а было это под утро, когда он, утомлённый ночными драками и любовью, вернулся домой и рухнул на постель), он едва не расшиб эту самую голову об стену.

— Не-ет! — в яростном отчаянии завыл Стеф, царапая стену ногтями. — Я не хочу-у-у!

«Приходи, приходи, приходи…» — шептал мягкий вкрадчивый голос в его голове.

На другой день клан Котов проводил его за Стену. Отец Стефа каменно молчал, катая желваками на скулах. Ватага Стефа, молодые Коты, тоже угрюмо молчали, глядя в землю. Зато три кошечки, которых он жадно вылюбил вчера, во время прощальной попойки, обливались слезами, горестно глядя ему вслед.

Если в какой-то из них осталось его семя, Стефу было не жалко умирать.

Он беззаботно подмигнул им, отсалютовал своим парням, крепко обнял отца, и плавной мягкой поступью вышел за ворота.

* * *

Крысе по имени Неда тоже только что исполнилось семнадцать, и среди её пра-предков явно затесались белые лабораторные крысы. Глаза у неё отливали алым, грива густых волос, белее свежевыпавшего снега, ниспадала до пояса. Неда была племянницей главы своего клана и через месяц готовилась выйти замуж за Кинта, сына его лучшего друга. За худосочного гундосого уродца, тщеславного и жестокого, которого она презирала ещё в детстве. Поэтому, когда она услышала Зов, то даже обрадовалась.

Она давно была сиротой, и оплакивать её уход никто не собирался.

«Приходи, приходи, приходи…» — звал нежный голос в её голове — не мужской и не женский, скорее, детский.

Словно голос того ребёнка, которого у неё теперь никогда не будет.

* * *

Псу по имени Фарг уже сравнялось восемнадцать. Он был высоким, крепким, смуглокожим, с вечно взъерошенным ёжиком иссиня-чёрных волос. В своём клане он слыл храбрым бойцом и опытным охотником. Поэтому, когда Фарг пришёл в логово Совета и спокойным, как всегда, голосом объявил, что нынче ночью услышал Зов, это стало жестоким ударом для старейшин. Однако спорить с Голосом не приходилось, и Фарг отправился в леса.

Леса он знал преотлично, будучи из племени свободных охотников, но эти леса простирались слишком далеко, почему и были прозваны бесконечными. Примерно через пять суток пути Фарг оказался за границей охотничьей территории клана. Места, по которым он шёл сейчас ровным неторопливым шагом, настороженно ловя ноздрями окружающие запахи, — эти места были ему совершенно незнакомы. Но в голове его звучал Зов, и он шёл без устали, разводя костёр лишь по вечерам на привале и поджаривая на огне добычу — птиц и кроликов, иногда рыбу, пойманную в ручье.

Зов направлял его путь, становясь слабее, если он сбивался с нужного направления, и снова усиливался, когда он, повинуясь ему, менял тропу. Фарг знал, что идёт в самое сердце бесконечных лесов, откуда никто из ушедших на Зов не возвращался, но такова была его судьба, и он её принял.

Ему было отчаянно жаль только оставленную в логове мать, но о ней теперь должен был позаботиться клан.

На шестой день Фарг вышел к реке. Узкая, но полноводная, она вырывалась из горного ущелья и свободно текла меж лесистых берегов. Что ж, он был готов преодолеть и эту преграду, поднявшись выше по течению, чтобы потом вернуться туда, куда его направлял Голос. Хотя уже начинало темнеть, и ему стоило сделать привал.

Но, выйдя из-за кустов к реке, он вдруг увидел, что прямо под обрывом, пытаясь бороться с быстрым течением, но раз за разом погружаясь в стремнину, кто-то беспомощно барахтался.

Фарг не знал, Пёс ли сражается там за свою жизнь, слабея и захлёбываясь, но тонувшее существо точно не было зверем. Насколько Фарг мог разглядеть в полутьме, на неведомом пловце была одежда, сшитая из шкур, как и на нём самом. Да кто бы ещё мог оказаться в такой глуши, настолько далеко от Города? Конечно же, в реке тонул именно Пёс.

Не раздумывая более, Фарг скинул наземь заплечный мешок, куртку и штаны и кинулся в воду.

Быстрина понесла его и закрутила, но он был сильным и плавал хорошо — всё-таки вырос не в Городе, как изнеженные Коты и помойные Крысы. Прихватив тонущего под мышку, он оглушил его прицельным ударом крепкого кулака по макушке, чтобы тот не цеплялся за него и не мешал ему плыть. Сделав несколько широких гребков, Фарг преодолел бурлящую полосу течения и ещё через несколько гребков оказался на берегу — голый, мокрый и дрожащий от холода. Выуженное им из воды существо он аккуратно опустил на прибрежный песок, повернув ему голову набок, чтобы из глотки вытекла речная вода, если спасённый её нахлебался.

Вздохнув, Фарг озабоченно подумал, что подхватит лихорадку из-за этого утопленника, и принялся торопливо одеваться. Затянув завязки грубых штанов, он подобрал с земли свою куртку и подошёл к спасённому. Приподнял за плечи его лёгкое маленькое тело и принялся снимать промокшую насквозь одежонку.

Внезапно рука его застыла, и он изумлённо заморгал — перед ним, всё ещё оглушённая, плотно закрыв глаза, лежала девчонка. И не Псица. Крыса!

Её мокрые светлые волосы сбились в спутанный ком, голова на гибкой шее откинулась назад, маленькие груди круглились набухшими весенними почками… но хвост! Хвост был не псовым (лохматым и загнутым кверху) и не пушистым кошачьим. Он был крысиным — длинным, тонким и голым! Фарг взял её голову за виски и повернул, чтобы рассмотреть получше. Её ушки тоже были крысиными — более округлыми, чем его собственные, и без шерсти, как хвост.

Но, как ни странно, Фарг не почувствовал брезгливости. Она была красивой, эта Крыска — особенно, когда распахнулись её длинные, слипшиеся от влаги ресницы и открылись глаза, огромные, с алой радужкой, похожие на сверкающие рубины. Глаза эти непонимающе и изумлённо воззрились на Фарга, а потом девчонка тонко пискнула и мгновенно вывернулась из его хватки, прижав коленки к груди и обхватив их гибкими руками. Она начала лихорадочно озираться вокруг — наверное, в поисках собственной одежды.

— Ты тонула, — отрывисто произнёс Фарг, подбирая слова на Всеобщем Языке. — Я тебя вытащил. Хотел переодеть. Не бойся.

— Пёс! — выдохнула она, и губы её затряслись — то ли от холода, то ли от страха. Она тоже глядела на его остроконечные, с короткой шерстью, уши и намокший лохматый хвост, высовывающийся сзади из прорези в штанах. В темноте она явно видела куда лучше него, подвальная тварь. — Зачем… спас?

«И вправду, зачем?» — с досадой подумал Фарг, подбирая и накидывая на её тонкие плечи свою куртку.

— Потому что дурак, — так же отрывисто ответил он, глядя, как она судорожно запахивает куртку на груди. Он вздрогнул от холода, жалея, что не сплошь покрыт шерстью, как его предки. Шерсть и у Псов, и у Котов, и у Крыс теперь росла только вдоль хребта, а также как у давным-давно исчезнувших людей — на голове, в промежности и под мышками.

Фарг деловито принялся разводить костёр: собрал под ближайшими кустами хворост, достал из кармана штанов огниво и принялся высекать искры.

Девчонка всё смотрела на него своими громадными глазами, светящимися в полумраке, чуть склонив голову на тонкой шее и кутаясь в его куртку.

— Зовут как… тебя? — внезапно спросила она.

— Фарг, — помедлив, отозвался он и, сдвинув свои густые брови, с неохотой осведомился: — А тебя?

Уж это-то ему совсем не стоило узнавать — не псица же была перед ним!

— Неда, — протянула девчонка и вдруг так и подпрыгнула, быстро отползая на четвереньках к костру — к Фаргу — и в ужасе уставившись теперь уже куда-то в темноту.

Фарг резко обернулся, сжимая в одной руке сдёрнутый с пояса нож, а в другой — столь же молниеносно выхваченный из кучи пожитков небольшой арбалет.

А из кустов на свет костра, глядя на Неду и Фарга немигающим взглядом раскосых зелёных глаз с круглыми чёрными зрачками, выступил коренастый рыжий Кот. Уж Кота-то Фарг сразу узнал! Кто бы не узнал такую наглую и высокомерную разбойничью морду! Это был сынок предводителя кошачьего клана, которого, кажется, звали Стефом. Фаргу не раз доводилось видеть его во время вооружённых стычек и мирных переговоров с Котами.

— Чего тебе, котяра? — рыкнул Фарг, выступив вперёд и заслонив собой девчонку.

Верхняя губа кошака вздёрнулась, обнажая острые белые клыки.

— Не гавкай, псина! — прошипел он и кивнул на скорчившуюся на песке Неду. — Я видел, как ты её вытаскивал. Сперва решил, что ты совсем дурак, а теперь вижу, что не совсем. Она хоть и вонючая Крыса, но сгодится. Давай её поделим, а потом притопим.

Услышав это, Неда пронзительно запищала.

— То есть как это поделим? — недоумённо моргнул Фарг.

— Тупая псина! — рявкнул кошак. Его длинный рыжий хвост зло замолотил по узким бёдрам. — Поимеем эту крысятину вдвоём и выбросим в реку!

Фарг, даже не оборачиваясь, чувствовал, как трясётся позади него девчонка, уже подползшая к самым его ногам.

— Я не затем её спасал, — ровно ответил он, хотя, по правде говоря, сам не знал, зачем — просто жалко стало живую душу. — Ступай своей дорогой, кошачья морда, ищи добычу в другом месте.

Кот ещё немного постоял, сердито глядя на обоих — на скорчившуюся Крысу, на сдвинувшего брови, ощетинившегося Фарга, на арбалет и нож в его руках. Потом прошипел, как будто выплюнул:

— С-сучий выродок!

И так же мгновенно и неслышно, как появился, исчез в кустах — будто тень. Даже ни одна ветка не дрогнула.

— Кошак драный! — прорычал ему вслед Фарг, повертев в руках арбалет.

— Надо было убить его! — срывающимся полушёпотом выпалила Неда. — Он вернётся!

Красные глаза её сверкали в свете костра, спутанная белая грива разметалась по острым плечам, с которых сползла куртка Фарга. Перехватив его взгляд, девчонка нервно натянула её повыше.

— Меня ты можешь не бояться, — досадливо буркнул Фарг, отходя к костру, чтобы подложить туда хвороста. — Меня не прельщают Крысы. А этот кошак… если осмелится подкрасться к нам ещё раз, я его сразу учую и тогда уж точно прикончу.

Он намеренно говорил громко, зная, что Стеф так и прячется в кустах. Теперь Фарг хорошо различал его запах — резкую вонь возбуждённого и разозлённого Кота.

Фарг покормил Крысу и поел сам, продолжая время от времени настороженно принюхиваться, раздувая ноздри, но кошачьего запаха больше не улавливал — Стеф отступил. Он надеялся на это, хотя умом понимал, что настырный кошак затаил на них злобу.

— Что ты делаешь здесь? — спохватившись, что так и не выяснил этого, спросил он Неду, бросая ей просохшие у костра вещи — замшевые штаны и рубашку, расшитую знаками её клана. — Нечего Крысам делать в лесу.

— Я за-заблудилась… — промямлила девчонка, быстро глянув на него, и, как бы Фарг ни был простодушен, он тут же сообразил, что она врёт. Что ж, её дело.

Нахмурившись, он отвернулся, сосредоточенно вглядываясь в ночную тьму, и сумрачно приказал:

— Одевайся и ложись поближе к костру. Я покараулю. Утром я пойду своей дорогой, а ты — своей. Если действительно заблудилась — ступай вверх по реке и рано или поздно выйдешь к Городу.

Зов неотвратимо звучал в его ушах, и ему было не до возни с девчонкой, хотя он понимал, что она легко может стать добычей не только какого-нибудь бродячего Кота, но и любого хищного зверя. Что ж, пусть молится своим крысиным богам. Он поморщился и уселся возле костра, всё ещё не оборачиваясь, но по шуршанию веток догадался, что Неда устраивается на ночлег. Самому ему предстояла бессонная ночь — из-за бродящего вокруг проклятого котяры, чтоб его приподняло да пришлёпнуло.

Он вздохнул и сладко зевнул, потянувшись всем телом. Что ж, ладно.

* * *

Неда лежала на подстилке из веток, свернувшись клубочком, и смотрела на широкую крепкую спину этого Пса. Фарга. Сквозь шум реки она всё ещё слышала Зов, который усилился за последние несколько дней, и она понимала, что приближается к его источнику.

Она лихорадочно размышляла о том, что же ей делать дальше. Конечно, она не собиралась возвращаться в Город. Но Неда теперь чётко осознавала, сколько опасностей ей угрожает. Она уже чуть было не утонула в реке, пытаясь переправиться через неё. А тут ещё этот Кот! На глазах у неё выступили слёзы отчаяния. О, если бы этот простак-Пёс согласился её проводить туда, куда звал Голос! Но он, конечно, откажется — ведь все на Планете знали: те, кто ушёл на Зов, никогда не возвращаются обратно. Потому-то им и не давали провожатых.

Но ей так нужна была защита! Она беззвучно всхлипнула и ещё раз в тоске посмотрела на крепкую спину Фарга сквозь влажные от выступивших слёз ресницы. Ей нечем было подкупить его, нечем удержать, кроме… кроме самой себя?!

После этого Пёс её не оставит!

О Мать Богов, будь милосердна! Неда никогда не ложилась с мужчиной, её с детства нарекли невестой Кинта и предназначали ему в жёны, но не время было размышлять об этом. Голос пел у неё в голове, призывая: «Приходи, приходи, приходи…»

Она должна была дойти!

Неда поднялась и в несколько осторожных шажков преодолела расстояние, отделявшее её от Пса. Тот мгновенно напрягся, настороженно глядя ей в лицо своими карими хмурыми глазами. Чёрный ёжик волос на его большой голове смешно топорщился, и Неда даже невольно улыбнулась, несмотря на обуревавший её страх. И так же невольно протянула руку и пригладила этот ёжик, хоть Пёс и попытался увернуться от прикосновения.

— Чего тебе, Крыса? — проворчал он, с подозрением уставившись на неё.

— Меня зовут Неда, — собрав всю свою решимость, быстро прошептала она. — Неда. Я… хочу… — «чтобы ты проводил меня к тому месту, откуда раздаётся Зов!» — хочу тебя. Ляг со мной, Фарг.

У него даже рот сперва открылся, обнажая блестящие зубы, но потом он с лязгом сомкнул челюсти.

— Зачем тебе это, Крыса? — рыкнул он, грозно насупившись.

— Как… зачем? Ты мне понравился… — пролепетала Неда срывающимся голосом, судорожно сжимая кулачки, чтобы не дрожать от ужаса. Он был такой огромный, гораздо больше любого крысака!

— Да ты же вся трясёшься, какое там понравился, — процедил Фарг. Он уже поднялся с земли, возвышаясь над съёжившейся Недой, как гранитная скала. А потом вдруг вскинул руку, притянув Неду к себе, чтобы она ощутила всем телом мощь его большого тела. От него едва уловимо пахло псиной, а ещё — дымом.

Неда всхлипнула и, не сдержавшись, заплакала.

— Не реви, дурёха. Чего ты на самом деле хочешь? Проводить тебя обратно к Городу, что ли? — уже мягче спросил он, и она замотала головой, давясь слезами и цепляясь за бахрому на его поношенной куртке.

— Я не могу… не могу вернуться в Город! — отчаянно прорыдала она. — Мне нужно… чтобы ты проводил меня туда, откуда раздаётся Зов!

Фарг ошеломлённо помолчал, слушая её судорожные всхлипы, а потом протянул руку, впутывая пальцы в её волосы и вынуждая запрокинуть голову к своему сумрачному лицу.

— Так ты тоже его слышишь? — отрывисто спросил он, и Неда враз перестала рыдать.

— О Мать Богов… — потрясённо прошептала она, машинально вытирая ладонями мокрые щёки и нос. — Ты… ты сам идёшь туда! Благодарю тебя, Мать Богов, о, благодарю тебя!

— Я не ваша Мать Богов, — пробурчал Фарг себе под нос, — и ты рано благодаришь. Может быть, я дальше пойду отдельно от тебя? На что мне такая обуза?

Неда отрицательно покачала головой. Она уже улыбалась, заглядывая в его смущённые и сердитые глаза, а потом взяла его большую руку, поднесла к губам и лизнула сбитые костяшки его смуглых пальцев своим острым язычком.

То, что он с глухим рычанием отдёрнул руку, уже не имело никакого значения.

…Высоко над ними в звёздной пустоте парила блестящая стальная птица — глаза и уши Зеро-девятнадцать.

«Приходи, приходи, приходи…»

* * *

Гораздо ниже птицы, на толстой корявой ветке растянулся рыжий Стеф. Отсюда ему было прекрасно видно и слышно всё, что происходило на полянке у костра.

Он бы с удовольствием посмотрел, как этот простак-кобель дерёт белобрысую крыску, но то, что он услышал, было ещё интереснее.

Эти двое недоумков тоже были выбраны Голосом, как и он! Тоже шли на Зов! Стеф почувствовал какую-то детскую обиду, раздражение и вместе с тем жгучее любопытство. Почему Голос выбрал именно их? Ну, почему его — понятно. Кто, как не он, был этого достоин?

Тут он вспомнил, что никто из удостоенных такой же чести за многие поколения до него, назад так и не вернулся, и слегка приуныл.

Будь что будет, подумал Стеф решительно. Что было, то было, что будет, то будет. Он всегда жил под этим девизом.

Двое у костра перепихиваться так и не стали. Девчонка привалилась плечом к дураку-Псине и просто задремала. Вот же простофиля он! Стеф его вспомнил, его звали, кажется, Фарг, и когда молодые кошаки махались с молодняком Псов, в драке он стоил двоих.

Стеф мог бы с лёгкостью положить его сейчас, если бы у него был арбалет, а потом поиметь и придушить девку. Если бы ему сильно приспичило, он бы мог это сделать и ножом, но желание поквитаться с облаявшим его Псом и отыметь приманчивую Крыску перебивалось острым любопытством.

Любопытство и весёлый азарт — вот то, что всегда вело Стефа по жизни, то, что сейчас толкало его идти на Зов.

«Приходи, приходи, приходи…» — звал Голос.

— Да иду я, иду, не ной, — пробормотал Стеф, зевнул во всю пасть и растянулся на ветке, беззаботно свесив вниз рыжий хвост.

* * *

Утром Фарг не знал, куда девать глаза при виде Неды — когда вспоминал, как та сказала, что она, мол, хочет его, потому что он ей нравится. Конечно, соврала, как тут же и выяснилось. Да и зачем ему Крыска? Но он никак не мог забыть дразнящее прикосновение её острого язычка к своей руке. От этого воспоминания Фарга просто в пот бросало, и он постарался побыстрее выбросить его из головы.

Дальше они пошли вместе. Неда даже пыталась взять у него вещевой мешок с припасами, чтобы нести его самой. Смех один. Фарг понимал, что она пыталась быть полезной и теперь собиралась всячески угождать ему. Помощница, куда деваться... Ладно, лишь бы не приставала больше со своими нежностями. Мешок он ей, конечно же, не отдал, ещё чего!

Настырного рыжего кошака нигде не было видно, но Фарг чуял следы его вони откуда-то сверху. Он нещадно выругал себя за тупость. Выходит, рыжий гад всю ночь болтался на ветках где-то у них над головами! Но почему он их не тронул? Побоялся?

На Стефа, каким он его помнил, это было совсем не похоже. Подвох?

— Эй! — раздражённо окликнул он Крыску. — Неда! Эта рыжая скотина вертится где-то на деревьях. Смотри наверх, да повнимательнее!

Девчонка, испуганно пискнув, уставилась на кроны деревьев над головой и, конечно же, едва не упала, споткнувшись о выступавший из травы гладкий корень. Фарг едва успел подхватить её под острый, как сломанная веточка, локоть.

Крыса, что с неё взять! Городское отродье.

Фарг снова досадливо вздохнул и зашагал вперёд. Спотыкаясь и поминутно вертя головой во все стороны, Неда засеменила за ним.

Гиены напали, когда Фарг с Недой уже пересекли реку вброд — Фарг перенёс девчонку на плечах — и двинулись к оконечности каменной гряды по тропинке среди красно-коричневых утёсов. Собственно, Зеро-девятнадцать мог бы сказать Фаргу, что эти выскочившие из маленького ущелья полосатые вонючие твари были помесью гиен и какого-то вида кошачьих. Но от этого знания Фаргу не стало бы легче. Он затолкал Неду в какую-то узкую щель между скалами, закрыл её своей спиной и вступил в бой.

Стрелы в арбалете закончились слишком быстро, и тогда он принялся полосовать тварей ножом, обмотав другую руку вещевым мешком из которого вытряхнул все припасы — жизнь дороже — и молотя их по ощеренным пастям, из которых капала ядовитая слюна. Твари яростно завывали, Неда придушенно пищала позади него, Фарг отчаянно богохульствовал… и уже выбивался из сил, когда все эти звуки заглушил душераздирающий, пронзительный кошачий вопль.

Рыжий Стеф спрыгнул с утёса прямо в кучу гиен и сразу уложил трёх из них. Пользуясь замешательством поганых зверюг, Фарг располосовал глотку самой крупной из них — наверное, вожаку. Остальные бросились врассыпную с визгом и завываниями, напоминающими крики ночных птиц.

Запыхавшийся, крайне довольный Стеф, залихватски сверкая зелёными глазами, повернулся к Фаргу:

— Что, псина, зассал?

Он насмешливо оскалился, переводя взгляд с покрытого гиеньей кровью, покачивающегося от усталости Фарга на высунувшуюся из-за его спины Неду, чьи расширившиеся от ужаса глаза светились, как рубины, на бледном остроскулом личике.

— А ты, кры-ыса… — презрительно продолжал Стеф, но вдруг пошатнулся и удивлённо глянул вниз. Его грубо сшитые штаны были располосованы чуть выше правого колена, и толстая ткань медленно намокала от крови. Сама по себе эта рана была всего лишь царапиной, но яд гиен, попав в кровь, мог привести к параличу. Как мог бы объяснить Стефу Зеро-девятнадцать, этот яд поражал центральную нервную систему.

— Разведи костёр! — крикнул Фарг онемевшей Неде, бросив ей огниво, а сам, не теряя ни секунды, подскочил к Стефу и толкнул его на землю. Выхватил нож и окончательно располосовал лезвием его штанину. Потом выдернул сыромятный ремешок из собственных штанов и туго-натуго обмотал ему ногу прямо над раной, чтобы отравленная кровь не поднималась выше.

— Эй! — возмутился Стеф, не сообразивший, видать, в чём дело, и попытался отпихнуть Фарга. — Спятил, псина нечёсаная?!

«Ох уж эти городские недоделки!» — простонал про себя Фарг, а вслух яростно гаркнул:

— Сиди смирно и не мяукай, котяра, если не хочешь колодой лежать! — он посмотрел в округлившиеся зелёные глаза кошака с чёрными вертикальными щелями зрачков и уже мягче добавил: — Держись. Терпи.

И что было сил стиснул твёрдыми пальцами плоть вокруг раны, выжимая отравленную кровь. Стеф только громко зашипел и заскрежетал зубами, но больше не отбивался, за руки Фарга не хватал — видать, понял, что Пёс куда лучше него знает, что делать — а так оно и было. Что ж, значит, не дурак, отстранённо подумал Фарг, наблюдая, как кровь вытекает из раны, пятная каменистую серую землю.

Наконец он разжал липкие пальцы и повернулся к Неде. Та стояла на коленях возле разожжённого ею костерка. Её лицо побледнело ещё больше, и Фарг с досадой подумал, что она вот-вот лишится сознания. Но нет, крыска ещё держалась.

— Обмой лезвие и накали, — скупо распорядился Фарг, бросая ей свой нож. На лезвии ещё оставались гиенья кровь и слюна.

Пока девчонка трясущимися руками исполняла требуемое — и довольно сноровисто — Фарг дёрнул кошака за рыжие лохмы, поворачивая к себе его голову.

— В пальцах колет? — отрывисто спросил он, снова пристально глядя ему в глаза. Зрачки кошака вроде не расширялись. — Дышать трудно? Всё двоится? Говори!

— Н-нет… — с запинкой пробормотал тот, и Фарг удовлетворённо кивнул. Может, они ещё и успеют. Может, всё обойдётся.

Когда Неда вынула из огня нож с раскалённым докрасна лезвием, Фарг так же резко приказал ей:

— Прижги ему рану. Я его держу.

Он крепко обхватил поперёк груди не успевшего опомниться Стефа, заломив ему руки за спину и прижав к земле. Кот сперва взвыл, но тут же умолк, судорожно сглатывая и жмурясь. Фарг слышал, как гулко и неровно колотится его сердце, и надеялся, что это от страха, а не от действия гиеньего яда.

— Нет! — в ужасе взвизгнула Неда. — Я не могу! Нет-нет-нет…

Сидя в пыли около своего костерка, она покачивалась, как былинка на ветру, и беспомощно мотала растрёпанной белобрысой головой.

— Давай! — свирепо рыкнул Фарг. И угрюмо добавил, глядя сверху вниз на рыжие лохмы распростёртого на земле Стефа. — Это же Кот. Наглый котяра. Твой враг. Он хотел тебя снасильничать и утопить. Ты радоваться должна. Давай же! Иначе он помрёт!

Закусив нижнюю губу и обливаясь слезами, чертившими мокрые полосы на её перемазанном грязью лице, Неда подползла к ним и, передёрнувшись всем телом, крепко прижала раскалённый нож к окровавленной плоти. Резко завоняло палёным. Стеф с пронзительным воем рванулся было из рук Фарга, отчаянно забился, но тут же обессиленно затих.

Наконец Неда бросила зазвеневший нож на камни, закрыла лицо ладонями и зарыдала.

— Молодец, маленькая, — ободряюще сказал ей Фарг, сам тяжело дыша и морщась от запаха палёной плоти. — Ты его спасла. — Он немного ослабил свою хватку, тревожно заглядывая в лицо Стефу, который зажмурился и закусил губы так, что капли крови поползли по его подбородку, заросшему рыжей щетиной. — А ты как? Стеф!

Кошак открыл мокрые глаза, проморгался и прохрипел, морщась и глубоко дыша:

— Чуть не обделался, как. Ну, вы и гады же…

— Зато живой будешь, — облегчённо фыркнув, назидательно произнёс Фарг, прислоняя его спиной к своему плечу. — Больше нигде не цапнули?

— Так я тебе и сказал, -— вяло огрызнулся кошак и растянул изгрызенные губы в вымученной усмешке.

Неда вскинула голову, потрясённо посмотрела на них и тоже поперхнулась дрожащим смешком.

Никто из них не заметил промелькнувшую в высоте стремительную блестящую тень стальной птицы.

«Приходи, приходи, приходи…»

* * *

В тени гранитного утёса они провели ещё два дня, пока нога у рыжего не поджила и он не начал ковылять самостоятельно, а не опираясь на плечо Фарга с рычанием и ругательствами, как делал это, торопясь отлить в кустах.

Вообще Стеф был ужасен, груб, неотёсан и… и, в общем, ужасен, с содроганием думала Неда, встречаясь с ним взглядом и торопливо отворачиваясь от его хищной и наглой ухмылки. Он бы растерзал её, если бы не Фарг! Она была рада, что причинила ему боль!

Однажды Фарг ушёл на охоту за кроликами, оставив Стефа на её попечение. Неда с тоской проводила глазами крепкую фигуру Пса, скрывшуюся за скалами. Он оставил ей арбалет на случай нового нападения гиен, но Стефа она боялась куда больше гиен. И, как выяснилось, не зря.

Сначала он, впрочем, лежал тихо и не донимал её — видимо, ждал, когда Фарг отойдёт подальше и не услышит её крика о помощи. Потом слабым голосом окликнул её:

— Эй, крыска… дай мне попить…

А когда она сторожко приблизилась к его подстилке с глиняной бутылью в руках и наклонилась к нему, он взметнулся с земли стремительно, как змея, и мигом сцапал Неду. Она заверещала и забилась в его руках, но его узкая жёсткая ладонь крепко зажала ей рот — так, что она едва не задохнулась.

— Не ори, крыска, — ощерился он, наваливаясь на неё всем телом. — Я тебе ничего такого не сделаю, хотя и не прочь. Просто полежи со мной. Я ведь чуть не умер. И нога, тварюга, у меня болит. И девок я давно в руках не держал…

Голос его стал совсем уж жалобным.

Очень близко Неда увидела его прозрачно-зелёные раскосые глаза. Тело его было каменно-твёрдым и горячим, но, навалившись на неё и прижавшись к ней, он больше и вправду её не трогал, не лапал и не выкручивал руки. Просто лежал и щурился.

Неда перестала барахтаться и заморгала.

— Слезь с меня, кошак… Стеф… я задыхаюсь, — пробормотала она. — Я полежу с тобой, если ты так хочешь. Мог бы просто попросить.

— Можно подумать, ты бы вот так взяла и прилегла тут, если бы я тебя не сцапал, — хмыкнул Стеф, скатываясь с ней, но продолжая обнимать её и прижиматься.

Дурной. Вот же дурной…

Она неуверенно просунула руку под его горячую крепкую шею, пристраивая его рыжую башку себе на плечо. Дыхание его становилось всё более ровным и сонным, а из глубины его горла начало подниматься урчание. Нет, мурлыканье! Он мурлыкал у неё на плече!

Неда тихонько рассмеялась, странно этим польщённая. Стеф крепко спал, а она всё лежала, обнимая его и задумчиво глядя в небо, где пронеслась вдруг стремительная лёгкая тень.

«Приходи, приходи, приходи…»

* * *

Ещё через семь дней они достигли сердца бесконечных лесов. Им пришлось перейти ещё одну реку и отбиться от нападения двух гиеньих стай. Каждый из них понимал, что поодиночке не выжил бы в этой дикой, полной опасностей, пустоши. Чем ближе они подходили к сердцу лесов, тем яснее звучал призывающий их Голос… и тем больше костей попадалось им на пути. Костей и черепов тех, кто ушёл, как они, на Зов… и не вернулся.

На рассвете они подошли к бетонным руинам, почти незаметным под оплетавшим их лианоподобным кустарником. Голос в их головах в последний раз пропел: «Приходи-и…» и смолк.

Зеро-девятнадцать внимательно разглядывал пришедших десятками своих блестящих глаз.

Они пришли не поодиночке.

Они пришли втроём.

Кот. Пёс и Крыса.

Они нападали друг на друга, они помогали друг другу, они спасали друг друга.

Они стояли прямо перед ним, не зная, что им теперь делать, и взошедшее над лесами солнце золотило им кожу, отражалось в глазах.

Крыса робко просунула тонкие пальцы в опущенную ладонь Кота, и он крепко сжал их. Вторую ладонь Кот опустил на широкое плечо Пса, стоявшего справа от него.

К Зеро-девятнадцать наконец-то пришли Люди.

Глубоко внизу, в залах подземной лаборатории, вспыхнул свет и заработала автоматика.

Зеро-девятнадцать — Голос — ожил.

Он знал, что теперь начнёт учить Людей всему, что они смогут постепенно усвоить. Это будет дело не одного поколения, но он справится.

Ведь они пришли.

Заросший лианами купол со скрежетом раскрылся, открывая залитый ярким светом вход.

Люди безмолвно переглянулись.

Стеф крепко стиснул руки Неды и Фарга и первым шагнул вперёд.