Неумолимое время

...

.

Всему своё время, и время всякой вещи под небом:

время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное;

время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить;

время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать;

время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий;

время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать;

время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить;

время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.

(Книга Екклесиаста)

1. Чёрное, белое и облака

.

Светлой памяти наших близких

Ещё день. И новое утро. И… в этой комнате давно ничего не менялось. Кроме времени, пожалуй: оно неумолимо — но всегда милосердно… Эти стены хранят слишком многое: лица, настроения, мечты, разочарования. Наше прошлое.

Что ж, каждому — своё: и время, и место, и… целая история. Даже не одна.

* * *

И снова пальцы касаются стены, чуть шершавого, уставшего от времени дерева: резьба у панелей несложная, но всё равно требует заботы и ухода… да и тщательной чистки, если честно. Но зато можно часами рассматривать аккуратные линии-выступы — или изящные веточки мелких роз: они вьются по дереву до самого потолка, упираясь в потемневшую лепнину, а потом нежными каскадами — розовым, белым, зелёным — льются вниз по светлому шёлку, чуть тронутому золотым. И где-то там, под листьями, цветами и бутонами, с трудом можно заметить редкие серебристые полоски: они почти потерялись среди теней, но не пропали, не выцвели до конца. А ведь когда-то я действительно считала эти стены клеткой…

Сколько же лет прошло с тех пор… и подумать страшно!

Элис вчера неплотно прикрыла окна, и с раннего утра в эту щель — вместе с уличной суетой, шумом моторов и воплями неугомонных мальчишек на Рю Гинмер — упорно рвётся солнечный свет. Пылинки в воздухе ярко вспыхивают — и медленно плывут в узкой тёплой полосе, тихо-тихо исчезая без следа за её пределами. На это можно смотреть бесконечно.

Так что я смотрю. Наблюдаю. Вспоминаю.

И никогда не сержусь на Элис за небрежность — к окну теперь действительно сложно подойти.

В углу привычно похрипывают древние напольные часы — свой голос они потеряли ещё лет двадцать назад — и минутная стрелка бесстрастно отсчитывает круг за кругом… Упрямец-луч всё так же ползёт по стене, повторяя известный путь из школьного учебника — из точки А в точку Б: по блёклым цветам и листьям в неприметной серой клетке, по старым рисункам и фотографиям… тихо, без спешки перебираясь от одной рамки до другой — через всю мою жизнь.

Они рассыпались по стенам комнат, эти рамки: большие и маленькие, из красного дерева — и дерева чёрного, с лаком или без… там есть нарядные, с латунными полосками или кусочками перламутра… и из металла, что отливает благородным оттенком старого серебра… или же, наоборот, тёмной медью, яркой бронзой, а местами — и бледной бирюзой патины. Где-то там, внутри, хранятся следы минувшего: города и облака, деревья и камни, чьи-то дома… и лица людей. Их давно уже нет — но они по-прежнему рядом, за прозрачным стеклом, под блёклыми рыхлыми паспарту с аккуратным тиснением и кудрявыми подписями. Сейчас таких не делают — и я немного жалею об этом. И помню…

…но сегодня окна из прошлого распахнулись слишком широко: беспокойные воспоминания уже покинули свой пёстрый лабиринт — и кружат, кружат, кружат надо мной смутными тенями…

Фотография в центре не слишком большая, но… она свадебная, и родители такие молодые! Мне проще считать, что именно так когда-то всё и началось. Там мама, в волшебном белом платье и с загадочной улыбкой на губах, устроилась в старинном кресле; там папа за её спиной гордо, по-хозяйски возложил руку на высокую спинку — сплошная резьба и всякое такое — он старательно хранит серьёзность, но… глаза его смеются. Даже я не верю в его солидность, но вот в любовь… да!

Фотография рядом — из той же мастерской, только пару лет спустя: мама с папой, и маленькая Мелани сидит у него на руках — в чепчике, рюшечках и бантиках. Ещё снимки — и видно, как Мэл растёт и хорошеет. А вот и первое наше «полное-семейное»: мама, папа и мы с сестрой — теперь уже вместе и навсегда. Мне три, Мэл почти двенадцать; у неё — тёмные косы до пояса и аккуратно подстриженная чёлка, у меня — во все стороны топорщатся непобедимые блондинистые кудряшки. Зато сразу видно, насколько мы разные!

А здесь мы с сестрой вдвоём — нас фотографировал папа. Мелани хмурится, но обнимает меня — такую же суровую и надувшуюся на этот неправильный мир. Мне пять, ей — четырнадцать, и мы только что громко поссорились: Мэл собиралась потихоньку сбежать на свидание, но тут с ней случилась очень вредная я… Знаю, тогда она опоздала: выходные туфли были спрятаны надёжно — и нашлись далеко не сразу.

Вот до последнего листика знакомый розовый куст — и Мелани посреди буйной июльской зелени угрюмо смотрит куда-то вдаль… Жизнь подростков полна проблем, а тут ещё странные просьбы родителей… папа поймал её в кадр без предупреждения. Через несколько лет я сама поняла это её настроение — и даже полностью разделила его.

А это мой первый «личный портрет»… помню, что родители заказали его «у лучшего фотографа Парижа», и семейная поездка в ателье показалась мне целым приключением. Там, в рамке, навсегда остались мой восьмой день рождения, два огромных белых банта и грандиозные планы на праздничный торт… порою жизнь так прекрасна!

Вот Мэл прощается со школой. Она улыбается мне с фото — в нарядном светлом платье, со взрослой причёской — юная, яркая, красивая… почти как мама. А рядом белозубо и заразительно смеётся Марк. В тот год он заканчивал университет. Я ведь помню — обычно Марк был страшно занят, но тогда примчался, несмотря на собственные экзамены — пусть только на этот вечер. Мелани была счастлива.

С самого краю устроились пара быстрых набросков Марка — старый мост над Тибром, закат на руинах римского Форума — и немножко его старого Парижа, чуть детского, но очень светлого: мокрые крыши и мостовые, деревья и цветы — и кружево металла в облаках. Там, за стеклом, навечно замерли акварельное солнце, небо и ветер… юность и свобода. И Мелани, Мелани… И снова Мэл. Карандаш, пастель, опять акварель, нежная и прозрачная. Марк много лет рисовал этот город — и её. Или же наоборот — любимую Мэли и эту свою ар-хи-тек-ту-ру?

Но эти рисунки на стене появились не так давно, и доставала их из папок я сама.

Зачем? Для цвета? Для памяти? Похоже, что так.

И пусть время наше идёт вместе с нами, пусть проходит мимо… Но всё-таки — оно остаётся рядом. Навсегда.

А светлый луч неудержимо скользит дальше, но путается в прозрачно-тихой полутьме — и падает вниз, являя городу и миру все тайные отметины старого паркета. Плашки на полу — чуть неровные, вытертые, со всеми своими жизненными пятнами, разводами и вредным характером: они по-прежнему в голос скрипят под ногами — и вздыхают, кажется, уже сами по себе.

Под окно я когда-то переставила свои цветы — и там до сих пор буйствует рукотворный хаос: разномастные подставки, плитка и камень — целыми кусками и обломками, стопочками и россыпью… горшки огромные и совсем крохи, всех цветов и настроений: стройные белые вазы, широкие чёрные чаши, сосуды благородных кобальтовых глазурей, рыжие кувшины и горшочки с аляповатой деревенской росписью на боках — керамику я привозила из своих поездок без счёта. Но цветы живут здесь уже не моими заботами, и не всем из них по нраву пришлась нынешняя полутень. Хотя… ведь живут же, растут — даже цветут иногда. День за днём, год за годом…

И год за годом солнечное тепло всё так же стекает золотистыми каплями на пол, чтобы осторожно пробраться мимо ножки старинного кресла, давно повытертого — но по-прежнему уютного: моими стараниями вышитых подушек за последние годы прибавилось…

Правда, далеко под кресло луч не заглядывает — там живут тени. И немного пыли.

* * *

Сейчас время завтрака — и яркий блик намертво прикипает к белой чашке в моих руках: кольцо позолоты едва читается на тонком фарфоре, но снова и снова отмечает его для света. Простые формы, изящные линии и почти забытое теперь название: без малого семь десятилетий со мной эта чайная пара и скромная тарелочка для печенья… первый мой подарок от Марка. Элис достаёт их на свет раз в год, двадцатого июля — и сегодня моё законное время для радости. Так что не верьте: древнее праздничное волшебство и робкое ожидание чуда никуда не исчезают с возрастом… надо сильно постараться, чтобы их убить! Но куда лучше просто продолжить милую добрую традицию: прикоснуться к бело-золотому краю губами и снова сказать себе: «С днём рождения, Лилиан! Расти самой большой…»

Пожалуй, сейчас вспоминать ту историю даже забавно: мне исполнилось четырнадцать, Марку — любимому жениху любимой сестры, многообещающему преподавателю архитектуры в Сорбонне etc. — почти тридцать один… и я тайно и безнадёжно была влюблена в него. Правда, в чёрно-белую фотографию я тоже влюбилась сразу и навсегда: почти сразу отобрала у папы его старенькую Агфу и весьма критично смотрела на мир через видоискатель, выбирая то удачный ракурс, то интересное лицо, то занятную уличную сценку. С тех пор меня всегда окружали снимки: на улице и дома, везде…

Пусть снимки любительские, бестолковые, но… счастливые. Мои.

Мама до самой смерти хранила их у себя, хотя в рамки их вставляла уже Мэл. Потом.

С самого начала моего увлечения фотографией я много снимала, много читала, интересовалась техникой и новинками, но… все-таки большую часть своих знаний, я получила от папы. Он не был профессиональным фотографом, но преданно любил высокое искусство света и кадра. А еще был искренне увлечен практическими опытами: сам оборудовал дома маленькую лабораторию, сам проявлял плёнки и часами печатал фотографии — а я потом с восторгом их сушила. Папа показал мне всё — как умел. А ещё научил меня не бояться мудрёных слов, вроде «композиции» или «экспозиции», сложных технических новинок и работы с экспонометром. Нам вместе было интересно разбираться в этом пёстром ворохе проблем и достижений, и именно этим его домашним урокам я обязана будущей легкостью общения, но уже на профессиональном уровне.

Мне точно есть, за что благодарить его. И не только за жизнь.

* * *

А время, призрачно-незаметное, лучом на стене делит мою жизнь на части. Тревожит прошлое.

Да, это тоже Рим. Но только этот Рим — мой. Сложно не узнать Колизей — и Мелани с Марком перед ним.

Всё давно известное… видимое. Но для меня это первый кадр моей сбывшейся мечты.

* * *

Мой шестнадцатый день рождения наступил… странно.

Мы собирались поехать в отпуск в середине июля. Десять дней в Италии: Рим, Флоренция, Милан. Втроём — только я и родители, Мэл уже сослалась на какие-то свои очень-важные-дела и оставалась дома. Первая поездка за границу — это и был их общий подарок к моему дню рождения. Я два месяца жила этим ожиданием, считала дни и маялась в нетерпении, в очередной раз перебирая свой чемодан. Уж были получены визы, куплены билеты, заказаны номера в отелях — но перед самым отъездом папа заболел, а ещё через несколько дней — попал в больницу. И мама осталась с ним. А меня отправили по намеченному маршруту, но в другой компании: старшей сестры — и ее жениха. Марка. Даже сейчас мне сложно сказать, о чём думали родители — и почему решили поступить именно так. Почему совсем не отменили поездку? Как мама вообще смогла уговорить Мелани и Марка поменять их планы? Но ведь — получилось… Оба моих сопровождающих давно считались людьми взрослыми и самостоятельными: Мелани пятый год училась в школе Лувра — и не собиралась останавливаться на достигнутом, Марк считался одним из лучших преподавателей своего факультета. Оба они не первый раз бывали в старой Италии, знали и искренне любили эту страну; оба неплохо говорили по-итальянски, чуть-чуть по-немецки и свободно общались на английском… в общем, путешествие с ними обещало быть гораздо интереснее, чем с родителями. По разным причинам…

Вечером 18 июля 1960 года с Лионского вокзала отправился скорый поезд «Париж-Рим»: мое лучшее приключение начиналось точно по расписанию!

* * *

Июль в Риме — это солнце и небо. Небо. Солнце. Жара!

И первая экскурсия после завтрака — пешком… пешком по всем семи благословенным римским холмам! Было тяжко и душно — и я просто не успевала за этой парочкой фанатиков с горящими глазами — кстати, физически отлично подготовленными, как оказалось — и говорящими исключительно научными терминами… Простые слова для меня они оба подбирали особенно тщательно.

Я пыталась фотографировать, но всё получалось как-то не так — без азарта, без вдохновения, без искры, с вялым, невнятным спуском — и медленным, тягучим взводом затвора. На слух оно звучало еще печальнее: щ-щ-щёлк… взво-о-од… щ-щ-щёлк… и снова взво-о-од. Щ-щ-щёлк… А ноги болели, и туфли явно оказались не из тех, что стоило выбирать на долгую прогулку. И Мэл с Марком опять убежали далеко вперёд, и мне стоило бы поторопиться, чтобы их чтобы догнать. Но как же мне жарко и худо…

Как мы тогда не потеряли друг друга — до сих пор для меня осталось загадкой.

В итоге я едва доползла до кровати в номере — и со стоном упала. Даже есть не хотелось — только спать, спать… и спать долго!

А эти двое бодро сбежали обратно в город. Ну и пусть.

Пусть себе гуляют! Хоть до вечера.

Проснулась я всё же раньше, чем они вернулись. Поужинала прямо в номере, немного почитала прихваченную с собой книгу, полистала что-то из журналов, а после лениво валялась на кровати — и мечтала о завтрашнем дне. «Моё завтра» уже наступало, и до светлого будущего оставалась единственная ночь. И это была вторая прекрасная новость. А самая первая — то, что состояние папы стабилизировалось, и врачи надеялись, что всё обойдется. Так сказала по телефону мама, и мы вместе порадовались маленькой папиной победе. Мы уже верили — всё будет хорошо!

Мэл подошла к самому концу разговора, но радости нам хватило на всех. Мы ведь тоже переживали о родителях, и потом каждый вечер звонили домой, рассказывали, как прошёл день: зачем им там лишние поводы для беспокойства… Так что каждый вечер ровно в десять — десять вечеров подряд. Но это было уже потом…

А тогда, первым римским вечером, мне просто хотелось спать.

И чтобы побыстрее наступило оно. Завтра.

* * *

Кто бы что не говорил, но это был мой день!

Это подтверждали не только цветы в комнате, но и ранний стук в дверь, хитрющие взгляды Мелани и Марка — и даже солидного размера полосатая коробка с нарядным бантом, которую они сначала неловко пытались спрятать за спинами, а потом протянули мне — прямо в руки.

Мне? Вот это всё… мне?!

Там, под шуршащей бумажной обёрткой, нашёлся самый настоящий японский Никон, тот самый будущий легендарный компакт… тот первый зеркальный Nikon F — и этим сказано абсолютно всё! Фотокамера мечты для профи со страниц фотожурналов — вот только мне не по таланту, не по умениям, не по статусу — и не по средствам моей семье. Но ведь от этого она не перестала быть заветной мечтой. Скорее, мечта оказалась несбыточной — невозможной, недоступной и страшно дорогой… Но откуда они узнали? Как нашли это чудо в чужом городе?!

Несложно догадаться, что подарок выбирал и оплачивал сам Марк, и это могло бы стать моей проблемой — за гранью всех приличий… Но тем римским ясным утром мне было абсолютно наплевать на все условности и будущие неприятности — ведь у меня в руках сейчас лежала моя мечта! Чёрная с серебром, сплошное совершенство из стекла, пластика и металла, с волшебным контуром буквы F над объективом… это выглядело началом доброй сказки! И почти пятнадцать лет мы прожили с моим Нико бок о бок, душа в душу, в радости и горе, ни на день не расставаясь — и я до сих пор его бережно храню. Первую… и, пожалуй, истинную свою любовь. На всю жизнь.

А тогда я ничего еще не знала — но была счастлива до слёз. Пусть и со смехом…

И даже три блока импортной японской фотопленки не могли сделать меня ещё счастливее…

…только вот руки чуть дрожали, крепко вцепившись в «мою прелесть».

Щёлк! Щёлк! Щёлк! И… это же совсем другое дело!

И Мэл с Марком солнечно улыбаются друг другу, глаза в глаза…

…а за их спинами просыпается Вечный Рим.

Щёлк — и цветной джелато в бокале превратился в истинное произведение искусства: выверенные линии, идеальная композиция и баланс светлого и тёмного… Щёлк — и люди замерли под пёстрыми навесами… Щёлк! …они никогда и никуда не спешили… Щёлк! …спасались от июльского ливня… когда яркие зонтики расцветали на земле, а потом и в воздухе…Щёлк! …а эти двое сумасшедших стояли и смеялись прямо под дождём: у них в глазах счастье — и капли воды стекают по лицу. Щёлк! Мэл и Марк снова отстали и обнимаются, уже не скрываясь… а я совсем не подглядываю — просто у меня отличное алиби и замечательное настроение… Щёлк-щёлк-щёлк!!!

Подарочные запасы плёнки таяли слишком быстро — но теперь мне не мешали ни обувь, ни холмы, ни грубая мостовая под ногами. Я навсегда влюбилась в Рим — древний, суровый и прекрасный.

Настолько, что обещала ему однажды вернуться.

Щёлк-щёлк-щёлк — мы уже прощаемся с Римом…

Щёлк-щёлк… встречается с Флоренцией…

Щёлк… покидаем Милан… Италию…

…наш отпуск подошёл к концу.

* * *

Марк проводил нас с сестрой до самого дома, наши чемоданы и сумки с подарками были аккуратно выгружены у дверей квартиры. За окнами стоял тот же июль: людные парижские улицы, буйная зелень, одуряющие запахи и звуки… и такое знакомое солнце посреди безоблачного неба. Впереди были каникулы, море счастья — и настоящая взрослая жизнь…

Но у взрослой жизни оказались совсем другие планы.

Следующая наша встреча случилась на похоронах.

В сентябре 1960 года Марк Пиретти умер от «азиатского гриппа» H2N2, страшная пандемия которого для всех прочих счастливо завершилась ещё два года назад. Он сгорел всего за несколько дней — человек, который никогда и ничем не болел. Такая вот неожиданная, запоздалая жертва.

Что значит эта единственная смерть на фоне миллионов в прошлом?

Для нас она значила слишком многое. Марку так и не исполнилось тридцать три…

Я рыдала.

Мэл? Думаю, она тоже умерла той осенью, пусть по-прежнему дышала, ходила, что-то делала… это ничего не значило для неё. Я поймала лицо Мелани в кадр в самом конце января… она даже не заметила. Привычно в глухом и чёрном, она всё время молчит… и почти разучилась говорить. Слезы? Нет, это просто зимний дождь оставляет след на щеке.

Но однажды опять наступила весна… если честно, их минуло пять или шесть, прежде чем жизнь начала возвращаться к Мелани. С трудом, но она всё-таки закончила свою школу и стала магистром, а после — бросила всё к чертям и уехала в долину Луары. Камни старых замков — теперь это стало её жизнью и страстью. Блуа, Орлеан, Нант, Вандом… каждые два-три года её адрес менялся. Со временем мы привыкли.

Ещё через два года умер папа — и для меня мир тоже стал беспросветно-чёрным. Из этой пропасти я выбиралась долго и мучительно.

Щёлк-щёлк-щёлк… Зима, весна, лето, осень… и снова осень.

Я училась, пытаясь забыть обо всём. Я снимала каждый свой день — в любом настроении, в любом состоянии, через силу и слёзы… и мои работы становились интереснее. Появились первые награды, первые публикации в журналах… выставки. Со временем пришла настоящая известность, а потом и признание профессионалов. Новые знакомства, поездки по стране — и не только. Тогда я на несколько лет вернулась в Рим.

Старые улицы, древние руины, беломраморные боги. Небо, солнце и ветер.

Люди. Воспоминания о жизни. Жизнь.

Там, по ту сторону объектива, чёрное и белое проявляется с каждым разом ярче и резче, облака медленно плывут над миром, а тени уплотняются к краям… самая обычная фотобумага обретает немыслимые ранее объём и глубину.

Перед глазами всё быстрее кружатся кадры… снимки… негативы — люди, улицы, горы, снова люди… на солнце и во тьме, в счастье и в слезах, с надеждой или без… они — настоящие! И тут, на стенах — моя настоящая жизнь. Моя истинная память. И пусть она совсем разная — добрая и не очень — но теперь она только моя. Мама пережила папу почти на три десятка лет. Мэл умерла на следующий год после неё, до последнего дня сражаясь со своей болезнью. А вот у меня в жизни пока всего поровну — и радости, и горя. Этакий мировой баланс, вселенское равновесие, выверенное до мелочей для одной отдельно взятой человеческой жизни. И такое, оказывается, бывает…

Неизменным в ней осталось немногое. Белое. Чёрное. И облака… Небо ведь у меня никто не заберёт… как и этот удивительный мир рядом!

* * *

Край покрывала — светлого, нежного цвета слоновой кости — давно сполз на пол. Вышитая шёлком лоза наконец-то дотянулась до паркета, и рука, лежащая поверх, не стала ей препятствием. Бессильная, хрупкая, в пятнышках, с некрасиво выступающими венами — она казалась лишней, почти нелепой. Солнечный луч тихонько соскользнул по неподвижным пальцам, перебежал по краю подушки дальше — ему здесь скучно, неинтересно… да и незачем больше оставаться.

Чёрное, белое… какая теперь разница. Это просто жизнь!

Но облака… они ведь только мешают?

.

2. Игра?

..

Игра? Игра!

Сигнал? Скорее,

Заученное с детства

Лёгкое движенье —

Мазнуть по кнопке

Кончиком когтей.

«Вниманье всем…

Да началась Игра!»

Старт бойне дан —

Удача не оставит!

С улыбкой и щелчком

Нам время отпускают

Со сворки.

Вперёд? Вперёд!

Секунды понеслись,

Но время только радо:

Без слов, без головы

Опять лететь вперёд —

Для времени

Желанная награда.

«Вперёд, бойцы,

Вперёд! Ведь враг

От нас не ждёт

Сейчас удара —

Жалок и растерян!»

Бегом-бегом-бегом!

Вперёд ползём… Орёт:

«Впер-р-рёд, кому сказал я,

Сучьи дети!!!»

Приказ? Приказ…

Приказ — всегда приказ:

Получен, принят и исполнен.

Но знают игроки:

Фигуры на доске

Безлики, безразличны

И молчат —

До первой

Страшной смерти…

А после же… хлопок,

Удар! Опять удар…

Ещё один удар —

Уже ответной жести.

Бойцов и игроков

В правах сравняет он:

Накроет вместе всех

Доской. Часами. Местью.

* * *

Так изменяют правила игры,

Сверяясь с целями по ходу матча…

Но пусть застынет время на доске —

Не будет победителей в игре.

Игры не будет.

Игроков.

Несчастья.

.

3. Книга перемен

.

1.

Это — жизнь… и она оказалась очень далекой от совершенства!

Но сейчас мне требовалось только время, чтобы успокоиться и прийти в себя. Да ещё чтобы никого не видеть из этих своих… «недодеятелей». Чтобы совершенно случайно не прибить.

Я сорвался посреди дня — в какой-то момент просто не выдержал, с душой грохнул дверью собственного кабинета и сбежал в город, нацепив на лицо самую отвратную из своих масок — и злился, злился, злился. На себя. На обстоятельства. На слишком долгие сомнения подчинённых этой ночью. На проваленное нами задание — и даже на выволочку, что поутру устроило мне высокое начальство.

Шагал быстро, не глядя ни под ноги, ни по сторонам — не до того: сначала в деталях вспоминал всю глубину нашего эпичного падения, а потом соображал, что теперь со всем этим делать… Правда, от очередного разбора случившегося новых решений в голове почему-то не прибавлялось… А ещё очень хотелось вернуться назад, в кабинет, и разнести там всё в прах, в пыль, в дым — но прежде заслуженно настучать по слишком умным головам… увы, исправить одну-единственную чужую ошибку я был не в силах. И это тоже злило.

Наверное, поэтому люди вокруг меня нервно вздрагивали, ёжились как от холода — и расступались, стараясь держаться как можно дальше. А ведь здесь и сейчас я вообще ничем от них не отличался… но окружающие будто чувствовали моё настроение. Завидные рефлексы: простому человеку попадаться на путях злобной тьмы точно не стоит…

…ни во сне, ни — тем более — наяву!

…тихое злое шипение подтолкнуло, ударило в спину:

— Чтоб тебе жить… при переменах! Ур-р-род…

Я резко остановился — и одним плавным хищным движением развернулся… это мы любим, умеем, практикуем. И наконец-то вывалился из душного кольца бесконечных оправданий — прямо в солнечный столичный полдень. Заодно и отвлёкся от ковыряния очередной дыры в собственной голове.

Даже интересно стало, кто ж тут у нас такой смелый?

Ан нет, ошибся… моей улыбки ему хватило.

Низенький кругленький человечек в непривычно-цветастых одеждах на полушаге запнулся, побледнел, а потом быстро-быстро затараторил, едва не срываясь на крик при поклонах:

— Господин десс, вы не подумайте — чтобы хорошо… очень хорошо вам жить! Просто замечательно! Чтоб боги каждому дали так жить, господин десс! Вы не подумайте плохого… господин… десс…

Только на колени перед нами падают не от избытка уважения в крови — стоять не получается. Отсюда и страх. Да и голос мой мелодичным не назовёшь при всём желании…

— Жаждеш-ш-шь уй-ти?

И как ему только духа в глаза мне посмотреть хватило?! Или… глупости?

Все ведь с пеленок знают, что дессам в лицо не заглядывают — вырваться обратно у бездарных не получится. Никогда. А сами дессы добычу свою отпускают редко: древние инстинкты, старые традиции, да и просто — репутация обязывает! Хотя случается иногда… под настроение. Но этому вот толстячку не повезло задеть недобрым словом злого… ладно, буду честным — очень-очень злого десса. Так что с подходящим настроением у меня оказалось плохо.

И ведь рядом уже ни души — люди вокруг испарились, исчезли как по волшебству.

Всё-таки удивительная чувствительность…

— Нет… господин… десс… нет… — он стоял передо мной на коленях, покачиваясь от собственного бессилия, не отрывая взгляда — и слёзы медленно ползли по пухлым щекам. Тихо. Безнадежно. Бессмысленно.

Действительно, печально… и ему сегодня не повезло.

— Вира… господин… вира и… клятва! — он дёрнулся и захрипел — чтобы говорить, чтобы дышать, тоже нужны силы — но успел выдавить на последнем вздохе: — Простите… дурака… господин… десс.

Снова глупые слова, бесполезные… а ведь задели, разбудили что-то внутри. Да, я — в своем праве, и за эту случайную смерть мне слова никто не скажет. Но тут как тьмой по мозгам ударило: у этого нелепого человечка что-то есть… что-то, очень нужное мне. Жизненно необходимое. Моё. И я не раз пожалею, если убью его сейчас.

Предвидение — капризный дар, и сам по себе, без ритуалов и зелий, проявлялся редко — тем удивительней была ничтожность повода. Так что упорствовать я не стал — да и слишком любопытно стало, что же оказалось во владении у испуганного толстяка.

Прикрыл глаза, обрывая постепенно мелеющий поток — и отпуская на волю человечка… пусть живёт.

— Говори!

— Гос… по… дин…

Счастье от каждого нового вздоха светилось в его глазах.

* * *

Так в моей жизни появился Саргит Вассари. И Книга…

Саргит оказался купцом из Латены — не слишком известным или богатым, скорее, из мелких, но знающих: недавно открытая лавка магических редкостей в торговом квартале — пусть не на центральных его улицах, а в переулке рядом, но место достойное — была замечена, покупателей прибавлялось день ото дня, товары вызывали интерес, а доходы росли. Так что глупцом Саргит точно не был. Но… столица. В тот день он пытался лично вручить один из первых своих заказов новому владельцу. Безуспешно — по оставленному в лавке адресу получателя не оказалось, а дорогой товар чёрным камнем лёг в кошель — и радости в сердце купцу не добавил.

Тогда мы и встретились. Ему я напомнил непутёвого заказчика…

…а чужой заказ — гримуар одного из древних магов — стал моим: такую виру я назначил за жизнь Саргита.

Спорить тот не стал — слуги вообще редко спорят со своими господами.

Еще реже с ними спорят слуги под кровной клятвой.

Они только радуются. Жизни.

Ведь жить — хорошо, а неплохо жить — и того лучше. Особенно если «долго и счастливо».

Вот только рядом со мной не у всех оно получается. Ко всеобщему сожалению…

…хотя и по-другому тоже бывает.

Клятва жизни, однажды принесенная на крови тёмному дессу, очень мало повлияла на жизнь досточтимого Саргита Вассари: он продолжил увлечённо заниматься имперскими и латенскими магическими диковинами, постепенно — причём больше собственными усилиями, пусть и не без моего вмешательства — выбился из ряда мелких лавочников, стал уважаемым главой торгового дома и признанным авторитетом в области древних артефактов. Мои поручения он всегда выполнял вовремя и наилучшим образом — и мне ни разу не пришлось пожалеть о своём неожиданном решении. Умер Саргит в своей постели среди детей и внуков, в почтенном возрасте девяносто семи лет, до последних дней сохраняя живость ума и неплохую память. Перед самой смертью он прислал ко мне старшего сына и пространное письмо, где искренне благодарил (меня, десса!!!) «за безмерную доброту к наглому глупцу» и просил не оставить своих потомков вниманием… Я сначала сильно удивился, потом подумал — и согласился. Так что сейчас мне служит уже пятое поколение семьи Вассари, взамен получая защиту, богатство, здоровье и долголетие — и у меня по-прежнему нет поводов для беспокойства: к своим обязанностям мои слуги относятся со всей серьёзностью.

(продолжение следует)