Несколько слов о любви

Глава 1

Ночь, наконец-то, близится к концу. Небо за окном сереет, значит, скоро рассвет. Ненавижу ночь. Кто знаком с бессонницей, поймет. Без сна черные минуты тянутся невыносимо медленно, и, пока ты, ворочаясь с боку на бок, сбиваешь несвежую простыню, такие же несвежие мысли наполняют голову и не приносят ничего, кроме сожаления и страха. Ты слышишь каждый щелчок секундной стрелки, словно часы превратились в метроном, стучишь зубами в такт, покрываясь липкой испариной, и, задыхаясь от замогильного ужаса, обещаешь кому-то, кто не здесь, а где-то там, в мирах горних, далеко и высоко, кого не касается грязь этого мира, что с сегодняшнего утра начнешь новую жизнь. Станешь другим человеком. Таким, каким мог стать, если бы не встретил Маруську. А утром, позабыв о ночных полубредовых клятвах, начинаешь все по заведенной схеме. С поиска денег, которые нужны тебе больше, чем кому бы то ни было.

Несмотря ни на что я благодарен Маруське. Она показала мне, что такое любовь. Кто-то из вас сейчас, наверное, усмехнется: мол, не тебе, торчок, рассказывать об этом, уж мы-то получше тебя знаем, что такое любовь. Нет, не знаете. Вы по ошибке принимаете зверино-похотливое или сопливо-сиропное за любовь. На самом деле вы не знаете, что такое любовь, если не пробовали МДМА. Кто в теме, поймет. Остальные – мимо.

Я был послушным домашним мальчиком, маминой радостью, которому отец от премиальных щедрот отслюнявил пять косарей на ночные развлечения. С Маруськой я познакомился в Подвале. Это такой типа бар, в котором дешевое пиво и живой панк-рок. Она так и представилась, Маруся, мол, друзья Маруськой зовут. «Тебе не кажется, что певец фальшивит?» - крикнула она мне в ухо, перекрывая утробный ор певца, надравшегося от страха перед выступлением на публике, и такой же надравшейся публики, который было без разницы, кто старается порадовать ее. «Маруся, в панк-роке невозможно фальшивить. В панк-роке нет нот» - проорал я в ответ.

У Маруськи были синие волосы и брекеты на зубах. Она так часто и много смеялась, особенно моим несмешным шуткам, что я разглядел эти железки в деталях. Я первый раз целовал девчонку с брекетами. Хотя, кому я вру? Я первый раз целовал девчонку. Я первый раз попробовал экстази, которым угостила Маруська.

Предки ни о чем не догадывались. Поначалу… Пока в их кошельках не начали пропадать деньги, а в квартире - ценные вещи. Однажды мама не смогла найти свои побрякушки, у отца испарились часы и золотая булавка для галстука. Внезапное отсутствие телевизора не заметить было трудно. Теперь предки тряслись за свои копейки, спали с телефонами под подушкой и банковскими картами в трусах.

Начались походы к психологам. Мне нравилось болтать с этими замусоленными тетками, которые продолжали хорохориться, думая, что они еще ничего. Ну да, осетрина второй свежести. Я был ироничен, рассказывал о трансцендентном опыте общения с высшими сущностями, которые как по щелчку являлись при каждом приеме кислоты, и делились со мной бесценным духовным богатством многовековой мудрости. Тетки возмущенно трясли брылами и расписывались в собственной несостоятельности. Только одна из них оказалась адекватна и дала матери телефон грамотного нарколога. Но до нарколога я так и не дошел. На смену МДМА, мефедрону и кислоте пришли тяжелые наркотики. Я пристроился на иглу и развивал дозу.

Когда мне стукнуло восемнадцать, родители выставили меня из дома и сменили замки. Помню, как я, едва начался отходняк, добрел до квартиры, долго ковырялся у двери, пытаясь дрожащими руками приладить ключи, которые отказывались принимать пазы новых замков, а потом, отчаявшись, пинал дверь до тех пор, пока отец приглушенным басом не велел убираться в ту преисподнюю, из которой я выполз. В отместку я расстегнул ширинку и нассал на дверь отчего дома. Моча стекала по крашенному железу и впитывалась в придверный коврик. Жидкости во мне скопилось достаточно, чтобы коврик пропитался насквозь и начал хлюпать под кроссовками. Я ржал во весь голос над своей местью. Тогда мне это казалось смешным. Ага, просто обхохочешься!

Несколько дней я мотался по убитым, изгаженным, зловонным хатам, пока меня, сжалившись, не приютила бабка. Не помню, что я наплел ей, но она поверила мне. Гладила по голове, пока я жадно уминал суп и котлеты с макаронами. Родители не успели рассказать ей о моих подвигах. Потом, конечно, донесли, но она приняла мою сторону. Видимо, я стал неплохим актером. Доза учит врать и притворяться похлеще ВГИКа. Бабка умилялась, глядя на то, как я готовлюсь к вступительным экзаменам. На самом деле, ни к каким экзаменам я не готовился. Для вида в присутствии бабки открывал обтрепанный учебник по матанализу, который неведомыми путями оказался на очередной хате, и который я прихватил домой по привычке. У меня появились новые привычки. В магазинах я с самым независимым видом проносил мимо кассы консервы, в автобусной давке вытаскивал телефоны из карманов зазевавшихся девиц, подрезал кошельки у старух, таких же доверчивых, как моя бабка. Меня не мучила совесть. Мне надо было что-то есть и чем-то колоться.

К слову о бабке. Мои каникулы у нее закончились довольно предсказуемо. В один из дней, когда она поскрипела в районную поликлинику, я обшарил все углы ее квартиры. В комоде, среди постельного белья, обнаружился полиэтиленовый пакет из-под молока. В красных и синих истертых временем треугольниках снаружи и черный внутри, он пах хозяйственным мылом и служил сейфом для паспорта, пенсионного и ветеранского удостоверений и гробовых денег. Бабка с каждой пенсии откладывала на достойные похороны. Гробовых денег нам с Маруськой хватило на три недели беззаботной жизни и улетного кайфа.

Когда я, грязный, трясущийся и почерневший от ломки, явился в бабкину квартиру, чтобы наплести очередной околесицы, в которую, я не сомневался, бабка поверит, меня крепким ударом в челюсть встретил отец. Оказалось, из-за моей выходки бабку разбил паралич, и родители забрали ее к себе. Отец ждал меня несколько суток в ее квартире, чтобы отвезти домой и показать мне дело рук моих. Бабку определили в комнате, из которой меня изгнали три месяца назад. Она лежала на моей кровати и напоминала прогнивший плесневелый пень, с той только разницей, что пень не стонет, не пускает по подбородку слюни вперемешку с соплями и не ходит под себя.

Моя любовь к Маруське прошла довольно скоро. Наверное, дело в том, что любить по-настоящему можно только что-то одно: или женщину, или дозу. Дозу я любил сильнее. К тому же Маруська топила за свободу в отношениях и катилась в пропасть едва ли не быстрее меня.

Помню, как на очередной хате я пил воду из крана, склонив голову над древней раковиной, проржавевшей в тех местах, где откололась утратившая первоначальную белизну эмаль. Пил жадными глотками, не обращая внимания ни на явный привкус хлорки, ни на то, что вода стекает по шее, от чего намокает пропахшая недельным потом футболка. На кухне из мебели были лишь раковина и подоконник. Здесь же, на кухне, на годами немытом, осклизлом, заблеванном линолеуме Маруську драл барыга. Драл не за так, за дозу. Помню, как в тот момент позавидовал Маруске, ее физиологии, благодаря которой она могла получить дозу всего лишь встав на карачки и спустив джинсы. Мне же приходилось изворачиваться, чтобы добыть денег. Но Маруська не была жадной и обычно мы делили дозу на двоих.

Светает. Наверное, моя история утомила вас. Не переживайте, это ненадолго. Я вижу, как открывается дверь, и полоска света из коридора озаряет брошенный на пол матрас. На матрасе кроме меня еще несколько обдолбанных парней и девчонок. Неплохих, в общем-то, парней и девчонок. Кто-то из них выплывет и будет вспоминать об этих днях, как о приключениях шалой юности, кто-то захлебнется и пойдет ко дну, как мы с Маруськой. Я, как и Маруська, никогда не был жадным. До сегодняшней ночи. Сегодня я принял слишком много. Просто захотелось как в первые разы, когда мы только начинали. Просто захотелось любви. В дверном проеме стоит Маруська. У нее синие волосы, над которыми нимбом собирается свет от электрической лампы, и металлическая улыбка из-за брекетов на зубах. Я смотрю на нее и улыбаюсь в ответ. В этот момент я почти не помню, как прятался на кладбище среди чужих памятников и жадно вглядывался в лица Маруськиных родителей, пытаясь найти в этих лицах хотя бы проблеск любви, но видел лишь неприкрытое облегчение.