Несколько мгновений

Глава 1

Деревья высокие, царапают холодно-голубое небо, тощими ветками рвут облака. Те разлетаются по ветру, как пух: мягкая сладкая подушка намокла и люди, торопясь и сопя, вытирали о нее ноги. Листья зрели, желтели, осыпались вниз, ложились чернеющим влажным ковром, простирающимся в бесконечность яблоневого сада.

Пара кожаных башмачков шла, поддерживая цветной резиновый мячик. Аккуратненький школьный картуз удобно лёг на маленькие прижатые крылышки, а на голову нахлабучилась старая дедовская шляпа: коричневая, потертая, объездившая все столицы Европы и общекотавшая густыми усами всех заграничных красавиц. Шляпа то и дело спадала на глаза, и мир урезался наполовину: кусочек застывшего неба, тонкие передники обнищавших деревьев, кусочек старенькой уложенной дороги, ведущей из сада в усадьбу.

Тонкие уши, закрытые курчавыми волосиками, слышали странное шарканье – это преданный сторож, седой облезлый татарин с большим ожогом на щеке, спешно подметает и что-то бубнит на своем наречии.

Ботиночки петляют-петляют, петляют-петляют – и врезаются в пару быстрых услужливых ног.

- Егегей – смеётся сторож, с юношества выполняющий обязанности дворника, лакея, ключника, повара – кто ту расходился? – он с теплой улыбкой, свойственной ранней осени, посмотрел на мальчика, ласково убрал шляпу с его голубых глаз, в которых пролетали перелётные птицы. – Никак надели дедушкину шляпу? Ну настоящий гусар, настоящий гусар… - и добродушно расхохотался. Дед не был гусаром, да и шляпа была самая обыкновенная, дорожная, но для пожилого татарина это был самый искренний, чистый, мужской комплимент – и он не раз одаривал им барчонка.

Спустя пару секунд шляпа вновь оказалась на глазах; мальчик, разводя руками и пошатываясь, направился вдоль странного незримого мира; потихоньку поднимался туман.

Он бы блуждал долго и голодно, но дорожка привела его к скрипучим ступенькам с вяло-красными резными перилами. Они скрипели под напором легких детских ножек, которые поднимались пыхтя, по-взрослому. Небольшая терраса, вся в разноцветных мокрых листьях, блескучая, свежая, холодная, выглядела оставлено; особенно выделялся столик, стоящий в углу. Летом там пили чай, читали журналы. В теплом кругу, с тётушками, кузинами, братьями, учтивыми гостями, после чая с баранками и яблочным вареньем, сочным, льющимся рекой, дед, мило покрякивая в русую бородку, брал гитару и наигрывал цыганские вальсы. Сейчас над пустым квадратиком дерева назидательно свистел ветер. Плелась паутина одиночества, увядания, долгой разлуки. Туман покрывал морщинистые ступеньки с впалыми глазами; мальчику стало страшно.

В тишине слышался лишь крик улетающих журавлей. Они летели красивым клином и навсегда оставляли обитателей здешних мест. Летели в будущее, оставляя их в прошлом. А вокруг царило стародавнее беззвучие.

Где-то далеко в доме троекратно раздался старый раздирающий кашель. Дед. Мальчик вбежал растворенные двери тесной прихожей, пробежал узкий коридор, больно зацепившись коленом за угол. Разбив его до крови.

Вбежал с теплую, пахнущую табаком и ладаном комнату. В углу висела картина, изображавшая Иисуса, объятого кольцом ангелов. Высился шкаф, дубовый, веявший тайнами и загадками, драгоценными книгами и приключениями. На стене - изогнутая сабля в золотых росписях, портрет какого-то по-черному усато-бородатого мужчины, гитара…

В кресле-качалке сидел дедушка, укутанный в мягкое ватное одеяло. Мальчик вскочил к нему на колени, постарался плотнее зарыться в волосатую грудь, объятую халатом… Отдавала ранка на ноге, страшно расстилался туман за окном…

Дед снял с мальчика коричневую кожаную шляпу и , запустив в вьющиеся светлые волосы крепкую пятерню, принялся раскачиваться и напевать сказку.

Мы гостили у соседей, гуляли в старинном заросшем парке: гигантские деревья со сказочной листвой, густой, необъятной, вечно что-то прячущей, шепчущей, пророчащей; широкие кусты, хранящие вековые секреты; античные статуи, взирающие белым холодом с высоты поднебесья, пугающие слуг. Говорят, ночью они ходят по сгорбившимся аллеям, ведут темные дела. Несколько мраморных фонтанов чашами, один засохший, желтый. Три беседки: в центре и по бокам. В них по утрам пивали чай, думая о любимых и сохраняя вид приличия. Их оплетали кусты какого-то неизвестного, дикого растения, закидывающего на плечи свои фиолетово-холодные цветы. Его запах одурманивал, заставлял плетать по бесконечному саду, молить о прощении и грешить, грешить, грешить…

Мы безумными глазами смотрели друг на друга, страшно улыбались; смеялись жутко, передёрнуто, искривляющимися губами; трясущимися руками напивали чай: он так и оставался в кружке, остывал, покрывался слоем плесени, паутины, забытья. Хлопали друг друга по плечам, обнимались, целовали исхудавшие руки, а потом разбегались. Кто куда. И никто не знал, где искать родных.

Мы сбивали, стоптывали ботинки, а он был прекрасен. Край усадьбы, мир деревьев. Дуновенье, холодок…

Мы блуждали, открывая что-то новое в сорванном листе, в распустившейся кочке, в упавшей ветке. В гнездах невиданных птиц. В напевающем голосе, доносившемся из глубины. Мы гостили у соседей.

Сбивались в камни пересекающиеся линии потрескавшихся дорожек; вели вперед, в неизвестность и по кругу, вдоль царящего зеленого мира с толикой света. Слева текла река, широкая, стебельковая, теплая летом. В ней купались простонародные ребятишки. Она велась-велась и заводилась за угол: там вечером плескались крестьянские девушки, барахтались стройные юные тела, сверкающие молочные ляжки, тянущиеся здоровые бедра, ласковые груди. Если хорошо спрятаться в кустах…

- Так вот чем занята ваша ученая голова. – мой друг злободневно оскалился – А я-то думал, вас интересуют наука, прогресс, не знаю, в крайнем случае, социальная напряженность, там, несправедливость... – он, натянув складки широкого лба, задумался – А, впрочем, к черту, пошли вечером в кусты.

Тянулись травы, щебетали птицы, солнце покидало зенит и нисходило на мир милостивым вечером. Зрели страсти. Неслась скоротечно река. Кто-то напевал вдалеке. Пахло сочным летом, грустным счастьем, сосущим под сердцем, короткими ночами, полными приключений и коротких обещаний. Взглядами. Прикосновениями. Объятиями. Тенью и прохладой повеевало от стоящих справа деревьев…

- Знаешь – сказал мой друг-нигилист – ни одна девушка в мире не стоит того, чтобы за нее умереть. Да вообще, нет ничего такого, за что стоило бы отдать жизнь. Ни придуманная кем-то Родина, ни идеи, несущие ценность, ни Бог. Но особенно женщины. Вот подойди лучше к той же крестьянке…

А там, у обрыва, около статуи смирного льва с необъятной гривой, сидела она. Сидела и грустными глазами мерила уносящуюся глубину. Сидела в легком черном платье, и ее вид напоминал о чем-то прошедшем, забытом, дорогом. Глубина её волос, сумерки.

Ночь. Небо в сверлящих осколках острых ледяных звёзд. Там разрастаются цвета: сначала острым ножом резанул красный; затем соленым океаном на оглохших вылили синий; пошел зеленый, желтый, как солнце, белый мерился с звёздами. Все это с оглушительным грохотом волнующих канонад. Ночь. Небо рисовалось салютом.

Через речку, уже другую, на другом конце мира строился город. Вверх тянулись каменные срубы, в которых по часам жили люди. И там чистили улочки, на завтрак подавали чай, организовывали предприятия, сулящие успех, толковали о политике. Там смеялись, лились люди, радовались салюту, возделывая руки.

А здесь стояли двое: я и она. Она, вытянув тонкую шею, стремилась вверх. Я видел, как она сглотнула слюну и та побежала по бесцветным жилкам.

- Холодно, здесь очень холодно, ужасно дует от реки… - тонкий голос слабого существа, рвущийся через бурю салютов.

Оранжевый, что сочный апельсин с маленькими косточками, розовый, розовый, розовый – аппетитное пирожное с клубникой в сладчайшей глазури, запах первых весенних цветов, след благородной крови на белой оборочке кружевной юбки.

Она прижалась ко мне. Покусывание, белая пленочка засохшей слюны, закрытые зелёные глаза, кофе и шоколадный ликер, соболий мех, теплая карета, вагон первого класса, салют, грохот, тишина, салют – её губы сомкнулись с моим. Я обнял её одной рукой, второй гладил бледные щеки с созвездием родинок. Стаяло платье, я понес её на кровать, а за окном разноцветно грохотало. Мои руки ласкали нежно трепещущую кожу, она постанывала. Немного вскрикнула от боли. Ненадолго сладились губы, но дальше она откинулась, и тонкие пальцы доверчиво вцепились в нескладные плечи, немного остро.

Мы легли тяжело дыша, накрылись тонким одеялом и грели друг друга.

- Закрой окно – едва слышно попросил голос слабого существа. В полной тишине.

Я встал, в полный рост посмотрел на бледного маленького человека с сильно бьющимся сердцем; у меня что-то защемило. Подошел к окну: там суматошились люди, по-ночному празднично расходились…

- И что дальше – она присела, облокотилась на спинку кровати, натянула мягкое одеяло. Её тонкие плечи отражали полную луну.

- Дальше – мой друг, положив ружье на зеленоватые колени, накорябал что-то на смятом, опалённым по краям листе бумаги – бегите в Р. Найдите в порту Нохова и покажите ему это. Оттуда перебирайтесь…

- Поехали с нами, бежим вместе…

- Нет – твердо – Родина человека там, где ему хорошо, это верно – улыбнулся красивыми усами – а я ведь только там – показал рукой назад – счастлив буду. Ну, бегите…

Мы, спасаясь от войн и революций – двух бессмысленных безумий, охвативших мир, бежали через полсвета. Бежали мы долго, слишком долго – она умерла на чужбине, в море, на пароходе, у меня на руках. В несколько недель сгорела от тифа. В каютах царила кромешная темнота. Что-то капало, бегали крысы. Люди ходили на ощупь. Иногда казалось, что ты давно умер, но не заметил, и теперь скитаешься по длинным пустым коридорам. Слышались стоны, завывания. Доносился плач. Из-за стен. Справа, слева. От проходящих людей. Разрезая страшные белые волны, скрывающие несметное количество костей, судно неслось за горизонт. Оно спасало людей от оружия и пыток, давало кратковременную надежду, но не обещало ни уюта, ни покоя. Мы были древними голубями, призванными искать сушу. Мы не возвращались. Я надеялся заразиться, мечтал о смерти, страшной, мучительной – но болезнь меня щадила, забирала жизни благородных, смелых, счастливых, а моя душа не имела ценности. Кому нужна душа свербящего ничтожества?

Я скитался по свету, перебираясь случайной работой, старыми знакомствами, умением опускаться на дно, сохраняя аристократическую осанку. Внешне.

Вечно иду, и нет мне ни покоя, ни смерти. Моя сума никогда не валяется в углу, позабытая счастливым хозяином, палка не гнется. Распятые люди предстают пред взором, но путь остается неизменным. Нескончаемым.

Когда удается склонить голову – не важно где: в грошовой гостинице, в борделе, в притоне или случайной ночлежке – вижу сон: вокруг царит непроглядный туман, а я – седобородый старик – сижу в стареньком-стареньком домике, курю трубку. В углу мерцают образа. На стене висит винтовка-штык и Её портрет. Что-то скрипит, далеко-далеко. Вдруг в комнату вбегает мальчик и прыгает ко мне на колени.