неРезиновая столица: история одной провинциалки

Пролог

Москва встретила хмуро: раннее октябрьское утро без малейшего намека на рассвет, издевательски моросящий дождик, и куча снующих по перрону «гостей ближнего зарубежья», по всем статьям смахивающих скорее на представителей стран третьего мира.

«Чего ты сюда приперлась?» - будто вопрошало электронное табло Казанского вокзала. Темные окна поездов взирали осуждающе, как неподкупный прокурор. Даже отъевшиеся голуби, по-хозяйски рассевшиеся под сводами перекрытий, надменно и даже с каким-то презрением косили на незваную гостью, и казалось, предложи он им сейчас крошки — и глазом не поведут.

«Где, мать вашу, ковровая дорожка? Где, засранцы вы этакие, духовой оркестр?» — усмехнулась она про себя. Ничего, и на нашей улице перевернется грузовик с пряниками. Только сначала по-любому попотчуют кнутом. И к гадалке не ходи. Она прихватила чемодан за ручку, поправила ремень сумки на плече и со вздохом направилась к метро.

Замешкавшись перед стеклянными дверями, не успела перехватить ручки черного пакета, куда мама насовала солений-варений. Из пакета выскользнула и с грохотом разлетелась банка домашнего лечо с чесноком, и ядреный чесночный дух еще долго витал над станцией. Вот и зачекинилась.

Глава 1. Логово чучундр

С квартирой, слава богу, проблем не возникло — знала, куда ехала: еще в Самаре смотрела по картам, где находится дом на улице Андропова, с которого и начнется покорение белокаменной. Я водила пальцем по схеме метрополитена, которая, словно осьминог, раскинула свои разноцветные щупальца во все уголки столицы, запоминала названия веток — не просто «зеленая», «фиолетовая» и «серая», а Замоскворецкая, Таганско-Краснопресненская и Серпуховско-Тимирязевская.

— Запомни, москвичи никогда не называют ветки по цветам, только по названиям. Сразу тебя, лохушку, вычислят, — с умным видом поучала меня Ира, одна из «чучундр».

Я согласно кивала и старалась запомнить. Кольцевую линию сразу окрестила про себя «говеной» — и по цвету, и по существу. Еще добираясь с Казанского, я уже была в ужасе от объема пассажирского трафика и старалась всю дорогу прийти в себя, недоумевая, как это мне удалось живой и невредимой вместе со всем скарбом втиснуться в набитый людьми-селедками вагон. По иронии судьбы, по «говеной» ветке приходилось ездить очень часто.

В двухкомнатной квартире около станции метро «Коломенская» жила кошка Бася, еще две девочки — Ира и Катя, и мальчик Виталя. Это «логово чучундр», как выразилась Аня, бывшая моя коллега, с которой еще в Самаре работали в одной компании, «перешло по наследству», в свою очередь, уже от ее бывшей коллеги. Почему «чучундр»? Потому что только в старом кино девушки ложатся спать в макияже и просыпаются в нем же. Еще и с сохранившейся укладкой. Но это в кино. Скорее всего, не в нашем. А в нашем, когда три девочки одновременно встают утром на работу и продолжают спать даже в очереди в туалет, больше чем на «чучундр» они не наработали.

Квартира была «бабушкиным вариантом» — это потом я узнала, что риэлторы именно так называют жилье со старым паркетным полом, в котором ремонт не делали со времен заселения, с неизменными советскими коврами на стенах, со скрипучим диваном-книжкой, с глянцевой югославской стенкой во всю, извините за тавтологию, стену и тяжелыми чугунными радиаторами. Тараканов, слава богу, не было, как не было и отклеивающихся обоев, и сыплющейся по утрам в чай штукатурки, и плесени в ванной. И это был огромный плюс. Но самым главным достоинством квартиры были две минуты до метро, вход в которое располагался прямо напротив наших окон. И это на самом деле были две минуты с момента выхода — мы засекали.

Ира и Катя приехали покорять столицу из Брянской области, небольшого местечка под названием Дятьково, славившегося своими мебельными гарнитурами. Они не были сестрами, но всякий, задержавший на них взгляд больше чем на минуту, с удивлением замечал их несомненное сходство — практически одинаковый рост, всегда как будто грязноватые волосы соломенного цвета, весьма заметная небрежность в одежде и придурковатая привычка слегка тянуть гласные. Мне, испытывавшей почти орфографический оргазм при правильном употреблении ударений в словах, стоило больших трудов сдержаться, когда я слышала эти бесчисленные «зво́нит». Терпеть отчаянное фиаско при первых попытках поправить их я отказалась напрочь и, когда до ушей доносилось такое грубейшее нарушение норм русского языка, я отчаянно материлась. Сначала — про себя, потом, когда уже была не в силах терпеть орфоэпическое преступление, да и попросту осмелела, не стеснялась ругать прямо в глаза, а когда невежи недоуменно пожимали плечами, с чувством, толком, расстановкой, невзирая на чины и заслуги, подкрепляя аргументами и знаниями, доказывала и учила уму-разуму. Пророков нет в отечестве своем…

Ира работала менеджером в салоне сотовой связи, у Кати постоянной работы не было — вообще удивительно было, как она умудрялась ежемесячно находить деньги на квартиру. Она где-то вечно пропадала, иногда приносила домой какие-то сумки, которые стояли в прихожей или в ее комнате не больше двух-трех суток, а потом внезапно исчезали. Я никогда не прикасалась к этим сумкам, поскольку уважала личное пространство и личные вещи, а вот мое личное пространство не уважал никто: мне отвели проходную комнату, где об уединении и спокойствии слышали редко, и в основном в ругательном контексте.

Бася, дымчатая восьмикилограммовая пушистая матрона со взглядом Вельзевула и грацией картошки, прозвище свое получила от некогда солидного и звучного имени «Бастинда». Хозяйка кошки и по совместительству владелица квартиры была поклонницей «Волшебника Изумрудного города». Сходство с литературным прототипом заключалось, пожалуй, лишь в такой же горделивой поступи и по-настоящему коварном взгляде желто-зеленых глаз.

В остальном Бася была милейшим существом, казалось, абсолютно довольным и наслаждающимся своим животным существованием. Глядя на нее, можно было подумать, что, наверное, в прошлой жизни она мечтала переродиться как раз в такую пушистую неваляшку, чтобы только фактом своего наличия радовать окружающих: в самом деле, какая прелесть, спишь — все умиляются, кушаешь — все умиляются, толстеешь — все умиляются… Неприятность начиналась только тогда, когда тебя начинают тискать и гладить, когда ты этого совсем не хочешь. Впрочем, Бася терпеливо сносила временные неудобства, поскольку знала, что долго это не продлится, а в конце ее мучения будут непременно вознаграждены кусочком какой-нибудь вкусняшки — хвостиком от соленой рыбки или, может быть, кружочком финской салями… Да-да, тысячу раз да, конечно, кошкам нельзя такие человеческие «вкусняшки», но вы не видели ее глаза! Посмотрите в них и только посмейте ей отказать!..

Сначала она пометила мой чемодан. Нет, все понятно: пересекаешь таможенный контроль, вступаешь на чужую территорию, изволь получить оттиск на багаж, все, имеешь право здесь дышать полной грудью…, но чтобы вот так!.. Даже самые дорогие творения парфюмерной промышленности оказались бессильны изгнать стойкий аромат, свидетельствующий о безграничной кошачьей любви к очерченной территории и вернуть дорожному другу прежний запах. А посему очень скоро чемодан превратился сначала в предмет интерьера, безвкусный и бесполезный, затем перекочевал за диван, а потом и вовсе поменял место жительства благодаря чьим-то не в меру ловким рукам.

Общего языка с Басей сразу найти не удалось. Я, абсолютно не ведая, покусилась на ее любимое спальное место, о чем меня довольно жестко поставили в известность в первую же ночь. Я проснулась под утро, почувствовав, что задыхаюсь от того, что у меня … начала расти борода! Сразу же выяснилось, что, слава богу, с моим гормональным фоном все в порядке, но ее хвостатое величество крайне недвусмысленно показала мне, что не разобрала в темноте, где мое лицо, а где ее лежанка, то есть моя подушка.

Эти баталии продолжались почти 5 ночей, я задыхалась от того, что во сне начинала жевать Басин хвост и потом не могла заснуть до утра, а она сразу после моего пробуждения уходила и, могу поклясться, я видела в ее глазах нечто вроде торжествующего злобного блеска! Через неделю, невыспавшаяся и злая, я предложила Басе мировую: диван был разложен, и рядом с моей подушкой появилась небольшая думка в плюшевом чехле, которая служила одновременно и соской, и тренажером для точки когтей, и воображаемым спарринг-партнером, но прежде всего — спальным гнездом. Я утешала себя тем, что это была не капитуляция, а разумный компромисс, но все равно в глубине души осознавала, что этот раунд остался не за мной.

Басин характер проявлялся и в другом. Иногда мне казалось, что хозяйка оставила ее здесь как свою надсмотрщицу, потому что, будь кошка человеком, она вела бы себя абсолютно так же. По утрам, когда все собирались на работу, она садилась в прихожей и провожала каждого внимательным взглядом. Абсолютно все посетители, переступавшие порог нашего дома, подвергались тщательному дресс и не только коду: мужчины по большей части воспринимались благосклонно, а вот женщины должны были еще понравиться. Не каждая гостья уходила домой в сухой обуви или целых колготках, и ничем вкусненьким эту вредную бестию было не подкупить!

О Виталике стоит рассказать отдельно. Виталик… Нет, точнее будет сказать — Виталий. Нет, даже не так: Витеа-а-ли-й. Помните, у Ильфа и Петрова было: «Слово „сон“ было произнесено с французским прононсом…». Ну вот что-то в этом же роде, с мааасковским говором. Видимо, стесняясь своего имени, для нас, домашних, он был Виталиком, а для посторонних, в том числе наших гостей — Витольдом. Услышав это первый раз, я закашлялась, но, поймав на себе строгий взгляд в стиле «завуч обнаружила, что школьники — живые дети, которые иногда бегают», быстренько совладала с собой. Представляясь, Витеалий вкладывал свою кисть в ладонь с таким царственным видом, что заподозрить в нем провинциальную лимиту, которая так же, как и остальные обитатели квартиры, приехала из Усть-Задрищенска в поисках лучшей доли, было, по меньшей мере, оскорблением. Для меня же он как-то сразу стал просто Виталиком. У него были хорошие манеры, он никогда не хватал еду руками, даже будучи очень голодным, стриг волосы в носу, брил подмышки, раз в 2 недели самолично делал себе педикюр и маникюр, постоянно сидел на немыслимых диетах, что было, на мой взгляд, лишено смысла по причине отсутствия необходимости, и читал Шекспира в оригинале.

Последнее, кстати, оказалось обманом: как-то раз я решила подвергнуть проверке свой английский, для чего мишенью была выбрана злополучная книжица. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что под изящной суперобложкой The merchant of Venice скрывается … «Секс в большом городе»! Решив ничего не говорить девочкам, я время от времени подтрунивала над Виталиком, всячески давая ему понять, что знаю его секрет. Сначала он реагировал на мой троллинг холодно и отстраненно, хлопал ресницами и делал вид, что вообще не понимает, о чем я говорю, но потом оттаял и стал очень даже премило подхамливать в ответ.

Окончательно мы стали друзьями, когда Виталик (ну никак не Витеа-а-ли-й) с какой-то очередной полуночной презентации (он работал стилистом в каком-то очень модном глянцевом журнале) притащил бутылку жутко элитного алкоголя умопомрачительного голубого цвета. Разумеется, мы торжественно выпили ее практически залпом, без тоника и сока, о чем не раз пожалели впоследствии. Впрочем, это было уже утром, никто никуда не торопился, потому что это было практически идеальное утро: на часах 12.30, на календаре суббота, за окном — нет, не Индийский океан, как хотелось бы, а всего лишь район Нагатино-Садовники (это ж надо такое названьице придумать, возмутилась я, первым делом произведя дислокацию). Виталика, как в том анекдоте, неудержимо рвало на родину, а я, как добрая самаритянка, всячески ему помогала — держала его голову, чтобы он не забрызгал квинтэссенцией своей души модненький пиджачок от Timberland. Затем — все по программе: куриный бульон («Я не буду пить эту гадость, она жирная! Курица, наверное, умерла от гиподинамии», — возмущался он), крепкий чай с лимоном и теплое питье с марганцовкой каждые 2 часа.

К вечеру следующего дня голубоглазое недоразумение настолько пришло в себя, что изъявило желание отплатить мне за доброту и отвагу, а потому с решимостью коршуна набросилось на мой гардероб. «Ты что, подрабатываешь плакальщицей? Где светлые тона, где благородные оттенки, почему все черное и серое? Что за камуфляж? Госпааади, что это за балахон? А это что, чехол для танка? Ты что, дублируешь Примадонну?» (несмотря на презрительный тон, к Алле Борисовне и ее таланту Виталик относился с глубоким почтением и уважением, хотя стиль ее был неоднократно раскритикован и уничтожен меткими и колкими фразами).

Бороться с вердиктом принца гламура я не решилась, а потому покорно подставила голову под его ножницы, была окрашена и уложена, наштукатурена и облачена в нечто полуоблегающее, но с громаааадным вырезом практически до пупа, который новоявленный Зайцев смастерил из моего старого платья свободного покроя минут за 20 при помощи черных ниток, ножниц, невесть откуда взявшегося пояса и административного-матерщинного.

Оставшись вполне довольным увиденным, он заявил, что было бы глупо не показать кому-нибудь эдакую красоту, а потому мы немедленно отправились в какой-то эпатажный клуб «трясти калориями». Видимо, «тряска» вкупе с немыслимым количеством коктейлей стала для Виталика слишком серьезным испытанием (чего удивляться, если живого весу в нем — килограммов 50 от силы — «Нет, я жииииирный, видишь, какие бока?»), а потому уже часа через четыре я снова переступила порог нашего дома, уподобившись военной санитарке, волочащей на плечах раненого солдата. Мой личный стилист к этому моменту уже видел десятый сон, забавно причмокивал губами, хмурил лоб и все время звал какого-то Андрэ.

Тот самый чемодан и Бася. Фото сделано в конце 2008 года

И еще немного Баси