Непрощенный

Глава 1

Я ужасно боялась отца. Особенно в выходные… Забиралась под сетчатую кровать, закрывала глаза и давила ладонями на уши. Про себя произносила «господи, помоги», пока отец избивал мать, пытаясь вытрясти из нее денег на бутылку самогона. И пока соседи, услышав бой посуды и крики, звонили в милицию, я лежала под кроватью. «Господи, помоги» – как можно тише, чтобы не услышал отец, а лишь тот, кому это послание предназначалось.

Милиция приезжала. Врывалась в дверь, которая всегда была открыта. Мать не закрывала на замок: знала, что ее в очередной раз, в порыве горячки, может убить отец. А пока будут взламывать – еще и до меня доберется.

…Но этот зверь не знал, куда я пряталась, думал, что меня вовсе нет в доме. К тому же он никогда не заходил ко мне в комнату, будто понимал, что это мой личный храм, и грешникам вход категорически запрещен. Кары небесной он боялся больше всего.

Один раз он напился сильно. Облил наш дом бензином. И поджег. Сгорела стена, несколько наличников, кухонное стекло лопнуло от огня. Тушили соседи. Пожарные приехали через полчаса. В огне погиб мой Буся, кот, которого я подобрала на свалке, в низине за водонапорной башней. Я плакала. Мать помогла мне его похоронить.

Отца в тот день увезли в милицейском бобике. Несколько дней его не было.

Он вернулся домой среди недели, упал на колени перед матерью, и глаза его налились фальшивыми слезами. Помню, я стояла в проеме двери, жевала корку хлеба, политую подсолнечным маслом. Мать чистила картошку. Отец посмотрел на меня исподлобья, я испугалась и зашла в комнату. Дверь не закрыла. Слышала, как умолял простить его. Но прощение было недолгим.

Уже в выходные он избил мать до полусмерти. Она лежала на полу с рассекшей бровью, кровь со слезами вмешались. Правая рука ее лежала неестественно, глаза были закрыты. Я подумала, что она умерла. Я смотрела в щель двери, высматривая чудовище. Но ужасно боялась подойти к матери. Плакала. Молча. От бессилья. В тот день мне исполнилось шесть лет. Мать увезли на скорой, с сиреной и огнями. Отца тоже увезли, но в другой машине. Это все, что я помню из того дня. Но и – кровь на дровах – охапку я принесла утром, чтобы испечь хлеб.

Меня забрала бабушка. Я прожила у нее несколько недель… Теплых несколько недель, как моя перина и три хорошо сбитые к ночи подушки.

Бабушка мне рассказывала сказки на ночь, гладя руку. Я засыпала быстро: никогда не дослушивала до того момента, когда появлялся принц. А так хотелось.

В один из дней я спросила:

– Бабушка, расскажи мне сказку сейчас, пока я не хочу спать.

– Сказки надо рассказывать на ночь, чтобы продолжение снилось, – тихо вздыхала она, и улыбка ее была теплее апрельского солнца.

Возразить ей было трудно. Даже – непозволительно.

– Хорошо, бабушка, тогда сегодня начни свой рассказ с принца. Я хочу с ним познакомиться.

– Милая моя, нельзя так, – она поглядела в мои глаза. – Принц такой же человек, как и ты. Поэтому ему нужно время, чтобы он появился в твоей сказке. Пока дойдет до тебя он, сон настанет. А там и познакомишься с ним, – погладив мою голову.

Я улыбалась. Засыпала и видела прекрасные сны, правда, не помню, какие, но – хорошие. И лишь потом, спустя годы, я узнала, что сказки бабушка сочиняла сама. И сочиняла, как умела. И до принца у нее просто не доходила фантазия.

…Не помню, как взрослела. Как пошла в первый класс, как получила первую двойку. Лишь ощущения остались – чего-то несбыточного и недовершенного. Внутри была какая-то пустота, которую я не могла объяснить, не могла словами описать. Будто в пустой комнате, в белой, где нет запаха извести и клея ПВА. Но я помню одно: как хотела быстрее повзрослеть, уехать из этого дома, пусть и родного.

Мать не простила отца. В один из дней она выставила на крыльцо несколько пакетов, в которые поместилась вся его жизнь. Кольцо она тоже положила рядом. Он его пропил через неделю. Говорили потом.

С тех пор отца я видела редко. Он поселился у своей матери в соседней Березовке. Приезжал в Луговое в перерывах между очередными праздниками души. И тот клочок трезвости казался мне намного трагичнее всего произошедшего. Он постарел, и в свои тридцать шесть выглядел на пятьдесят, стал прихрамывать на левую ногу. А потом и вовсе пропал. Его друг, Валерка, говорил, что он куда-то уехал строить новую жизнь. Сомнительно звучало, конечно.

Я окончила девять классов. Уехала из Лугового. Поступила в медицинский колледж. Отучилась. Устроилась на работу медсестрой в городскую больницу. Мы продали дом с матерью в деревне, взяли кредит и на эти деньги купили небольшую квартиру. Ничего не повезли с собой из старой жизни.

Об отце я вспоминала редко. Совместных фотографий у меня с ним не было. Мне даже казалось, что я забыла его голос. И что вообще я его забыла. Но нет.

…к нам в хирургическое отделение часто привозили побитых женщин, чьих-то матерей. Мы промывали их раны, зашивали под местным наркозом, кормили горячей едой, может, впервые за несколько дней. Давали крепкий чай и обязательно с сахаром. А среди ночи, когда у меня были дежурства, я плакала, закрывшись в кабинете врача. Нет, это было не часто: лишь тогда, когда чужие раны напоминали мне свои. Я не могла сдержаться.

Был сентябрьский вечер. Теплый. Я шла домой, расстегнув пальто, и ловила уходящее за многоэтажки солнце. Улыбалась детям, которых вели из детского сада, а они грызли петушка на палочке. Хрум-хрум. И мне было так легко и спокойно. Так сладко, будто я сама грызла янтарный сахар. Позвонила матери, спросила, что нужно купить?

– Буханку хлеба и лука с килограммчик, – теплый, как тот день, ответил голос. – И не задерживайся, борщ стынет.

К магазину я подошла резво. Перебрала ключи в кармане.

– Дочка, дай мелочи, – спросил старик с побитым лицом.

Я обогнула его слева и застыла. Это был отец. Я сжала губы и перестала дышать. Лишь смотрела на него, на его руки, на одежду, на обувь… грязные волосы и сожженное солнцем лицо. Холодок по спине пробежал, я запахнула пальто и с места – пулей!

…до поворота. И лишь там я обернулась. Боялась одного, что он пойдет за мной, что узнает меня и что опять сделает мне больно. Но он стоял у магазина, просил деньги у прохожих.

Это был мой кошмар. Мой палач, который поцеловал меня перед казнью. Мое прощение, которое он так и не услышал <…>

Хлеб я купила в киоске. Около дома.

В квартиру забежала, закрыла дверь на два замка, цепочку накинула тоже – на всякий случай. Мать в проходе спросила:

– Что случилось?

А я возьми и соври:

– Сосед с собакой… я испугалась. Там, на первом этаже.

– Ух! Я его завтра поругаю. Все хорошо? Ты бледная какая-то…

Я кивнула.

– Раздевайся. Пойдем ужинать. Ты хлеба купила?

К хлебу в тот вечер я так и не притронулась. Да и вообще еда встала поперек горла. Мать волновалась. Я ее успокоила, мол, устала на работе, тяжелый день. А тут еще и собака.

Уснула рано. Но сон прошел быстро. Среди ночи прошла на кухню, посмотрела в окно. Никого. Лишь ветер разбрасывал листья.

Будильник прозвенел громко. Завтракать не стала. Собралась быстро. Выбежала из подъезда, забыв зонтик.

Противно моросил дождь. Я посмотрела на часы – семь двадцать. Не опаздываю. Я подошла к магазину, где вчера видела отца. Огляделась. Обошла строение по кругу. Никого не было. Заглянула внутрь, там сонная кассирша размазывала несколько пачек сигарет по огромной полке. Отпрянула от двери, чтобы не увидела меня. Двести метров до остановки казались мне бесконечными.

Так было практически каждый день. До снегов. В какой-то мутной надежде снова встретить отца. Посмотреть ему в глаза, без страха. Перебороть себя. Купить булку хлеба. Протянуть ему молча. Смогла бы я с ним заговорить? Не знаю. Узнал бы он меня? Не знаю. Смогла бы я его простить?

Не знаю.