Непритязательные истории

История первая. Что ж ты вьешься надо мной...

Вертолет — это, скажу я вам, страшная штука. Рев, стук, треск, все ходуном ходит, лопасти воздух молотят с ужасающей силой, воздух вниз отбрасывают — не устоять.

Но пилот этого вертолета еще страшнее.

В те времена, о которых пойдет речь, страшнее всего были, конечно, партийные органы, но иногда сила летчиков побеждала. Как ни аполитично это звучит.

Работал у нас летчиком-испытателем некий Палыч. Ну, на самом деле никакой он не некий. Заслуженный летчик-испытатель СССР, Герой Советского Союза. Шеф-пилот нашей фирмы. Но полностью именовать его неохота, поэтому просто Палыч.

Летал, как бог. Даже лучше, потому что я представления не имею, как бог управлял бы вертолетом.

И обожал Палыч скорость во всех ее проявлениях. Как-то раз, помню, выхожу я из проходной нашего летно-испытательного комплекса, сокращенно ЛИК, чтобы доехать до родного КБ, — и вижу удаляющийся служебный автобус. Опоздал на него. Теперь либо пешком топать (а это часа полтора), либо следующего ждать (это час плюс еще полчаса ехать). А тут Палыч.

— В КБ, — спрашивает, — что ли?

— В КБ, — говорю.

— Садись, — предлагает, — подвезу. Вон «Волга» моя. Только сзади садись, у меня спереди занято.

Смотрю — действительно занято. Куча хлама какого-то немыслимого. Тряпье, железяки...

Залезаю назад — а там сидений нет.

— Э-э... — говорю.

— Ничего, — бросает Палыч, — потерпи, тут же недалеко.

Заводит машину и бросает ее, как в последний бой.

И на поворотах не тормозит. Меня, балансирующего на корточках, швыряет, как... как... сравнения не подберу.

Доехали, правда, быстро. Минут за семь доехали. Автобус, конечно, обогнали. Только мне эти семь минут показались не то чтобы вечностью, но...

Ладно. Вернемся к победам наших летчиков. Воздушным и, можно сказать, политическим.

Едет, значит, Палыч на работу. Быстро едет. Почти все, что можно, из «Волги» своей выжимает. Потому что ему нынче летать, дело это серьезное, а он почти опаздывает. И соответственно он скорость превышает сильно. А ехать ему в любом случае мимо поста ГАИ. И он едет, и мент около этого поста взмахивает полосатой (волшебной) палочкой, и Палыч послушно останавливается.

А он, Палыч, на этот момент всего только заслуженный летчик-испытатель. Но ни разу не Герой Советского Союза, представление его к «Золотой звезде» лежит в ЦК, и еще ничего не ясно. И его, Палыча, объяснения, на лейтенанта милиции Петренко никакого впечатления не производят. Подумаешь, летать надо. Подумаешь, заслуженный летчик-испытатель. Вот был бы ты Герой — тогда, может, другое было бы дело. А так — обычный нарушитель.

И лейтенант Петренко делает на правах Палыча дырку.

Для тех, кто не понял: в те времена денег за нарушение не брали. В смысле штраф не выписывали. Деньги-то, конечно, брали, но предлагать взятку менту — об этом Палыч и помыслить не мог. Поэтому тот Петренко пробил ему права. А сколько-то там дырок, то ли три, то ли пять, означали отстранение от вождения автотранспортного средства. Воздушное судно води сколько влезет, а автотранспортное средство — ни-ни.

На том они и расстались, но Палыч обозлился и сказал себе: «Ну погоди, сука». То есть он, конечно, не себе это сказал, а лейтенанту Петренко, но беззвучно.

И приезжает он, обозленный, на ЛИК, переоблачается, рысью бежит к уже подготовленной машине и выполняет запланированный испытательный полет. Рядовой, в общем, полет, ничего особенного. Если бы не последующее.

А последующее таково. Отлетав программу, Палыч закладывает вираж и уходит в сторону того поста ГАИ. Там лететь-то секунд сорок. Над постом он зависает, смотрит вниз и видит лейтенанта Петренко на трудовой вахте. И совершает Палыч маневр: снижается с допустимой (чтобы не попасть в режим «вихревое кольцо», извините, это профессиональная подробность) скоростью как бы прямо на голову несчастного лейтенанта. Потом взмывает вверх и снова снижается.

С Петренки, естественно, срывает головной убор модели «фуражка». И вообще это страшно неприятно, когда на тебя практически падает вот это, молотящее воздух лопастями. Петренко в шоке. Или, правильнее сказать, в панике. Вслед за фуражкой Петренко теряет голову. Петренко пытается уйти, если можно так выразиться, из-под, но разве от вертолета уйдешь?

А Палыч продолжает его трамбовать. И Петренко в ужасе скатывается в дренажную канаву, проложенную вдоль шоссе, залегает в ней ничком, обхватывает башку руками и замирает.

Водители автотранспортных средств, следующих мимо данного поста ГАИ, в полном восторге.

Палыч издевательски зависает над канавой на полминуты, потом исполняет пируэт, машет ручкой и улетает на ЛИК.

Форменное галифе лейтенанта Петренко подлежит химической чистке, как и его трусы. Впрочем, трусы лучше просто выбросить. В нашу советскую химчистку трусы берут крайне неохотно.

Вечером того же дня в райком партии уходит жалоба органов внутренних дел на хулиганские действия летчика, пилотировавшего вертолет бортовой номер такой-то.

Еще через несколько дней в парткоме нашей фирмы рассматривается деликатный вопрос: о недостойном поведении коммуниста Палыча.

Короче, не будь он представлен к Герою — выгнали бы из партии. С дальнейшими крайне неприятными последствиями. А поскольку представлен был — дали выговор без занесения. Вот только присвоение звания отложилось — Героя Палыч получил только через два года. Однако получил.

Надо сказать, что вертолет, висящий над головой, страшен и без использованной Палычем «трамбовки». От него, от вертолета, как уже было сказано, сильно дует. Очень сильно. Тем сильнее, чем выше нагрузка на диск несущего винта... Впрочем, это опять же профессиональное. Чуть сильнее, чуть слабее... Не имеет решающего значения.

Наши летчики, которые страшнее своих машин, этим иногда пользовались. Развлекались.

ЛИК расположен практически в лесу. Там полянки живописные, так и располагающие к любви и/или разврату. Летом, в хорошую погоду, парочки на этих полянках устраивались. Типа, скажем цензурно, любовью позаниматься. Все так укромно...

Но — мне сверху видно все, ты так и знай ©

И вот они... того... ну, мы же цензурно — любовью они занимаются, а над ними зависает вертолет. В самый ответственный момент. Или не в самый, все равно — пилоту интересно, а занимающимся не очень. Трусы-лифчики всякие улетают — трудно потом найти. Иногда на деревьях повисают.

Обдув, конечно... Воздушное охлаждение разгоряченного организма... Только ну бы его, это охлаждение.

Нет, лично я не настолько циник, чтобы одобрять подобные действия летчиков. У них, конечно, работа рискованная, новую технику испытывают, разрядка требуется. Тем не менее, окажись я на месте принудительно охлаждаемого — разыскал бы шутника и убил. И съел. Каким бы героем он ни был. Но мне на таком месте побывать не довелось. К счастью.

А вот эксападу Жени, тоже великого летчика, осуждать не могу.

Чтобы не создалось ложного впечатления: по имени я его, конечно, не называл — намного он меня старше. Евгений Иванович, светлая ему память... Но на фирме его всегда называли, любя, — Женя.

Так вот. Летали они тогда в Средней Азии. Кажется, в Узбекистане. По какой-то специальной программе работали, подробностей не помню. И вот выполнил Женя — а у него тогда еще никаких особых регалий не было — очередной полет. Летит над песками пустыни... не знаю, какой пустыни, но там пески и всяческие барханы. Планета Арракис. В смысле Дюна.

И вдруг замечает Женя какое-то копошение в этих песках. Почему-то ему становится интересно. Да и понятно почему. Женя, в отличие от Палыча, флегматик, но он же тоже летчик. Значит, как минимум любознателен.

Чуть меняет курс, подлетает поближе. И видит: стоят у бархана «газики», чуть поодаль горит костер, на костре котел — видимо, плов готовят. Пара мужиков у котла суетится. Какие-то дяденьки и тетеньки сидят на здоровенном ковре, выпивают, свежими овощами закусывают. Плова ждут. Вертолету руками машут приветливо.

А за соседним барханом парочка расположилась — и это... опять же любовью занимаются. Как в том анекдоте: издали посмотришь — сношаются, а поближе подойдешь — ан нет, ябу... ну в смысле любовью занимаются. В коленно-локтевой позе. Очень хорошо все видно Жене. Потому что сверху. Как на ладони.

Упустить такой случай он, конечно, не может. Аккуратно заходит как бы на посадку, но, естественно, не садится. А зависает. Сначала над занимающимися. Летят в разные стороны предметы туалета, взвиваются тучи песка, парочка расцепляется и в панике бежит куда глаза глядят. Без штанов. Не глаза без штанов, а парочка. Картина та еще.

Потом Женя успевает повисеть над пирующими. Тоже тучи песка... В плове, в овощах, в стаканах песок, тюбетейки долой, все, как положено. Народ пустыни, конечно, пытается спешно эвакуироваться на «газиках», но куда там! Разве успеть?

Довольный собой Женя улетает.

На следующий день разражается скандал. Поизмывался летчик, как оказалось, над местным партийным начальством. Какие-то шишки из республиканского ЦК на пикник выезжали. С холуями и шлюхами.

Скандал быстро замяли, ибо — это ж аморалка выявилась в том ЦК... Летчика, конечно, пожурили, но не слишком сильно. И, журя, не очень скрывали улыбки.

А кому-то из шишек, говорят, дали по балде мешалкой. У них там свой серпентарий... Впрочем, возможно, это только слухи. Но все равно... вот осуждайте меня — все равно приятно!

Евгений Иванович потом тоже стал и заслуженным летчиком-испытателем СССР, и Героем Советского Союза. И, после ухода Палыча (по нездоровью) с летной работы, шеф-пилотом.

Так великие летчики одерживали победы не только в воздухе. Пусть победы и маленькие. Но — важные, кто бы что ни говорил.

P.S. Евгений Иванович погиб при испытательном полете вертолета, известного ныне как Ка-50 «Черная акула».

А Николаю Павловичу — дай Бог здоровья и долгих лет.

1 — Евгений Иванович

4 — Николай Павлович

2 и 3 — тоже наши заслуженные летчики-испытатели СССР

Фото из книги Лидии Кузьминой "Неизвестный Камов. Гений вертикального взлета"

История вторая. Расследование летного происшествия

Однажды не скажу в каком 19.. году разбилась у нас на Юге машина. Только не автомобиль, а вертолет — мы свои вертолеты машинами называли. И даже не разбилась, а утонула. Совершали учебный ночной полет над морем, и что-то там не заладилось. То ли высотомер наврал, то ли движок отказал, то ли пилот ошибся. А машина утонула. Штурман и инструктор вместе с ней, а пилот выплыл.

Короче, с утра нам позвонили, сообщили о катастрофе, а перед самым обедом вызывает меня шеф и говорит:

— Ты, Юр, ближе всех живешь, так что бегом домой, собирайся, а через час чтоб у проходной был.

— Зачем? — спрашиваю. Сам-то, конечно, догадываюсь.

— Автобус подадут, — объясняет шеф, — в Кубинку отвезут, там самолет будет ждать, полетите на Юг. Тебя уже в комиссию включили, так что давай-давай.

А что, цинично думаю, конец августа, в Москве дожди, слякоть, грязь, а на Юге красота. Вот, думаю, сотрудник мой и друг Коля на Север позавчера загремел, там тоже машина упала. А я на Юг.

Часа через два самолет генерала К., крупной шишки в авиации флота, уже взлетал с самим генералом на борту, его свитой, ну и с нами.
От нашей фирмы в комиссию включили четверых: меня, я по возрасту моложе всех был; потом Якова, ведущего конструктора по двигателям, алкоголика и шахматиста; потом Палыча, это был наш ведущий летчик-испытатель; и старшим — ВикторИваныча, зам. главного конструктора.

Про ВикторИваныча на тот момент мне рассказать нечего, потом расскажу, а вот Палыч другое дело. С ним незадолго до того история приключилась… впрочем, я ее уже рассказывал…

Ну вот, летим мы на Юг. Яков генерала К. пару раз в шахматы ободрал, потом разок поддался. Так и долетели.

Действительно, красота на Юге в конце августа! Солнце, море, зелень!

Привезли нас в Южный Учебный Центр, в гостиницу для командированных, начали расселять. Тут подваливает солидный дядя, представляется: я, говорит, Зинченко Александр Александрович, полковник запаса, ныне представитель нашего с вами министерства тут, в Центре. Отвечаю за материальное обеспечение вашей, товарищи, работы на данном расследовании. Через полчаса прошу ко мне в номер такой-то. Хорошо, говорит Палыч, будем. А Яков добавляет: обязательно будем, пора начинать отработку версий. И подмигивает. А ВикторИваныч важно кивает.

Я спрашиваю: мужики, а откуда тут домой позвонить можно? У меня дома-то не знают, что я на Юг улетел, жена сильно беспокоиться будет. Зинченко говорит: это только из города. Во-он туда пойдешь, из Центра выйдешь, так и топай, никуда не сворачивай. Прямо в переговорный пункт и упрешься. Тут недалеко, минут пятнадцать.

Я говорю: погнал. А Палыч мне вслед: давай, только побыстрее, а то без тебя все версии отработаем. И тоже подмигивает.

Забросил я чемоданчик в номер и побежал на переговорный.

Ушло на все про все часа полтора. Пока туда добежал, пока Москву дали, пока поговорил, пока обратно домчался. Под шум прибоя и шелест листвы. Красота, да.

Забегаю в номер Зинченки этого, а там наши уже вовсю версии отрабатывают. На столе две трехлитровые банки, одна со спиртом, другая с водой, помидоров гора, огурчиков свежих отборных, лучку зеленого. Арбузы ломтями. Орехи грецкие россыпью. Хлебушек черный. И копченые ребрышки. Здоровенные такие пластины этих ребрышек.

В общем, Зинченко на материальном обеспечении достойно отработал.

— О! — восклицает раскрасневшийся Яков. — О! Без аэродинамики мы никак! Наливай, Юр, догоняй! Давай свою версию!

Ну, думаю, догонять так догонять. А спирт-то ведь принято как пить? Каждый сам себе наливает, по потребности.

Вот и смешал я себе спирта пополам с водой полный стакан. Поднял его: за успешную работу! И ахнул весь. В три глотка.

Хлебушком занюхал, сижу, лучок жую. К ребрышкам потянулся. А мужики на меня молча смотрят. Я говорю:

— Вы чего?

Яков тихо спрашивает:

— Юр, тебе сколько? Лет тридцать пять?

— Тридцать пять лет, — отвечаю. — Да что случилось-то?

— Эх, — вздыхает Палыч. — Яш, а в тридцать пять-то и мы с тобой могли так вот спокойно полный стакан засадить, а?

— Да-а… — говорит Яков.

А ВикторИваныч — тот кивает.

Я ж испугался, что сделал чего не так. А тут полегчало мне. С легкой душой за ребрышки принялся.

А расследование мы успешно провели. Версии отрабатывали каждый вечер, а с утра их на комиссии отстаивали. Один раз я даже с генералом К. полаялся. Злющие мы были оба: я — после вечерней отработки (сухость во рту и все такое, подташнивает слегка), генерал — не знаю после чего. Но в правоте своей я не сомневался.

Тут ведь главное было, чтобы и свою фирму не подвести, и на экипаж вину не свалить. Потому что если устанавливали, что виноват экипаж, то семьям погибших пенсии назначали маленькие.

В итоге выяснилось, что автоматика двигателя отказала. Ее потом доработали, и машины падать перестали. Что на Севере, что на Юге.

Вот такая история.

Хотя нет. Еще концовка. Обещал же про ВикторИваныча рассказать.

Значит, через несколько дней закончила комиссия свою работу. Пора домой, на том же самолете. Подходим, а трап занят: матросы по нему снуют, заносят на борт ящики с помидорами, орехами грецкими, огурцами, арбузами. Чего там только не было. Это, конечно, для генерала. Зинченко и говорит: мужики, я о вас тоже позаботился. Вон, показывает, рафик, берите всего того же сколько хотите. Только затаскивать самим придется, не генералы же.

Я, как сейчас помню, грецкими орехами полчемодана набил и тем ограничился. Палыч с Яковом тоже умеренность соблюли. А ВикторИваныч пожадничал. Мешок у Зинченки выпросил, всего туда навалил, да еще под мышку огромный арбуз прихватил. По трапу пер, аж кряхтел.

Самолету-то ничего. И автобусу, что нас с Кубинки до завода вез, тоже ничего. И нам всем ничего. А вот ВикторИванычу на последнем отрезке пути тяжко пришлось. Шофер его к дому подвозить отказался. Конец рабочего дня. А фигура ВикторИваныч не та, чтобы до подъезда доставлять. И пришлось ему целый квартал все на себе тащить. А рук-то не хватает. И придумал он арбуз ногами катить, на манер футбольного мяча.

Докатить-то докатил. Только когда потом вскрыл этот арбуз, в нем одна вода оказалась. Это ВикторИваныч сам потом жаловался.

А нечего, я считаю, халявничать сверх меры.
 Вот теперь всё.

Да, чуть не забыл сказать: девки на том Юге, по слухам, очень красивые, веселые и на мужиков падкие.

История третья. Бывали дни веселые

Ага, бывали дни веселые.

Ну, собственно, всякие бывали. И вообще: веселое и грустное всегда ходят рука об руку. Даже хуже — как сиамские близнецы они ходят. А если когда и встретится одно только веселое, совсем без грустного, то меня это печалит неимоверно. И наоборот.

В общем, довелось мне как-то поучаствовать в расследовании одного летного происшествия, случившегося на Юге. Вертолет у нас там упал в море и утонул, двое из экипажа погибли. Это и не грустное, это трагическое. А в расследовании было и смешного немало. И рассказать об этом мне тоже довелось в соответствующем непритязательном рассказе, так и озаглавленном: «Расследование летного происшествия».

Фигурировал в этом рассказе, если кто помнит, такой Зинченко Александр Александрович, представитель нашего министерства в учебном центре, где машина и упала. Он, Зинченко, занимался у нас материальным обеспечением: спирт, закуска и все такое. И еще — наравне с остальными байки разные травил.

Вот одна из них.

Дело происходило году в 46-м или 47-м. Был тогда Зинченко молодым лейтенантом. Повоевать он не успел, а служил после войны в военно-транспортной авиации, летал вторым пилотом на Ли-2, совершавшем полеты по маршруту Москва — Берлин (аэродром Темпельхоф) и обратно. Возили туда-сюда всякие матценности, а также документы.

Командовал кораблем летчик в звании майора. Хороший летчик, с большим боевым опытом, орденоносец. Один недостаток — пьющий. Всерьез пьющий.

И была в экипаже традиция. Перед полетом каждый притаскивал на борт жратву, кто во что горазд. Майор поднимал машину, клал ее на курс и командовал: «К бою! Готовить азу!»

К этому времени Дед — всех бортмехаников зовут Дедами — уже раскочегаривал трофейную плитку. Электричество на Ли-2 было откуда взять, а плитку Дед-золотые руки доработал, так что она нагревалась в момент. По команде майора всю принесенную еду, какой бы она ни была, вываливали на сковородку, перемешивали и разогревали. Это у них почему-то и называлось «азу».

А шло оно, естественно, под спирт.

Потом командир ложился вздремнуть (в Ли-2 и прилечь есть где), машину вел второй пилот. Перед началом снижения майора будили, и он снова брал штурвал. По Уставу взлет и посадка — дела исключительно командирские.
И вот как-то раз после спирта и азу майор не проснулся. В смысле — отказался просыпаться. Лягался, мычал, нечленораздельно рычал что-то вроде «расстреляю!», шарил рукой по бедру в поисках пистолета, но не просыпался категорически. А уже пора снижаться — Берлин прямо по курсу.

(Мой внук, насмотревшись «Титаника», бывало, орал по утрам: «Айсберг прямо по курсу!». Так вот, в том случае, о котором рассказывал Зинченко, Берлин прямо по курсу был для него не менее страшен, чем айсберг для «Титаника»).

Не просыпается командир. Тогда Дед говорит Зинченке:

— Делать нечего. Давай, малой, сажай машину.

Ну, малой и посадил. Катится воздушное судно по полосе, выруливает, куда ему следовало вырулить, и тут майор резко просыпается. С трудом садится на лавке, смотрит в блистер (это, значит, окно) и хрипит:

— Как посмел, сука? Почему не разбудили? Расстреляю!

Самолет тем временем останавливается, Зинченко глушит двигатели. И надо идти докладывать, что, мол, борт такой-то полет по маршруту такому-то совершил, докладывает командир корабля майор такой-то. И никак иначе.

— Ну, — рычит командир, — пойду доложусь, а потом держитесь, твари!

Пытается встать — и не может. Качает его и обратно на скамью валит.

Дед вытаскивает откуда-то маленькое, все в трещинах, зеркальце и сует его командиру в рожу.

— Ты, — говорит, — посмотри на себя, гад фашистский! Опух весь, глаз не видно, допился! Ты как полковнику докладывать-то будешь?! Иди, Сашка, — продолжает Дед. — Докладывай.

И Сашка пошел. Доложил как положено, извините за два однокоренных слова в одном предложении (а теперь уже три). Полковник побагровел: почему докладывает не командир корабля? Что за шуточки? Я вас!

— Заболел командир, — объясняет Зинченко. — Тяжелый понос с обильной рвотой.

— Жрать надо меньше, — бурчит полковник. Отходчивый полковник попался.

Ну, и вот как-то все так и обошлось. Только командира вскоре комиссовали, а Зинченко еще через пару лет сам командиром стал.

Однако, смотрю я, история-то не больно веселая. Хотя и не слишком грустная. Но, может быть, в чем-то поучительная.

В любом случае — непритязательная.

История пятая. Хрустальная стопка

От автора. Да-да, именно пятая история, сразу после третьей. Четвертую решил пропустить: опыт (сын ошибок разного уровня трудности) показывает, что ее, четвертую, мужчины воспринимают нормально, а женщины, почти поголовно, плюются и восклицают: «Фу, какая гадость!» Так что да, сразу пятая история.

А вот, стало быть, байка о превратностях судьбы (в хорошем смысле).

Мы в нашем вертолетном КБ, особенно в отделе аэродинамики, любили накатить. Что и понятно, если вдуматься: аэродинамика — она ведь трактует обтекание различных тел. Обтекание!

Ну да не будем развивать, и так ясно.

Шел, значит, 1986 год. Куда шел? Да в направлении от 1 января к 31 декабря. И прошел примерно половину. Мимо Чернобыля прошел. Дошел до чемпионата мира по футболу. До, если так можно выразиться, мундиаля. А выразиться так можно. Можно еще и не так.

И вот решили мы — узкая группа аэродинамиков — поизучать то самое обтекание в условиях, приближенных к натурным. То есть у меня дома, благо жена с дочерью уехали в Крым, а мне предстояло к ним присоединиться только через неделю.

Взяли по отгулу — кто за дежурство в очень добровольной народной дружине, кто за сдачу крови на донорском пункте, — купили водки-закуски и приступили. Заодно и футбол решили посмотреть. Кто-то там с кем-то в этот день на мундиале играл.

Было нас шестеро. Причем один, тезка мой Юра — уже бывший аэродинамик, он незадолго до того уволился и работал теперь в Курчатовском институте. Вероятно, именно поэтому он все время отвлекал нас от футбола всякими жуткими рассказами про Чернобыль. Какие-то у него там фигурировали светящиеся гробы.

Мы бы ужасались, но изучение обтекания ротовых полостей, пищеводов и желудков водкой, вливаемой из хрустальных стопарей, шло бодро, и мы не ужасались. Ну, совершенно. Пили, закусывали, внимали страшилкам нашего курчатовца, с интересом смотрели футбол и очень профессионально его комментировали.

Ну, еще о работе толковали. И о бабах, конечно. Без этого, ясное дело, никак.

Через некоторое время кто-то обратил внимание, что на экране — заставка с символом этого самого мундиаля. Матч, выходит, закончился.

— Какой счет-то? — спросил наш великий аккуратист Гена.

— А хрен его знает, — ответил вежливый Илюша.

— Между прочим, кто с кем играл? — осведомился я.

Это был бестактный вопрос. Я, хозяин помещения, поставил своих гостей в тупик. Гости почти обиделись, и я искупил вину, налив по новой.

Потом стемнело. И водка закончилась. Аккуратист Гена настоял на том, чтобы все со стола убрать и посуду помыть. Что и сделал работящий Коля.

Потом курчатовец Юра уехал домой, а действующие аэродинамики стали укладываться спать. Ибо назавтра им предстояло ехать в подшефный колхоз что-то там пропалывать. Автобус отходил от проходной нашего КБ, жил я в пяти минутах ходьбы от этой проходной, и ехать черт знает куда (по домам) смысла не имело.

Ну, а меня ждал не колхоз, а местная командировка. Так уж сложилось.

Наутро у всех болела голова, а во рту было сухо. У всех, кроме Игоря, самого старшего из нас. Он вообще ничего не ощущал. И ничего не помнил. Мы ему даже позавидовали.

Завтракать в доме было нечем, да и слава богу: даже думать о еде не представлялось возможным. Тошнило.

Перед самым выходом Гена зачем-то пересчитал хрустальные стопки, из которых мы пили, и всполошился: одной не хватало. Стали искать.

— Да бог с ней, — вяло высказался я, но меня не поддержали: как это бог? Хрусталь же!

Перерыли все, вплоть до мусорного ведра. Нету стопки.

— Это, наверно, курчатовец наш ее попятил, — предположил вежливый Илюша.

— Не помню, — скорбно откликнулся Игорь.

— Поехали, мужики, опаздываем! — сказал я.

— Выгоняют... — меланхолично констатировал Коля.

— До чего же жалко стопку, — проговорил Гена.

И мы поехали. Все — в колхоз, я — в удушливую Москву.

Было мне нехорошо, но дела в местной командировке уладились быстро, и часа в три я оказался в пивбаре около станции метро «Рязанский проспект». Кружка пива заметно освежила больного, даже о еде мысли появились. Зашел в гастроном, купил пачку пельменей и отправился домой.

В квартире сразу порадовали меня чистота и порядок. Как же хорошо, когда среди твоих друзей есть хотя бы один аккуратист и хотя бы один работящий человек!

И как же хорошо, что есть пельмени! Жрать-то уже охота! Хотя еще и мутит, но это всего-навсего остаточные явления. Плавали, знаем...

Я поставил кастрюлю с водой на огонь, дождался закипания, подсолил воду, вывалил в нее полпачки пельменей, открыл морозилку, чтобы спрятать остаток.

В морозилке стояла хрустальная стопка, до краев наполненная водкой.

Несколько секунд я смотрел на это чудо. Потом бережно взял его пальцами, поднес ко рту и медленно выцедил.

Жизнь вернулась ко мне окончательно. Я смолотил пельмени, вытащил из морозилки остаток, сварил и сожрал и его. С уксусом и перцем.

На следующий день все мы — кроме Юры, естественно, — встретились на работе. Прежде, чем заняться аэродинамикой, как таковой, пошли в курилку. Я поведал коллегам о чудесной находке. Все обрадовались, а Генка вдруг хлопнул себя по лбу:

— Вспомнил! — воскликнул он. — Это ж я ее туда поставил! Специально!

— Зачем? — удивился я.

— Вот как раз чтоб было тебе, чем поправиться!

— Ну ты даешь... — прогудел Коля.

— Это все светящиеся гробы виноваты, — объяснил Генка.

— Какие гробы? — не понял Игорь.

Мы рассказали ему про гробы.

— Ничего не помню... — протянул Игорь.

— А курчатовец, выходит, не виноват, — задумчиво произнес Илюша.

— Мужики, а кто все-таки играл? — спросил я. — И как сыграли-то?

Мы посмотрели друг на друга, заржали, потом успокоились и двинулись в отдел выяснять, кто и как сыграл.

История шестая. Шесть кружек пива

Инженер — это профессия серьезная. Это вам не искусствовед. Искусствовед — он что? Он, допустим, приходит на выставку фотографий в Центральном доме художника, ходит вдоль стен, прищуриваясь, головой качает, в блокнот черкает, изрекает «пфф», ну и все такое. Потом квасит с какой-нибудь бабой в ресторане того же ЦДХ. Потом, с той же бабой... не знаю, что он с ней. Может, и ничего. Хотя не верится, что ничего.

А вернувшись домой, садится за стол и пишет какую-нибудь, извините, ерунду. Либо хвалит автора фоторабот, либо ругает, это в зависимости от.

Тоже мне профессия.

Вот инженер... Особенно инженер-расчетчик... Он все считает, буквально все. И все у него получается точно. Ну, более или менее.

Был когда-то инженером-расчетчиком и я. И тоже все считал, это же практически образ жизни.

И вот, значит, поехал я как-то в рабочее время на выстав... тьфу, не на выставку, конечно, а в один смежный НИИ. По работе поехал, в местную командировку.

Дела закончил быстро, вышел на улицу и побрел себе не спеша куда глаза глядят.

А жарко. Воздух над асфальтом аж плывет. И очень хочется пить. Прямо обезвоживание какое-то.

Огляделся. Ба! (Так говорили в романах XIX века — ба!) Ба, то есть ёмаё! Я ж на улице Чернышевского! А тут же — вон, сто метров пройти, потом через улицу перебежать — известный на всю Москву пивной павильон!

(Их, пивных мест, в те времена мало было, вы это учитывайте. И купить пива, как сейчас, в любом задрипанном магазинчике или ларьке было невозможно. Пиво являлось дефицитом!)

Павильон, стало быть. Автопоилка: кружку раздобыл, к автомату протиснулся, двадцать копеек в прорезь сунул — и вот тебе пиво. Холодное. 454 грамма, то есть миллилитра (потому что полные 500 стоили 24 копейки, а такой монеты отродясь не бывало).

Вспомнил я, значит, что тут это счастье рядышком, осознал, как мне повезло, и ускорил шаг.

Одолел сто метров, осталось только на ту сторону перейти. Посмотрел, как учили в детстве, налево, на середине улицы — направо, последний бросок... Фррррр!

Ага, свист заливистый. Фррррр! И строгий голос:

— Гражданин, документики!

Мент. Как я его не заметил? Очень пива хотелось, вот и не заметил...

Предъявляю. Изучает. Спрашиваю:

— Что случилось-то?

А у самого уже пересохло все. И запах пивной уже ощущаю.

— То случилось, гражданин, что улицу вы перешли в неположенном месте. Нарушаем!

Тьфу. Да пустая улица, ни одной машины!

А мента не колышет, как сказали бы мы сейчас.

А пива хочется уже практически невыносимо.

Короче, штраф, три рубля (приличные деньги по тем временам). Ладно, это — за благо, только побыстрее! Пива мне, пива!..

Отдал трояк, дождался квитанции (не отпускала меня эта зараза, пока квитанцию не выписала и не вручила). И вот, наконец, я в месте обетованном, прости господи. Кружка пива у меня в руке, и делаю я первый глоток. Хороший такой глоток. Полкружки проваливаются в меня. Аж заурчало.

И тут включается во мне тот самый инженер-расчетчик. И говорит он мне, сволочь такая:

— А кружечка-то тебе обошлась в 3 (три) рубля 20 копеек!

Что-то я прямо расстроился. Действительно, дороговато. И, главное, глупо.

Вы скажете, что профессия тут ни при чем? Что при чем тут скорее национальность? А вы слушайте дальше.

И шепчет мне этот инженер:

— Возьми еще кружку. Тогда каждая тебе обойдется в рупь семьдесят. Все как-то дешевле.

Соглашаюсь. Потому что так оно и есть. Цифры-то не врут. Беру вторую. И начинаю уже сам, без этого внутреннего расчетчика, соображать: если третью возьму, то цена каждой получится уже всего рупь двадцать. Четвертую — на девяносто пять копеек за кружку выйду. Пятую — восемьдесят, шестую — семьдесят.

Так и делаю. А с седьмой засада приключилась. Поскольку на семь там нацело не делилось.

Ну, я и плюнул. Решил, что домой пора. А переться к метро по жаре, да в метро париться, да потом еще как-то от метро до дому — в лом стало. Дай, думаю, на такси поеду. Что я, нищий, что ли?

Инженер-расчетчик попытался что-то прошуршать, но я велел ему... сейчас мы сказали бы — завалить хлебало.

Поймал тачку, сговорился на трояк, поехали. Едем. Потихоньку начинает напоминать о себе — нет, не расчетчик, а мочевой пузырь. Ну, по правде сказать, за ним и расчетчик включается. С ума, говорит, ты сошел, гусар хренов.

А половину дороги уже одолели. И едем по таким симпатичным местам, где и красиво — Кусковский парк рядом, — и кусты густы (извините за рифму), и транспорта общественного полно — можно не барствуя до дому добраться. Во всех отношениях славные места.

Опять же и сэкономить немножко. Я ж на самом деле не гусар.

— Стой! — говорю водиле. — Передумал я, здесь выхожу!

Таксист немножко поворчал, но делать нечего, воля клиента — закон. Дал я ему два рубля, он и уехал.

А я посетил кусты и пошел к автобусной остановке. Смотрю — народу-то! Представил себе, как буду в этой давке мучиться, и устыдился. Что я, нищий, что ли?

Поймал другое такси и на нем за два рубля уже совсем до дому доехал.

А инженер-расчетчик, видимо, плюнул и заткнулся до следующего утра. Но уж утром он меня достал, подлюка. Заставил вычислять, во сколько же мне все-таки обошлась каждая из этих шести кружек пива. С учетом четырех рублей, потраченных на такси, получилось — в рупь тридцать шесть, да еще шесть в периоде...

Я поначалу расстроился — не удержался, козел, на семидесяти копейках. А потом утешился — все-таки не изначальные три двадцать.

Так что, как видите, дело вовсе не в национальных чертах. Да и не верю я в национальные черты. Вот в профессиональные — это да, верю.

История восьмая. Цена пробела

Когда дитя малое, прелестное, по незнанию совершает нечто брутальное — люди, как правило, умиляются.

Вот, например, помню: мальчик лет четырех, само очарование, смугленький, черноглазенький. Каждому, кого увидит, восторженно выкрикивает: «Вы говны́!» С ударением на «ы», ага. Ему бабушка объяснила, что к старшим нужно обращаться на «вы». Он и обращается упоенно, а те, соответственно, растроганы чуть ли не до слез. Бабушка, конечно, смущается, извиняется и внука уводит. Наверное — уточнять инструкции.

Впрочем, это не есть история. Просто всплыло по ассоциации, а рассказать я хотел о другом. А именно:

Пришел к нам в отдел аэродинамики новый сотрудник. По имени Валера. По фамилии, ну допустим, Фомин. Свежеиспеченный инженер. Длинный такой парень, худой. В чертах лица, если присмотреться, дальневосточность. А притом волосы русые. Хороший парень, общительный, компанейский и все такое. Стихи Вознесенского весьма ценил. Бывало, кто-нибудь процитирует Пушкина (мы ведь не только расчетами аэродинамическими занимались, а и культурные беседы вели очень даже, почти до рукоприкладства), так Валера сразу из Вознесенского выдаст, причем в тему. Ну да это к делу не относится.

Начал он работать в бригаде аэроупругости, получил от начальника некую задачу, принялся ее программировать и обсчитывать. А была у Валеры сильная увлеченность идеей структуризации программ для ЭВМ. Потому что если алгоритм сложный, то ошибки неизбежны, и отлавливать их куда легче в хорошо структурированной программе — то есть разделенной на энное количество взаимодействующих подпрограмм. Одна подпрограмма посчитала что ей положено, выдала результат на печать (на АЦПУ — алфавитно-цифровое печатающее устройство) и передала управление другой подпрограмме. Та поступила аналогично. Все видно. Посмотрел распечатку — сразу узрел, где что не так.

Да. А через год к нам же в отдел, только в бригаду динамики полета, поступила Валерина жена Марина. Тоже длинная, тоже худая, тоже русоволосая, плюс еще слегка с веснушками, и очень-очень бледненькая. И тоже, хотя и в меньшей степени, с некоей азиатинкой в облике. Похожи они с мужем были до загадочности. Мой друг и коллега, острослов Гена Кожинов сразу окрестил их: братья Фомины.

И еще одно «тоже»: Марина была настоящей апологетицей (апологеткой? апологетшей? ну, вы поняли) принципа структуризации. С подачи мужа, конечно, но как раз даже в большей степени. Так бывает: последователь более рьян, нежели основоположник. Ну типа святее папы Римского.

Последняя фраза отчасти условна: детей у Валеры с Мариной не было. Впрочем, у папы Римского их, по идее, тоже не бывает. Однако вернемся к повествованию.

Так вот. Однажды прихожу я на работу. Раннее утро. Рабочий день еще официально не начался. Прямиком из проходной бегу в машинный зал. У меня там ночью задача считалась, очень не терпелось глянуть, что да как.

Смотрю, около АЦПУ стоит начальник машины (была такая должность) Витя Абросимов. Держит в руках довольно толстую кипу ценной перфорированной бумаги, на которой то ли напечатано что-то, а то ли и нет. Поодаль девочки-операторы заканчивающейся ночной смены и с ними девочки-операторы начинающейся смены дневной. Перехихикиваются. О чем — не разобрать. А у Вити Абросимова на лице... нет, улыбки я у него вообще никогда не замечал, но тут к всегдашней мрачности добавилась сложная смесь брюзгливости, брезгливости и лукавства.

— Здравствуй, — говорит мне Витя. — Слушай, эта Фомина, она же из вашего отдела?

— Из нашего.

— А что за девка вообще?

— Нормальная, — отвечаю. — Даже хорошая. Романтичная такая. Мечтательная. Что случилось-то?

— А вот полюбуйся, какая она такая мечтательная, — и Витя протягивает мне ту кипу бумаги.

Я смотрю — и обомлеваю (есть такое слово? должно быть!)

В начале распечатки — текст самой программы. А дальше — великое множество почти чистых листов. Почти — потому что по левому краю каждого листа бегут нескончаемым столбиком четыре буквы. Да не простые. (Скоро поймете.)

— Два часа машинного времени... — цедит Витя. — Пачка бумаги...

Еще раз всматриваюсь в текст программы. Все становится ясно.

Дело в следующем.

Марина структурировала свою программу до предела. Там была куча подпрограмм. И каждая начиналась оператором (командой то есть), по которому печаталось название подпрограммы. Чтобы при отладке отслеживать что-где-когда.

Марина допустила две ошибки. Ошибка А: первая же ее подпрограмма зациклилась — непрерывно возвращала управление самой себе и все повторялось. Ничего, кроме вывода на бумагу названия этой первой подпрограммы, не происходило. АЦПУ стрекотало, как цикада в ночи, девочки-операторы — повторю сомнительное слово — обомлевали.

Ошибка Б: не учла, что в той системе программирования при печати съедается первый символ. Например: если у вас оператор типа PRINT ‘РАСЧЕТ’, то на бумаге вы увидите АСЧЕТ. Без первой буковки Р. Во избежание этого следует предварять выводимый текст каким-нибудь ненужным символом. Обычно используется пробел: PRINT ‘␣РАСЧЕТ’. И тогда на бумагу выходит то, что и хотелось: РАСЧЕТ. Но Марина была не в курсе.

Главная же суть заключалась в том, что зациклившуюся подпрограмму она обозвала так: DEBUT. Буква D и съедалась.

Можете представить, что за четыре символа бежали по вылезающей из АЦПУ бумаге.

Такая вот цена пробела.

Растолковал я все Вите этому. Засмеяться он не засмеялся, но хмыкнул. Затем хозяйственно оторвал несколько верхних листов — с текстом программы и началом злополучного столбика, — сунул их мне и буркнул:

— Сами разбирайтесь.

Я думал, добавит еще: «умники». Или «дебилы». Но он сообщил лишь, что остальная бумага на черновики пойдет. Правильное решение, подумалось мне.

А рабочий день уже начался. Забрал я и свою собственную распечатку, поднялся в отдел, отозвал Валеру в сторонку, рассказал о ситуации, отдал Маринины листы. Он поплакал от смеха, потом побежал на другой конец зала, к жене. Как там у них сложилось — не знаю, но, возможно, Марина тоже всплакнула. Правда, не от смеха.

Валера-то, я считаю, сам виноват. Продвигать структуризацию — это, видите ли, пожалуйста, а предупредить об элементарной вещи — это, понимаете ли, нет.

Но в целом все обошлось. История, естественно, стала достоянием общественности (то ли у нас в отделе подслушал кто-то супружескую дискуссию, то ли девочки-операторы разболтали). Общественность веселилась, но по-доброму (кроме, конечно, Вити Абросимова). К Марине и так относились хорошо, а тут еще и умилялись.

Как мы когда-то — тому мальчику, что кричал: «Вы говны́!»

P.S. Через несколько лет «братья Фомины» от нас уволились. Валеру призвали в ряды — все мы выпускались из института офицерами запаса, некоторым и пришлось послужить пару лет. Кому где. «Пиджаками» их там называли. Друг мой и коллега Коля Четверухин, например, отбарабанил два года в городе Энгельс. А Валера умудрился попасть в Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского. Понятно: форма, погоны, дисциплинка-мать-ее, однако Москва та же и работа практически та же. Правда, не на два года, а как бы навсегда. Зато сейчас он, может, уже генерал... Марина вроде бы в ту же академию устроилась — гражданской вольнонаемной. Думаю, даже уверен, что тамошние ученые офицера́ (ага, с ударением на «а») питали и питают к ней примерно те же чувства, что когда-то все мы — как к дитю (с ударением на «ю») малому, прелестному.