Непредсказуемость

Глава 1. ШОК

Смерть не так страшна — до тех пор, пока она является для тебя неожиданностью. Жить со смертельной болезнью — вот что страшно.

Эд Харрис

Меня не удивило повторное приглашение в поликлинику, где две недели назад вся наша контора проходила плановое обследование. Не удивило, потому что, во-первых, уведомление пришло не только мне одному, а во-вторых, подобные вызовы были и раньше. Кто-то не донес анализы, не прошел ту или иную процедуру, кто-то опоздал, да мало ли что может случиться, когда более ста человек с раннего утра, раздраженные и озабоченные, выстраиваются в десятки кабинетов и толкутся, нервничают, спешат поскорее пройти врачей и отправиться на работу. Кроме того, как правило, все считают себя здоровыми или, по крайней мере, годными для выполнения своих служебных обязанностей.

Видимо и я на этот раз что-то пропустил или не донес, хотя в регистратуре сказали, что все в порядке, все кабинеты пройдены и анализы сданы.

Было жаль терять время. Но раз надо так надо.

С утра я был у назначенного кабинета. Внушительная табличка на дверях говорила, что это не просто врач, а заведующий клиникой доктор медицинских наук Шевчук Борис Евгеньевич. И вот то, что мне велено явиться именно к заведующему слегка удивило. Может, подумал я, что-то с моими бойцами не так? Как-никак, а я был начальником охраны и отвечал за личный состав.

Борис Евгеньевич оказался седым и тучным как снежная глыба — в белом халате, и белом колпаке. Серое, мятое лицо с темными кругами под глазами, похожими на застарелые синяки.

— Ну что, Александр Михайлович, — так и не ответив на мое приветствие, устало проговорил доктор. Он смотрел не на меня, а на мою пухлую медицинскую карту, которую он листал, и как я заметил не в поисках нужной страницы, а так, делая вид, что что-то ищет. И это еще больше меня насторожило.

— Слушаю Вас, — ответил я и почувствовал, как голос дрогнул, предчувствуя неладное.

— Вот послушайте, — он поднял на меня тяжелые глаза, — результаты вашего обследования мы проверили дважды…, — он не договорил, опустил глаза и вновь взялся разглядывать мою карту. — Александр Михайлович, — наконец строго проговорил он и ниже опустил голову, — вы ведь не просто бывший военный, вы боевой офицер с двумя ранениями и контузией…. Всякое повидали…

— И что? — не выдержал я, и почувствовал, как качнулся пол, стены, стеклянный шкаф, окно, сам доктор…

— У вас, Александр Михайлович… онкология. — Он поднял голову. — К сожалению, это ни у нас, ни за рубежом на такой стадии не лечится. Вот если бы годик назад…

У меня перехватило дыхание. С трудом преодолев спазмы, я постарался глубоко вздохнуть. В то же время появилось ощущение, что все, что сейчас со мной происходит как будто страшный сон. Я сплю — ни больше ни меньше. И чтобы этот кошмар закончился надо проснуться. У меня и раньше так бывало. Когда снится что-то из ряда вон и я в отчаянии — вдруг сон проходит и я, слава Богу, просыпаюсь.

— Вот выписка, — вернул меня в действительность доктор. Он протянул мне лист бумаги. Я взял его и сделал вид, что читаю, хотя лист как мне казалось, был совершенно чистым. — Это наше заключение. Тут всё расписано. А это, — доктор протянул мне второй лист, — заключение клиники «Доктор Ким» у них более современная аппаратура. Но как видите результат тот же.

— Ну и, — выдавил я и не узнал собственного голоса, — сколько мне осталось?

— По нашим прогнозам — максимум два, от силы два с половиной месяца. «Доктор Ким» более категоричен — не более двух месяцев.

Я кивнул, с трудом сложил листки, сунул в карман и поднялся. Главное удержаться и ровно дойти до дверей — напряженно думал я, шагая на выход.

Меня не покидало ощущение, что все вокруг, в том числе и я сам, это какая-то неправда. Я видел собственные ноги, которые ступали по полу, ручку двери за которую бралась моя рука. Встречные люди с недоумением и жалостью поглядывали на меня. А я продолжал идти не чувствуя, и не понимая, что это я иду. Вернее, плыву. Проплыл коридор, выплыл наружу, на улицу. Меня обгоняли, огибали, с опаской поглядывали. Да я и сам будто наблюдал за собой со стороны, немного сзади и сверху. Люди, машины, деревья, шум шагов, пение птиц все казалось из иного, воображаемого мира, что еще чуть-чуть и я, наконец, проснусь. Я даже пытался себя разбудить — ущипнуть, закусить до боли губу, но впечатление не проходило. Выбрав скамейку, я с облегчением опустился на нее и замер, ожидая пробуждения.

— Мужчина, вам нехорошо? — Старушка с участливым взглядом заглядывала на меня сверху вниз. — Что-то случилось?! — снова произнесла она. — Вы очень бледны.

— Нет, нет, все нормально, — я даже попытался улыбнуться.

— Может валидольчика или нитроглицерина? — она стала рыться в своей сумке

— Спасибо! Уже прошло.

— Ну как знаете, — с некоторым сожалением добавила старушка и поплелась дальше своей дорогой.

«Ну вот, кажется и все! Пи…ец! — огромным, тяжелым грузом придавило осознание, что нет никакого сна, что это и есть страшная реальность. Я почувствовал нарастание легкой паники. Такое уже было там, на Памире, под обстрелом. Я так зажмурился, что выступили слезы.

Открыл глаза. Люди шли и шли. Мягко порыкивали машины, ветерок шевелил на голове волосы.

«А что, и так, можно сказать, пожил больше, чем надо…». Перед глазами замелькали полустертые лица солдат своего батальона, неслышимые выстрелы, взрывы. Крики о помощи, злобные, требовательные, отчаянные….

Поднялся, и вдруг почувствовал, что идти-то некуда. Некуда и незачем. Дома никого. На работу? — и что? Получается все, приехали, дальше бездна, непонятная вечность.

Перед самым домом по инерции, как это делал ежедневно зашёл в гастроном. Купил две бутылки самой дорогой водки и соответствующей закуски.

Вышел и снова присел на скамейку в небольшом скверике. Мыслей не было. Была усталость, накопленная с того самого времени, когда молоденьким лейтенантом пересёк Афгано-Советскую границу и до сегодняшнего утра. Раньше не замечал этой усталости. Работал себе и работал. То в одном месте, то в другом. Пока не осел в конторе начальником охранной службы.

Сколько времени просидел на этой скамейке не считал. Сидел себе и сидел. Сидел, закрыв глаза мысленно пробегая по фрагментам судьбы. Точнее фрагменты сами лезли в голову, торопясь то ли напомнить о себе, то ли проститься.

Когда в очередной раз я открыл глаза — то вздрогнул от неожиданности. Огромная собака похожая на волка стояла на расстоянии вытянутой руки и внимательно на меня смотрела.

— Тебе чего? — проговорил я в крайнем изумлении.

Собака вяло шевельнула ушами и немного склонила голову на бок, словно не расслышала. Она была необычайно худой и плоской. Шерсть на загривке и по всей спине была тусклой, неопрятной, местами клокастой и грязной. Живот так подвело, что его будто и вовсе не было. На боках четко обозначились ребра.

— Голодная? — снова вслух проговорил я и полез в пакет за колбасой. Достав батон полу копчёной, я разломил его на две половины и одну из них протянул собаке. — На, ешь.

Однако собака, не сводя с меня глаз, отвела нос в сторону.

— У-у ты какая! Правильно, здесь нет мяса, один запах. Но запах-то какой! Ладно, у меня есть кое-что получше. — Я снова полез в пакет и достал нарезку бекона. Разорвал упаковку, отщипнул половину жирных полосатых пластин и снова протянул собаке.

Мне ужасно хотелось, чтобы она приняла эту подачку. Пластики бекона коснулись ее носа. На этот раз собака нерешительно открыла свою пасть и осторожно одними лишь клыками прикусила деликатес. Взяла, но есть не стала, а замерла, продолжая смотреть на меня странным взглядом.

Мне ничего не оставалось, как тоже уставиться на нее.

— Ты что-то хочешь сказать? Скажи, я попробую понять.

Пес снова шевельнул ушами. Пластинки бекона продолжали свисать у него из пасти, словно многослойный язык.

Я немного подался вперед, и заглянул в глаза собаки. Агатовые, чуть навыкате с бесконечной глубиной они были полны печали и, как мне показалось боли. В этих глазах была и мольба, и жалость, и… мудрость. Мудрость прожитой собачьей жизни, боль одиночества, гонений, доверчивости и предательства….

— Да, брат, вот такая штука жизнь. — Я откинулся на спинку скамейки. — И у меня все хреново. Мне бы тогда там, в горах остаться, вместо ребят…

Пока я говорил, пес внимательно смотрел и слушал. А когда закончил, собака вдруг медленно развернулась и пошла прочь, по диагонали пересекая аллею. Перед кустами акации, куда она намеревалась нырнуть, остановилась и через «плечо» снова посмотрела на меня.

Просидев с минуту, я поднялся и, прежде чем отправиться домой, решил еще раз посмотреть на эту странную собаку. Я был уверен, что она там. Однако, когда я продрался через густую зеленую стену, то на другой её стороне кустов никого не было. Странно, подумал я, куда же она могла деваться? Да и была ли вообще собака?! Мне даже стало как-то не по себе. Я уже хотел развернуться, когда заметил в траве мою подачку — пластинки нетронутого бекона.

— Доброго здоровьица, Александр Михайлович! — услышал я у самого подъезда своего дома. На лавочке сидел мой сосед Сергей Николаевич Григоров, бывший когда-то учитель математики, а ныне пенсионер. Славный, интеллигентный старичок.

— Добрый день Сергей Николаевич! Извините, задумался, — немного смутившись, ответил я.

Пожилая чета Григоровых жила этажом ниже. Альбина Васильевна жена Сергея Николаевича давно болела и ему приходилось самому ходить и по магазинам, и по аптекам, и выгуливать их собаку Дамку, которую старики безумно любили и считали частью своей семьи. Она сидела в ногах старика и походила на белый пушистый комок.

— Что-то вы сегодня раненько с работы, дорогой Александр Михайлович.

Я понял, что старику скучно, и он нуждается в собеседнике.

— Да, так получилось, — рассеянно ответил я и присел на другой конец лавки.

— Сколько ей? — кивнул я на собачку, чтобы перевести разговор.

— А мы почти ровесники, — невозмутимо ответил Сергей Николаевич.

— Как ровесники? — удивился я.

— Ну, это если рассматривать возраст собаки относительно возраста человека.

— А, ну да, я где-то это уже слышал.

Я протянул руку, чтобы погладить Дамку, но та зло оскалилась, обнажив свои маленькие зубки, и неожиданно зарычала голосом, совсем не подходящим ее внешнему виду.

— Не-ет, она чужим не доверяет. Тем более сильным.

— Что значит сильным?

— Собаки прекрасно чувствуют силу человека или, скажем зверя, какого-либо животного. И вообще собаки многое чувствуют. Мы с нашим разумом разучились, а они нет.

— Странно, — покрутил я головой.

— А что странного, Александр Михайлович?

Старичок располагал к откровенности, и я решил поделиться.

— Где-то минут двадцать назад у нашего гастронома я встретился с удивительно худой собакой по масти и габаритам похожей на волка.

— А-а, — перебил меня старик, — Пират. Это бездомный пес. Дети дали ему такую кличку. Он лет десять живет в соседнем дворе. Знаете, добрая собака. Добрая и умная. Но вот какому-то негодяю, — голос старика стал жестким, — понадобилось отравить любимца детишек. Есть же на свете такие подлые и гадкие люди. — Костлявые руки старика, что держали палку, еще больше побелели.

— Извините, что перебил, — немного успокоившись, проговорил Сергей Николаевич.

— Может его надо в лечебницу? Я бы отвел.

— Нет, Александр Михайлович, поздно. Ему уже ничего не поможет. Еще день-два и он умрет.

— Жаль! У него такие глаза…. — Я представил, как огромная собака по кличке Пират скоро будет валяться где-нибудь на обочине дороги в пыли, и люди будут от него шарахаться…

— Вы знаете, как умирают собаки? — будто прочитав мои мысли загадочным тоном произнес старик, — Я имею в виду не эти домашние, — он кивнул на свою Дамку, — а свободные, вольные собаки. Рядом с дорогами мы видим тех, которых, к огромному сожалению, сбивают машины. А остальные умирают, я бы сказал «красиво».

Я с удивлением посмотрел на старика.

— Да, Александр Михайлович именно красиво, хотя это звучит кощунственно и не к месту, но тем не менее.

Взгляд старика устремился куда-то вдаль, словно он уже видел, как будет умирать бездомный Пират.

— Собаки чувствуют приближение смерти — продолжал он — это доказанный факт. Они загодя уходят куда-нибудь в глушь и прячутся там, где их будет ни слышно и не видно. Закрывают глаза и уши и ждут свою кончину.

Мало того, четвероногие чуют не только свою смерть. Многочисленные случаи подтверждают, что питомцы знают о скорой смерти или болезни владельца. Собаки могут «вынюхать» онкологию, предупредить владельца за 15–20 минут о приступе эпилепсии или удушья, предсказать инфаркт или инсульт. Этими инстинктами наделила их мать-природа.

— Ну да, если их предки — волки.

— Вот именно. Волки наделили чутьем наших домочадцев, — он погладил свою Дамку. — Когда, например, старый волк чувствует, что его покидают жизненные силы, он просто уходит прочь. Найдя подходящее место, он прячется и лежит несколько дней, после умирает естественной смертью, поскольку в момент прибытия на смертное ложе, метаболизм животного замедлен, и он очень слаб.

— Удивительно, — в раздумье проговорил я, видя перед собой глаза Пирата.

— Собаки и волки умирают в одиночку. Впрочем, как и сильные люди. Никому не мешая. И вообще, помните, как сказал Габриэль Гарсиа Маркес в книге «Сто лет одиночества» — умереть труднее чем, кажется.

У меня по спине пробежал лёгкий озноб.

— Мы с Альбинушкой как задумаемся о скором и неизбежном…. Скольким родным, друзьям, знакомым принесем ненужного беспокойства, лишних хлопот, что и умирать не хочется, — старик печально улыбнулся и покачал головой. — Всё, рано или поздно заканчивается. — Он с обреченным видом снова покачал своей белой головой.

Я слушал старика, а перед глазами продолжал стоять Пират.

— Ну, вам еще жить да жить, дорогой Александр Михайлович, — старик проговорил немного бодрее, видимо почувствовал, что сказал много лишнего. — Цените время. Всё на свете можно вернуть, всё — кроме времени, — громче добавил он и засобирался. Стал накручивать на свою костлявую руку поводок. Оживилась и Дамка, закрутилась, повизгивая, засуетилась, пучеглазо косясь на хозяина. — Спасибо вам, Александр Михайлович.

— За что? — удивился я.

— Как за что — за общение. Это большое благо для человека. Особенно для пожилого.

— Сергей Николаевич, — остановил я старика, — скажите, а почему Пират подошёл именно ко мне? Что он хотел? Еду не взял, вернее, взял, но потом оставил? И так долго смотрел, словно хотел что-то сказать?

Старик уже поднимался со своего места, но вдруг замер, а потом снова сел, ослабив поводок. Медленно повернулся в мою сторону и долго, задумчиво смотрел своими влажными выцветшими глазами, точно что-то высматривая или вспоминая.

— Я думаю, что у вас с ним есть что-то общее. Вас что-то связывает, — неожиданно проговорил бывший учитель математики.

— А что может нас связывать? — в изумлении я даже развел руками.

— Сила, — коротко добавил Сергей Николаевич и теперь уже решительно поднялся. — Извините, Александр Михайлович, нам с Дамкой еще в аптеку надо забежать.

«Сила», мысленно повторил я и тоже встал. Странно.

С этими мыслями я поднялся в свою квартиру. На «автомате» разложил на столе купленные продукты. Открыл бутылку, налил стопку, и тут меня словно током ударило. Остро, до содрогания, до мурашек по всему телу, до набегающей паники понял — этот милый пес Пират почуял во мне обреченность. Именно это и хотел передать своим взглядом. И потом, когда обернулся — звал с собой. И Сергей Николаевич это понял, просто не хотел меня расстраивать.

Я не почувствовал крепость выпитой водки. Сидел и как тогда в больнице наблюдал за собой со стороны. Услышал, как внутри меня что-то медленно растёт, поднимается, раздувается, готовится к взрыву, который разнесет меня на куски. Я торопливо налил еще пятьдесят грамм. И вновь ничего не почувствовал. Паника нарастала. Словно меня накрывал невидимый, плотный туман, тяжелый липкий, ледяной.

Я вскочил. Ноги сами понесли в комнату, руки выхватили с полки армейский альбом, открыли его, и… тут все встало на свои места. На первой же странице на фоне заснеженных гор — БТР, на котором и вокруг него девятнадцать молодых ребят. Они так и застыли навечно со счастливыми лицами, и среди них я — молоденький лейтенант, командир взвода.

Я перебегал с одного лица на другое, то легко, то с трудом вспоминая имена. Подолгу задерживаясь на тех, кто навсегда там остался. А их больше половины. Веселые, молодые и здоровые. Им жить бы да жить, любить девчат, детей рожать, радоваться новому дню…

«Они остались там, героями, а я здесь, в мирное время, дома, непонятно отчего и почему…» — От этих мыслей перехватило горло, и стало тяжело дышать. Горький колючий ком подкатил и запер дыхание. Закололо глаза и все вокруг поплыло.

Там на улице за окном шли и шли люди, ехали машины, летали птицы, по небу бежали тучи, а мне остается отсчитывать последнее свое Время. Я даже увидел огромные песочные часы, в которых сверху осталось еще чуть-чуть.

Раскаленными обжигающими осколками по щекам пробежали слезины. Я торопливо налил еще водки и вот только теперь почувствовал всю ее горечь. Словно в меня вошло огненное, отвратительное время, горькая колючая правда…

— Да-а! Если бы ты тогда не закрыл меня собой!.. — я погладил пальцем глянцевое лицо молоденького паренька с очаровательной детской улыбкой, и ямочками на щеках, — ты бы жил себе и жил!

А может, — ударила вдруг в голову мысль, — я тоже тогда погиб, вместе с вами?! Может я тоже там остался?! А все что потом все эти годы со мной произошло — какой-то неудачный вымысел, миф?! Потому что там была жизнь, а здесь видимость, иллюзия жизни?!»

— Простите! — еле выдавил я и снова потянулся к бутылке.

Глава 2. СОСЕДКА ЗИНКА

Вдруг в смежную с соседями стену что-то ударило. За тяжелым глухим ударом последовал женский вскрик, а за ним и вой. Слов разобрать было невозможно. За первым ударом ухнул второй, но на этот раз похоже что-то уронили на пол. Хорошо было слышно, как звонко рассыпалось стекло. И снова женский визг с последующим воем.

«Славик прикатил…» — определил я и переключился на соседей.

Бездетная чета Гусевых — Славик тридцати восьми лет и его жена Зинаида — вселились в наш дом года три назад. Первые два года их было не слышно и почти не видно. Но последний год, а именно с того момента как Славик стал ездить куда-то на Север работая вахтовым методом в их семье все изменилось. Пятнадцать дней, пока Слава работал на севере — в квартире стояла абсолютная тишина и пятнадцать дней по возвращению — сплошные «драматические спектакли» для жителей дома.

Когда в третий раз завопила Зинка, и громче обычного забубнил Слава, я не выдержал. Да и сколько можно было терпеть.

Я вышел на площадку. Здесь шум слышался гораздо сильнее, чем на кухне. Казалось, что они ругаются прямо у входной двери. Однако лишь когда я стал звонить беспрерывно, они услышали. Затихли. Потом дверь резко распахнулась и в проеме появилась могучая фигура Славика.

— Те че?! — грубо осведомился заметно подвыпивший сосед.

— Да так, хочу призвать к порядку.

— Ты че, типа крутой секьюрити что ли? — он скривил мокрые губы, — А?! или к Зинке пришел?

— Эй, ты шалашовка тут еще один твой ёб…рь?!

Из-за его спины показалась соседка. Расхристанная, со взрывом рыжих волос на голове она затравленно смотрела на меня явно не видя.

— Че ты несешь?! — женщина даже не пыталась застегнуть халат, под которым на ней висела застиранная ночнушка.

— Он чё, тоже тебя…?!

Я не дал договорить, мой кулак, будто сам резко врезался и утонул в мягком рыхловатом животе гиганта-соседа. А когда тот с характерным «хэком» перегнулся пополам, пришлось пустить в ход колено.

— А-ах ты сволочь! Бл…ть така! Козел вонючий! Сука?! — завопила отчаянно Зинка, и кинулась на меня, перепрыгивая через упавшего мужа.

Я брезгливо оттолкнул ее и вернулся в квартиру. Дверь закрывать не стал, подумал, что вдруг сосед оклемается и рванет за реваншем. Поэтому я убрал из прихожей все хрупкое и нежное, надел рабочие ботинки и, пройдя на кухню, ждал ответного визита Славика.

Прошло минут пять или чуть больше как в дверь робко постучали.

— Открыто, — рявкнул я громко и подобрался.

— Можно? — тихо проговорила Зинка, просовывая в дверную щель свою вздыбленную голову.

— Попробуй.

Зинка, покорно опустив голову, прошла на кухню.

— Михалыч, ты прости, что я тебя обматерила, да наорала, — робко проговорила она. — К нам сегодня участковый два раза приходил. Сказал, что, если еще хоть одно замечание…. В общем, Славик-то чё, он ведь только силу признает. Он ведь сразу уснул. Я его довела до дивана, он и уснул.

— А что не уйметесь?! Вокруг люди. Орете, мебель ломаете, — ворчливо проговорил я, не понимая, с чем соседка пожаловала. Не уговаривать же меня не ходить к участковому?

— Да все что могли, то и сломали, — угрюмо ответила Зинка и всхлипнула. — Я ведь раньше не пила. Это из-за него, Славика, чтобы ему меньше доставалось, вот и стала с ним делить бутылку.

— Лучше бы детей нарожали, чем дурью заниматься.

Зинка, низко опустив голову молчала.

— А? Что мешает?

Я не заметил, как она вся напряглась и даже в лице изменилась.

— Да вот от этого мы и бесимся, — неожиданно, почти шёпотом проговорила она.

— От чего от этого? — не понял я.

— Да от того, что не можем родить, — громко со злостью в голосе ответила Зинка и развела руками, — не можем и все!

— А что так? — задал я нелепый вопрос и сам же смутился.

— Слушай, Михалыч, налей мне, а то тошно сил нет.

Я достал вторую стопку и налил до краев. Зинка, не задумываясь, хлопнула ее и потянулась за закуской.

— О-о, ни фига себе какая закусь у тебя не хилая! — восторженно проговорила она и подцепила остаток бекона. — А-а! Волшебно! А че гуляем Михалыч? — Зинка расслабилась и осмелела,

— Да есть повод, — глядя на жующую соседку ответил я равнодушно.

— Не скажешь?

— Нет.

— Ну, тогда налей еще.

— А куда гонишь?

— Спешу насладиться халявой, а то прогонишь, я и не успею…

— Ешь, ешь, — мне было почему-то жаль эту, в общем-то, молодую и вполне привлекательную женщину.

— Михалыч, а скажи, — с набитым ртом обратилась Зинка, — а чё ты все время один живешь? Баб не водишь? Вроде бы еще вон как бодро выглядишь. Молодой, красивый, хоть и седой? Сколько тебе — сорок пять, сорок семь?

— Ты ешь давай и проваливай.

— Ну а чё, интересно же. Нет, я, конечно, понимаю, но твоя Марина где-то в европах с внуками водится. А ты-то сам как? Как тебе без женского тепла? Года, поди, два или три Марина не приезжала?

— Уймись, — проговорил я устало, дожидаясь, когда соседка попробует все и уйдет к себе.

— Михалыч, ну можно я еще у тебя посижу? А? Дома невыносимо, — неожиданно попросила Зинка.

— Сиди, — пожал я плечами.

Несколько минут сидели молча. Потом соседка встала.

— Я квартиру посмотрю?

— Смотри, — я снова пожал плечами.

— Уютно, — заключила она, осмотрев комнаты, заглянув в туалет и в ванную. — А у нас черт ногу сломит. Я наведу порядок, а Славик приедет и такой бардак устроит, что я после него неделю прибираюсь.

— И что не живется? — спросил я всё также ворчливо, без особого любопытства.

— Чё не живется? — переспросила Зинка, усаживаясь на свое место. — А вот не живется и все тут, — неожиданно зло проговорила она. Её глаза повлажнели, лицо исказилось и стало некрасивым. Я понимал, что это водка навевает ей сентиментальность и жалость к себе. И все же было жаль бабу. Крепкую. Молодую, далеко не уродину.

— Хочешь, я расскажу тебе, как мы со Славкой сошлись? — неожиданно проговорила она, поставив на стол локти.

— Ну.

— Я ведь замужем была, — она смотрела на меня в упор, словно демонстрируя свою откровенность. — Вернее выходила замуж за Витьку Злобина из нашей же деревни. С пятнадцати лет мы с ним в любовь играли. Прятались по сеновалам летом, да по баням зимой. Я тогда думала, что вот она какая сладенькая взрослая-то жизнь. В Армию его проводила и честно дождалась. Ну и куда деваться раз дождалась — замуж. Вот на нашу с Витькой свадьбу и приехал Славик. Они вместе служили, дружили, ну и договорились друг друга на свадьбу приглашать.

Я как Славку увидела…, думала, с ума сойду! Витька невысокий, худенький, осторожный. А Славка огромный и мощный как танк. И оказывается, он меня тоже сразу разглядел. «Красть» невесту сам организовал, и выкрал! — Зинка закинула голову и тихо, счастливо засмеялась. — В сарай к дяде Боре, соседу через два дома затащил, сорвал с меня наряд ну и…, — она опять залилась счастливым смехом.

— Вот тогда я и поняла, что такое настоящий мужик, — она снова хохотнула. — В дом вернулись под утро. Я мятая, почти голая, а он решительный, сильный. Короче говоря, в тот же день я с ним и уехала. Вот так.

Лицо Зинки стало серьезным. Она, сделала небольшую паузу, убрала руки со стола и сидела, словно на суде обвиняемая. Я думал, что она закончила, но помолчав, Зинка продолжила свою исповедь.

— Покидала нас судьба по всей России. Где только не были. Он работал на стройках, я без специального образования либо в детском саду нянечкой, либо санитаркой в больнице. Но ничего, жили, любили друг друга без ума. Деньги копили на квартиру. Сюда приехали и сначала долго в общежитии на Уралмаше мучились. Потом, когда, наконец, скопили на квартиру сюда переехали. — Зинка замолчала. Я опять подумал, что ну теперь точно все. Однако она вдруг отвернулась и ее плечи слегка задрожали. Я понял, что плачет.

— Думаешь, мы о детках не думали? Думали, Михалыч, еще как думали, — она повернулась обратно и не глядя на меня продолжала, — сначала не хотели, так как мотались по стране, потом, когда осели на Уралмаше, решили еще потерпеть, чтобы ребенка в своей квартире растить. И вот…, — она снова отвернула лицо и надолго замолчала. Я сидел, ожидая чего-то необычного. Так и случилось.

— Славе предложили хорошую работу на Севере. Нужно было ездить на вахту. Пятнадцать дней там, пятнадцать дома. — Зинка успокоилась и теперь сидела, водя ладонью по столешнице, точно проверяя качество поверхности. Лицо мокрое, красное.

— Осень проработал. А зимой в декабре уехал, и нет его и нет. Неделя прошла, вторая, я и поехала в этот долбанный Уренгой. В конторе сказали, что он в больнице. Я туда. А Славик мой лежит весь в бинтах. Глаза испуганные. Молчит. «Что с тобой?» — спрашиваю, — молчит. Пошла к лечащему врачу. Ну, вот тут и узнала страшную правду. Короче поморозился мой Славка. Поморозил и свое мужское «хозяйство». В больницу его четыре дня везли. Дороги перемело. Вертолеты не летали. Короче, пока добирались, началось воспаление и как результат — бесплодие. — Зинка снова отвернулась и затряслась в тихом плаче.

— Ну а если из детдома взять? — осторожно проговорил я, нарушив долгое молчание Зинки.

— Он не против, — шмыгая мокрым носом, ответила Зинка, — а вот я не хочу. Насмотрелась я на чужих детей-то…. Такого насмотрелась, что после этого только своего хочу. Чтобы моя кровиночка была, — и она опять разрыдалась.

Я не нашёл ничего лучшего как открыть вторую бутылку. Соседка благодарно кивнула, сама налила стопку и выпила. После этого немного успокоилась.

— Он меня то в клинику посылает на искусственное оплодотворение, то, когда крепко выпьет, предлагает забеременеть от какого-нибудь приличного мужика. Но тут же начинает беситься и отказываться от своих же слов. Руки распускает. В доме все рушит. Меня то проклинает, то жалеет. Ударит, потом на колени встанет и прощения просит. А в последнее время у него вообще крыша поехала. Такие допросы устраивает — ужас. И все из-за подозрений. Вбил себе в башку, что, когда он на севере я от него по-черному гуляю. Отсюда и постоянные скандалы.

А куда мне деваться? Было бы лет восемнадцать-двадцать, может и ушла бы от него. А то ведь тридцать четыре уже.

Зинка заметно пьянела. Она наливала себе сама и, не обращая на меня внимания выпивала.

— Сходила я в эту, на х… клинику, — голос у нее уже начал заплетаться, — ну, где делают это искусственное…. Посмотрели мои анализы ну и сказали, блин, что положительный результат в лучшем случае не более двадцати пяти процентов.

А я хочу обыкновенно, не искусственно, понимаешь, по-человечески. Да и кто знает, что мне там в их ё…ной пробирке подсунут?! Мож какой наркоман там им оставил…. А мне потом всю жизнь маяться. Не-а, только по-человечески хочу, чтоб мужик все сделал.

Зинку уже водило, но она не отрывалась от бутылки. Я уже пожалел, что достал вторую. Тем более, что закуска закончилась, и соседка лишь занюхивала кусочком хлеба. Хотя, размышлял я, пусть уж вывернет свою душу, станет легче. Где и кто еще ее выслушает?

— Михалыч, а че у тебя пожрать еще есть? — Зинка встала, чтобы пройти к холодильнику. Её сильно качнуло и мне пришлось поддержать не званную гостью, что б вообще не упала. — О-о! Михалыч, ты чё это меня лапаешь?! А? Захотел, что ли? — Зинка пьяно икнула. Её лицо приблизилось к моему на опасное расстояние. Влажное, раскрасневшееся, с какими-то шальным взглядом и большим, мокрым ртом.

— Ага, всю жизнь мечтал, — прорычал я злобно.

— Не-ет, ты скажи ласково и нежно. Скажешь и я тебе дам….

— Все, милая. Давай на выход, — я довольно грубо схватил ее поперек и потащил в прихожую.

— Э-э, ты чё, Михалыч?! Куда ты меня?! Давай я сама.

Я ослабил хватку, и Зинка вырвалась. Вырвалась и со смехом, срывая с себя одежду, ринулась в спальню.

— А чё, Михалыч, давай попробуем! - Голая с пьяной игривостью и жутким кокетством Зинка извивалась на моей постели. — А?! Ты ж нормальный мужик. Ну, сделай мне ребеночка!

Я стоял и смотрел на нее в абсолютной растерянности. Крепкое, с приятными округлостями в нужных местах тело соседки не могло не отозваться желанием овладеть им. Тело Зинки действительно было весьма и весьма аппетитным. Однако я был не настолько пьяным, чтобы в такие моменты себя не контролировать.

— Ладно, соблазнительница, сдаюсь! — проговорил я миролюбиво.

— Ну, вот и хорошо! Иди ко мне. Ты, хоть и старый, но, ручаюсь, такого еще не пробовал…, — пьяно мурлыкала Зинка, продолжая чересчур откровенно и бесстыдно выгибать свое тело.

— Один нюанс, дорогуша, — проговорил я максимально доверительно.

— Чё еще? — Зинка замерла.

— Зачатие в пьяном состоянии, равно как и под воздействием наркотиков, вынашивание и рождение ребенка делают дальнейшую жизнь будущего малыша печально предсказуемой. Я думаю, ты об этом не можешь не знать.

— Ты, чё, Михалыч…

— Тем более, — перебил я её — у такой далеко не молодой пары, — я показал пальцем сначала на себя, а потом на нее.

Зинка сползла с кровати, съёжилась, как от холода.

— И чё? — она была подавлена и испугана.

— Нет, ну если ты готова рискнуть? — для убедительности, что говорю искренне, я стал расстёгивать рубашку.

— Подожди, подожди, — Зинка стала шарить рукой в поисках своей одежды. — И тогда чё? — она с мольбой взглянула на меня и поднялась.

— Как я знаю, алкоголь выходит из организма двадцать один день. Так что решай.

— А что решать? Надо подождать, — ее глаза были в высшей степени покорны, смиренны и доверчивы, как в церкви у прихожанки.

— Михалыч, — тихо прошептала Зинка, и мне стало жаль ее. Вмиг прошла и ее блажь и, как мне показалось, даже значительно протрезвела. — Я хочу здорового ребенка. Слышишь, Михалыч? Поможешь мне? Не обманешь? Знаешь, я даже заплатить могу. У меня есть небольшие сбережения. Ну и Славик, — она на миг замерла, видимо подсчитывая вахтовые дни мужа, — на Севере своём ещё будет.

— Хорошо, хорошо, — я приобнял Зинку и осторожно повел к выходу.

— А ты точно можешь? Ну, я имею ввиду у тебя-то все нормально с этим делом, — она нагнулась и кивнула на мое «причинное» место.

— Проверь, — я взял ее руку и прижал к этому месту.

— О-о! — удовлетворенно вырвалось у Зинки, и она не убирала руку до тех пор, пока я не выпроводил её за дверь.

Когда за соседкой закрылась дверь я вернулся на кухню, помыл стопки, хотя в бутылке еще оставалась водка, вылил ее в раковину, после чего затер следы недавно пребывавшей здесь гостьи и отправился в ванну. Хотелось отмыться и от Зинкиных прикосновений и вообще, мне казалось, что если я приму душ, то хоть сколько-то смою то, что объявил мне доктор.

Я разделся и, прежде чем шагнуть в ванну стал рассматривать себя в зеркало. Я не часто это делал. Раньше да, когда активно занимался спортом, подкачивал мышцы приходилось следить и за весом, и за фигурой.

Напротив меня стоял голый мужик довольно неплохо физически сложен. Далеко не юноша. Покатые плечи, чуть дряблый живот, на боках лишнее, но в общем довольно крепкий и с убедительной мышечной массой.

— Неужели это всё исчезнет?! — продолжая разглядывать себя проговорил я вслух. «Из земли вышли, в землю и уйдём», — вспомнил я слова своей глубоко верующей бабушки.

Я поднял и с напряжением сложил руки, демонстрируя объемные бицепсы. Втянул живот, приподнял грудь и… печально себе улыбнулся. «Где-то с четырнадцати лет собирал я это тело. Тренировки, снаряды, гири, гантели, перекладина! И все это теперь достанется… земле».

С этими печальными выводами я встал, наконец, под душ.

Глава 3. Поезд

«— Ну вот, кажется, успел! И не только успел, а еще даже минут двадцать в запасе!» — Я выбежал на перрон, перевел дыхание, поправил на спине рюкзак и пошел к вагонам надеясь на авось.

Купить билет я не мог, вернее, мог, но тогда «засветил» бы себя регистрацией в вокзальной кассе, по которой меня можно было бы, легко вычислить. Поэтому я сразу рванул на нужную платформу. Состав уже стоял на пути. Пассажиры только-только начинали подходить и подниматься в свои вагоны, показывая билеты проводницам.

«Так, теперь надо правильно выбрать к какой из них подойти?» — это было, пожалуй, самое сложное. Я дважды прошелся вдоль состава, осторожно и внимательно поглядывая на проводниц, которые словно линейные на военном параде выстроились возле своих вагонов при полной «боевой». Наконец проанализировав всех, я пришел к очень странному выбору. Вернее, выбор был правильный, но вагон уж больно не подходящий — шестой, «СВ».

Проводница, средних лет женщина, с озабоченным лицом, стояла, погрузившись в свои на вид не легкие мысли. Она не обращала внимания на проходящих мимо пассажиров и на вечернее пекло, которое теперь шло от подтаявшего асфальта и раскаленного вагона. Не скрою, мне всегда нравились женщины бальзаковского возраста — неспешные и рассудительные, знающие себе цену, успев на всякое насмотреться.

Вытащив из кармана чуть подтаявшую плитку шоколада, что успел купить на подходе к вокзалу и, приложив к ней пятитысячную купюру, я отправился прямо к этой даме.

— Добрый вечер! — насколько мог робко поздоровался я. Та чуть кивнула, произнесла в ответ «добрый» не поднимая глаз продолжая витать в своих мыслях.

— Ирина Витальевна, — предварительно узнав у одной из ее коллег-проводниц имя и отчество, начал я с печалью в голосе. У женщины чуть дрогнули брови, и она с подозрением подняла на меня свое строгое лицо. — Ирина Витальевна, повторил я трепетно, — только вы сможете меня спасти.

— Во как?! — у проводницы приподнялась одна из бровей.

— Ну да! — немного осмелев, я протянул ей шоколадку.

— А это зачем? — нисколько не смущаясь, отреагировала она.

— Ну, это что б вы меня выслушали.

— Слушаю! — бесстрастно проговорила она, взяв при этом шоколадную плитку.

— Понимаете, — я постарался придать своему лицу жалкое выражение, — как это лучше вам сказать, — заюлил я, виновато поглядывая то в одну то в другую стороны, демонстрируя робость, — ну, в общем, меня жена из дома выгнала.

— Оп-па! — у проводницы вспыхнули глаза, а губы расползлись в ироничной усмешке. — Поздравляю!

— Нет, ну представляете, пью в меру, все в дом, зарплату до копеечки, а она вот так возьми и…

— Стало быть, было за что?!

— Ну, так, — опять закрутил я головой, — с соседкой застукала.

— Ну-у-у! — теперь уже радостно протянула она, и, закинув голову от души покатилась в смехе.

— За это надо не только из дома выгнать, а еще и кое-что оторвать у тебя с корнем.

— Пыталась, да я вот…, короче Ирина Витальевна мне завтра, кровь из носа, надо на вахту, а она дверь закрыла и ни в какую. Я ей объясняю, что мол, как я билеты без паспорта покупать буду, а она…. В общем, выручайте, иначе я… хоть под поезд…

— Ну, под поезд ты хватил, — проводница легко перешла на «ты», и это было хорошим знаком, как я понял, — а чё ко мне то?!

— Так я посмотрел на ваших коллег, — я махнул рукой в один конец состава, потом в другой, — в результате мой опыт, интуиция и сердце подсказали, что только вы сможете меня понять и помочь.

— Ишь ты! Опыт у него! Интуиция! Как вас кобелей земля носит?! — ворчливо проговорила Ирина Витальевна и уже мягче добавила, — если б вон, к Зойке из пятого вагона подошел со своей историей, она бы тебе точно оторвала лишнее…, — и она снова в голос рассмеялась.

— Вот, поэтому я к вам, — подобострастно отреагировал я. — К тому же я слышал, что в «СВ» вагонах, всегда есть свободные места.

— А знаешь, сколько билет-то стоит?

— Этого хватит? — я протянул ей пятитысячную купюру. На лице Ирины Витальевны на миг мелькнуло удивление.

— И не жалко?

— Да я, в общем-то, неплохо зарабатываю. Говорю же, все в дом, а она, ну, то есть баба-то моя, хлоп, и за двери…

— Ладно, валяй, — она ловко выхватила купюру и кивнула на вагон, — четвертое купе седьмое место. Да, только знай, я тебя не видела. Ты «заяц», вернее кобель, — добавила она тише и снова расхохоталась, прикрывая ладонью рот.

Я поднялся в вагон, нашел четвертое купе и упал на мягкий диван седьмого места. Под ногами приятно пружинил мягкий коврик, на потолке широченный светильник, который был бы уместнее в более просторном помещении. На одной стене нелепый ящик кондиционера, на другой почти под самым потолком телевизор с упреком взирающий вниз. На столике в простенькой вазочке, простенькие цветы, две бутылки газированной воды и два стакана. На окне белые шёлковые занавески. Вот и всё отличие от обыкновенного купейного вагона. Но диван действительно был хорош. Я вольготно откинулся на мягкую спинку и, вспомнив как сюда попал — равнодушно усмехнулся. Ну а что, последний мой рейс…

Осмотревшись, я забросил на багажную полку рюкзак, выпил целую бутылку газировки, раздвинул занавески и уставился на перрон.

Люди шли и шли. Одни почти бежали, другие в ожидании отправления степенно прогуливались, третьи покуривали, после чего стыдливо бросали окурки под вагоны.

Мужик в оранжевом жилете с молоточком на длинной ручке неспешно шёл от вагона к вагону и постукивал по буксам, проверяя в них уровень масла. Стайка молодых парней с рюкзаками и гитарами весело пробежали по перрону и нырнули в соседний плацкартный вагон. Бомж, на вид лет шестидесяти с объемным грязным пакетом, не обращая внимания на окружающих, заинтересованно рылся в переполненных урнах, надеясь на успех.

Я с тоской смотрел на людей и ловил себя на том, что… завидую. Завидую всем без исключения. Они переживут меня и увидят то, что мне уже не доведется. Настроение испортилось. Откинувшись на высокую, мягкую спинку дивана я погрузился в тяжелые размышления.

Я последовательно и подробно перебирал события прошедших дней после посещения клиники.

Особенно меня беспокоил вопрос — все ли я сделал чтобы безболезненно «пропасть» для остальных. Дома на столе в гостиной я оставил свой паспорт, банковскую карту, оставшиеся у меня деньги, взял только самую умеренную сумму. На видное место подложил оба заключения экспертизы. Ключи от квартиры передал Сергею Николаевичу, объяснив, что это ненадолго. Послал телеграмму в Ивдель своему однополчанину и боевому другу чтобы тот утром встречал. Из вещей не взял ничего. По дороге на вокзал купил небольшой рюкзак, кое-что из туристического снаряжения — штормовку, крепкие брюки, нож, топорик, фонарь. Хотя всего этого добра дома было предостаточно.

Успокоившись, что вроде как все предусмотрел я снова уставился в окно.

Неожиданно в тамбуре возник шум. Несколько женских голосов с задорным хохотом, повизгиванием и притопыванием входили в вагон. Дамы явно были навеселе. Шумная, веселая процессия медленно продвигалась по коридору. Мне было любопытно, что это там за компания и как выглядит. Ждал, когда они пройдут мимо моего купе или остановятся раньше. Однако в проеме неожиданно показалась весьма привлекательное личико молоденькой женщины лет тридцати, которая близоруко стала разглядывать табличку с номером купе.

— Эй?! — девчонки! Ленка, здесь седьмое и восьмое, — прокричала она и только после этого заметила меня.

— Ой, а тут уже кто-то есть! — с удивлением чуть тише добавила она и, повернувшись, в сторону невидимых мне подруг добавила громче, — Лен, а ты говорила, что одна едешь.

— Здрасьте! — наконец поздоровалась она со мной.

— Здрасьте, здрасьте, — отозвался я и понял, что моя последняя поездка будет не особенно спокойной.

— Как это кто-то есть?! — донеслось из коридора, — Юля, гони всех, я купила оба места.

А вы, — девушка Юля, которая отыскала нужное место своей подруги Лены, прошла в купе и уселась напротив, — а вы, — повторила она, — случайно не полковник?

— Зачем вам полковник?! — я приосанился и поднял брови, — перед вами целый капитан!

— Ой, капитан?! — взвизгнула девица. — Девочки идите быстрее, здесь целый капитан. А капитан какой? — снова обратилась она ко мне, дохнув характерным амбре, — дальнего или ближнего плавания?

— Ну, разумеется, самого дальнего, — отреагировал я серьезно.

— Вот это да! Ленусик, мы тебя теряем! — снова прокричала она, повернувшись к проему, в котором показались, наконец, еще три лица, причём вполне приятных на вид.

— Капитан?! — хором выразили восторг женщины и чуть ли не в голос прокричали — «ур-ра!» и сначала вразнобой, но потом более слажено запели: — Капитан, капитан,

Улыбнитесь,

…………………

Только смелым

Покоряются моря!..

Они ввалились в купе и с радостными лицами уставились на меня.

— Как это кто-то есть?! — в дверях появилось еще одно лицо, по всей видимости, принадлежащее главной героине Лене. Невысокой, плотненькой в отлично сидящем на ней бежевом костюме с роскошной копной каштановых волос и обильно увешанной совсем не дешёвыми ювелирными украшениями.

— У вас что, тоже седьмое место? — спросила она меня строго и требовательно, одновременно вкатывая в купе чемодан на колесиках и доставая из кармана свои билеты с паспортом.

— Совершенно верно, — невозмутимо отреагировал я, пожав при этом плечами. — Свой билет я уже отдал проводнице.

Круглолицая и миловидная, скорее девушка, чем молодая женщина, как я определил, старалась придать своему лицу строгость и серьезность¸ но это у нее слабо получалось.

— Черт знает, что!

— Да ладно тебе Ленка, смотри, какой капитан будет тебя сопровождать! — сияя, проговорила одна из подружек.

— И не просто капитан, а капитан самого дальнего плавания, — добавила другая.

— Господин капитан самого дальнего плавания, а какое у вас при себе оружие? Вы как будете нашу Ленусю охранять?!

— Главное оружие всегда при мне. С самого рождения, — сморозил я, подыгрывая развеселившимся дамам.

— О-о! — в один голос и с восторгом отреагировали дамы на мою пошлость, — Ленок, мож мы с тобой поедем?!

Женщины были почти одного возраста и по внешнему виду своих нарядов и украшений их можно было смело отнести к весьма успешным и обеспеченным. Однако именно моя соседка, которую называли Леной, была, пожалуй, строже и солиднее в своем наряде. Но главное в ней была именно та миловидность, которая порой привлекает больше чем откровенная красота. Немного полноватая, с открытым, слегка наивным и доверчивым выражением лица, она заметно комплексовала, зная свои выдуманные «недостатки» на фоне ярких подруг. Её ни в коем случае нельзя было назвать некрасивой. Как правило именно такие женщины привлекают мужчин, которые безошибочно определяют в них верных и нежных жен, отличных матерей и хозяек. К тому же ее гардероб был тщательно подобран, что делал даму вполне стильной, и демонстрировал отменный вкус.

— Провожающим просьба покинуть вагон! — громко проговорил коридор голосом проводницы, — через две минуты поезд отправляется!

— Ой, Ленок! Ленуся, ну давай удачной дороги!

— Лен, как приедешь обязательно позвони!

— Лена тут тебе в дорогу, — одна из них поставила увесистый, объемный пакет на столик, — перекусон и… для поднятия тонуса.

Дамы обнялись, образовав собой очаровательный букет или даже клумбу из редких по красоте цветов, к которым хотелось прикоснуться, уткнуться, вдохнуть их женский аромат, их прелесть, энергию… Раствориться и забыть все на свете…

— Ой, господин капитан, мы даже не успели познакомиться…, — пропела одна из подруг Лены.

— Да ничего, при новой встрече обязательно…

— Берегите нашу Леночку, господин капитан. Она очень, очень хорошая…

Глава 4. ЕЛЕНА

— Вы что и вправду капитан? — первое, что спросила меня соседка, когда ее подруги покинули купе. Я молча вытащил офицерскую книжку, единственный документ что я взял с собой, и протянул даме.

— О, какой вы оказывается бравый в военной форме, — проговорила она, слегка потеплев. — Но все же почему продали два билета на одно место? — вернув документ она переключилась на насущное.

— А вы, когда покупали? — задал я ей встречный вопрос.

— Ну, покупала не я, а муж. Причем задолго. Он всегда так делает — откупает купе «СВ» сюда и сразу обратно.

— Ну вот. А я купил час назад.

— Та-ак, молодые люди, — в проеме появилась проводница, — билеты, пожалуйста, — проговорила она, при этом приподняла бровь и строго на меня посмотрела.

— Вот, пожалуйста, — соседка протянула оба билета, а я решил промолчать. Взяв билеты дамы, проводница снова взглянула на меня и, молча покрутив головой тут же вышла.

— Так как нам быть? — растерялась Лена.

— Если вы против, я могу поискать себе другое купе или вагон, — а что мне оставалось? Решил поиграть в благородство.

— Нет, ну зачем так. Раз у вас тоже седьмое место, то оставайтесь. Место-то есть и…. Только знаете, что, — она немного смутилась, опустила ниже голову и тихо добавила, — только вы перед самым Ивделем не могли бы выйти из купе. Понимаете, мой муж страшно ревнив и обязательно войдет в вагон проверить, как я доехала.

— Да без проблем. А вы что подаете ему повод для сомнений, — решил я отшутиться.

— Да нет, он всегда таким был. А я привыкла. Привыкла, но страшно устала от этого. Представляете, ревнует со школы.

— Ну, если он думает, что вам безопаснее одной в купе — он заблуждается.

— Почему? Я же закрываюсь.

— Это понятно. Но вы разве не будете за время поездки выходить из купе? Скажем за чаем или в туалет? Да и просто пройтись по коридору? Причем за дорогу не один раз.

— Ну, разумеется.

— Вот вам и вся безопасность. Если кто-то задумал нехорошее относительно вас, именно в такие моменты он и воспользуется вашим отсутствием чтобы проникнуть в купе или остаться с вами наедине.

— И что вы предлагаете?

— Известно, что там, где много людей, там более безопасно.

— Ой! Я обязательно передам мужу, — улыбнулась она виновато.

Каждый раз, когда я смотрел на свою попутчицу, возникало ощущение, что я её раньше, где-то и когда-то уже видел. Вернее, эту обаятельную и немного застенчивую улыбку с ямочками на щеках. Это детское смущение, читаемое на чуточку полноватом лице.

— У вас замечательные подруги, — я решил перевести разговор на дорожную никчемную болтовню. Мне было приятно смотреть на это очарование и обезоруживающую непосредственность. Я завидовал её мужу, который на законных основаниях прикасается к ней, целует, вдыхает ее аромат, а она мягко, ласково отвечает, тает в любви и нежности…

— О, да! У меня отличные подруги!

— И что же вы отмечали, если не секрет? — я слегка намекнул, что дамы были заметно навеселе.

— Не секрет. Отмечали юбилей. Когда-то лет сто назад мы окончили наш университет. Вот и решили вспомнить молодость.

— Сто лет — это немало! — поддержал я её. — И часто бываете в Екатеринбурге?

— Довольно часто. По работе.

— Интересно?

— Помогаю мужу. Он у меня предприниматель, или как сейчас принято говорить бизнесмен.

— Здорово!

— Да, когда-то давно они с братом открыли столярную мастерскую. Делали двери, мебель разную. Мастерская постепенно переросла в цех. А сейчас это крупнейшая компания на Северном Урале. Производство клеёного бруса, деревянных домов под ключ и другое всякое разное…

— И много заказов?

— Очередь на год вперед.

— Отлично!

— А вы где трудитесь? — Елена перебросила мяч на мою сторону.

— В одной очень секретной организации.

— Ах, да, вы же военный.

— Сейчас я в отпуске еду к своему лучшему другу в гости. Ужасно люблю собирать грибы, ягоды. Скоро шишки поспеют. Друг на пенсии. Живет тайгой.

— Мы, когда в Ивдель переехали, тоже заразились собирательством. Если время позволяет сразу в лес.

— Переехали? А откуда? — мне было интересно, как такую молодую особу мог соблазнить далекий, таежный городок с лагерями заключённых.

— Вообще-то-я родилась в Омске.

— Вот как?!

— Да, родилась в Омске. Потом переехали сюда в Екатеринбург, тогда еще Свердловск.

— А как в Ивдель-то попали?

— Да как — муж увез. — Елена очаровательно смутилась. — Ивдель его родина, да к тому же, как я говорила, они с братом дело свое открыли. А я заведую конторой.

— Ух, как здорово!

— Ну а папа? Он кто, где и как?

— А давайте пить чай, — неожиданно предложила Елена, не ответив на мой вопрос об отце.

— С огромным удовольствием. — Я только теперь вспомнил, что с утра вообще, кроме кофе ничего не ел и не пил.

Пока набирал кипяток из титана, проводница «уничтожала» меня испепеляющими взглядами. А я отвечал предельно мягкой и сердечной улыбкой. А что мне оставалось.

— Вот это да! — когда я вошёл в купе с двумя стаканами чая то не мог не воскликнуть, увидев на столике изобилие различной вкуснятины.

— Да, это мои девчонки постарались, — улыбаясь, пояснила Елена, продолжая доставать из пакета продукты. Последним с искренним удивлением моя попутчица вытащила темную бутылку.

— О! «Киндзмараули»! — прочёл я вслух.

— Вот провокаторши! — ворчливо отреагировала Елена, ставя бутылку на столик, — хотя прекрасно знают злодейки, что я не пью.

— Нет, ну такой-то напиток я думаю вполне можно.

— Нет, нет, что вы. Хотите, открывайте и пейте. Я не буду, — категорично ответила девушка.

— Если вы не будете, я тем более. А вот остальное, — я распростер руки над столиком, сплошь заставленным весьма аппетитными яствами, — если вы не против, я попробую.

— Конечно, конечно — угощайтесь. Это все очень вкусно.

— Спасибо! — мне действительно захотелось попробовать эту экзотическую ресторанную еду.

— А ваши подруги тоже как-то с бизнесом связаны? — не удержался я.

— Да нет. Кто чем занимается. Но они у меня все умные, красивые и состоятельные. Всего достигли сами. Я их очень нежно люблю.

— Не сомневаюсь.

Но мне хотелось поговорить о самой Елене. Хотелось вслух отметить её отменный вкус, изысканные в какой-то степени даже аристократические манеры. Изящные, грациозные движения рук, плеч, головы. Даже то, как она держит стакан, подносит к губам, пьет, все пронизано удивительной пластикой и утонченностью. Живое лицо с аккуратной и деликатной мимикой. Быстрая и отзывчивая реакция на мои вопросы, и простые и откровенные ответы на них. Я восхищался воплощением женственности в этой удивительной молодой женщине в самом высоком смысле этого слова. Откуда это?

— Елена..., а как вас по батюшке? — я решил обратиться к ней по имени отчеству.

— Просто Лена, — чуть смутившись, ответила она.

— Ну, хорошо, Лена, мне кажется, что вы как-то связаны с искусством. Или я ошибаюсь? В вас очень много эстетического. Вы что-то заканчивали?

Девушка смутилась ещё больше и, повернувшись к окну тихо ответила:

— Да нет, это от папы, — голос Елены слегка дрогнул. — Мама говорила, что он хорошо пел, играл на многих инструментах, но главное любил рисовать и хотел после службы в Армии поступать в архитектурный институт. Мечтал строить красивые города.

— Вот как?! И что, почему не получилось? — осторожно спросил я, хотя догадался, что с ее отцом что-то произошло, раз она говорил про него в прошедшем времени.

— Он погиб, — девушка низко опустила голову, — в Афганистане, — добавила она ещё тише. — Я тогда еще не родилась.

Было по всему видно, что тема отца для нее очень болезненна.

— В Афганистане?! — внутри резануло, и тут же появилась боль. Боль и нудный тонкий свист падающей мины 150 калибра.

— Последнюю ночь перед отправкой в Армию они провели с мамой вместе, — между тем тихо и задумчиво продолжала Елена — В результате чего родилась я. А через четыре месяца папы не стало. Осталась только фотография, где он весёлый вместе с другими солдатами сидит на БТРе. — Лена зябко повела плечами. — Да еще орден посмертно…. Он закрыл собой командира, — с надрывом закончила она и замолчала.

С последними словами мина вошла в меня и взорвалась!..

Я очнулся сидящим на полу тамбура последнего вагона. Как я туда попал, помнил очень смутно. Помнил, как рванул из купе, чуть не сбив проводницу, как бежал, уносил себя словно из-под обстрела. Бежал, бился о разные препятствия, словно это был не вагон, а длинный окоп из камней. Бежал, зажав руками уши, расталкивая людей, время… Меня пытались остановить, задержать, прижать к гудящему полу, но я вырывался и бежал дальше. И только в тамбуре последнего вагона, когда увидел, как из-под ног убегают рельсы — остановился. Обмяк, сложился и сполз на пол.

Сколько я так просидел не считал. С памятью пришёл нестерпимый стыд. Поднялся, и долго смотрел, через небольшое окно в двери как убегает прошлое время.

Когда совсем стемнело и включилось тусклое ночное освещение, я отправился искать свой вагон. Люди давно спали, а я медленно брел по длинным качающимся проходам, отыскивая свое место. Войдя в свой вагон, я быстро прошёл мимо четвертого купе, боясь встретиться с Еленой.

Проводница Ирина Витальевна что-то писала в своем бортовом журнале. Увидев меня, она отложила свое занятие и посмотрела на меня невозмутимым взглядом.

Я вошёл в её купе и без приглашения бухнулся рядом. Со стороны могло показаться, что это я, а не она начальник вагона или мы с ней, по крайней мере, в близких отношениях.

— Есть что выпить? — через небольшую паузу спросил я, свойским тоном.

Ирина Витальевна в недоумении вскинула бровь, после чего медленно нагнулась и откуда-то снизу и сбоку достала початую бутылку водки. С тем же недоумением на лице она налила полстакана и протянула мне.

Будто сгораемый жаждой я в три глотка выпил содержимое и почти сразу почувствовал небольшое облегчение. Водка слегка притушила жар внутри.

— Мож еще? — спросила проводница, принимая от меня стакан. Я отрицательно покрутил головой.

Несколько минут мы сидели молча и совсем без движений, словно прислушивались к стуку колес и поскрипыванию вагона. Мне опять казалось, что всё, что сейчас происходит со мной нереально. Я не понимал, откуда такое ощущение. Возможно, оно и раньше было, но я не замечал или делал вид, что ничего не происходит.

И вот теперь сидя в вагоне рядом с проводницей, мне опять казалось, что все это из другого, параллельного мира. Ведь не может же быть, чтобы вот так совершенно случайно встретиться с дочерью того паренька, который отдал свою жизнь ради тебя, долбанного командира. Что это?! Больное воображение?! Сочетание мыслей, переживаний, воспоминаний, боли и стыда?!

— Я ведь давно умер, — проговорил я, разглядывая зачем-то свои руки, — ещё тогда там, в Афгане, вместе с её отцом, — я вяло кивнул на дверь, не думая, поняла ли проводница о ком идет речь. — И почти тридцать лет делал вид что жил. Ел, пил, спал, как будто любил женщин, что-то делал ненужное и бесполезное.... А настоящий я там, под Файзабадом, вместе с остальными ребятами. — Внутри опять невыносимо зажгло. — Хорошо, что все это скоро кончится, — добавил я обреченно и поднялся.

— Подожди, — проводница смотрела на меня снизу-вверх. Её взгляд был растерянным и просящим.

— Ну?

— А мне что делать? Знаешь я о чем?

— Знаю, — ответил я действительно, видя как и чем мучается женщина. — Прости его, если любишь. А нет — пошли на х…

Глава 5. ИВДЕЛЬ

— Сашка-а! Михалы-ыч! Команди-ир! — все, кто был на перроне, повернули головы в сторону невысокого в возрасте мужичка, бегущего вдоль состава и вовсю орущего.

«Вот-вот каким был, таким и остался прапорщик Киселев Юрий Иванович — суетливым, эмоциональным, пренебрегающим всяким условностям. Боже мой, а как постарел, потолстел, отрастил какую-то неопределенную бороденку! Это он — «Братан», один из самых надежных и близких друзей, боевой товарищ, однополчан и вообще лучший из лучших. Ну, зачем он орет?! Я же никуда не денусь…»

— Ух, черт! Ну, наконец-то! — выдохнул из себя Юрка и повис на моей шее.

— Слушай, — едва отдышавшись, заговорит он, — я как получил твою телеграмму…. Ты и вдруг к нам в Тмутаракань северную! Что-то случилось?!

— Ладно, ладно, потом, все потом, — говорю я, торопливо оглядываясь по сторонам, замечая, как люди, кто с недоумением, кто с интересом, а кто просто так с равнодушием поглядывают на двух мужиков, крепко сцепившихся друг в друга.

— Пошли, пошли. Там — он махнул куда-то — моя «Девочка». — Юрка все еще прерывисто дышал и держал меня за рукав, будто я мог сорваться и пуститься в обратный путь.

— Как же я рад, командир! — почти восстановив дыхание, проговорил он, счастливо улыбаясь. — Думал все, уже никогда больше своих не увижу. Ты вроде бы и рядом, что там пятьсот километров, и поезд каждый день ходит. Да не один. Можно и на «Приобье». А вот увидеться, обняться, вспомнить былое, до боли, до запаха, махнуть по сто пятьдесят…. Вот это я понимаю!

Ну, вот и моя «девочка». — «Девочкой» оказалась изрядно поношенная «Нива», неопределенного из-за обильной грязи цвета.

— Твоей «девочке» сто лет в обед. Мог бы, и помыть, — нарочито капризно ответил я и взялся за дверную ручку.

— Ага, ее хоть каждый час мой…

Однако, свое прозвище «девочка» машина оправдала с лихвой. Мягко взревев, она легко, резво и даже с каким-то задором понесла нас по городу с бесконечными ямами и канавами полными грязных луж, словно не замечая препятствий.

— Ух ты! — чтобы услужить другу воскликнул я.

— А то! — ответил Юрка и добавил газу, — я ее всю до винтика, до гаечки перебрал вот этими руками. Половину трансмиссии поменял. Знаешь, столько грибов, ягод, шишек на ней вывез из леса? — с добрый вагон наберется.

— И куда дел?

— Как куда? Продавали, дарили, сами ели… Ты ж, как я понимаю, за этим приехал? — счастливо сияя, ответил Юрка и еще шире расплылся в довольной улыбке.

— И за этим тоже, — проговорил я сдержано.

— Ну, а что главное?

— Ты лучше расскажи, какая у нас программа?

— А это зависит от цели твоего приезда. И, главное на сколько дней.

— Навсегда! — неожиданно для себя ответил.

— Навсегда ты конечно не останешься. Хотя было бы здорово! Мы с Тонькой только рады были бы. Она, представляешь с шести утра у плиты. Пирожков напекла с капустой целую гору.

— А-а, помнишь мои пристрастия?!

— Еще бы. И грибочки маринованные, одни шляпки, маленькие как армейские пуговицы. И малосольные огурчики к водочке…

— Ну, ты даешь!

— Это Тонька. Я как сказал ей, что ты приезжаешь, она места себе не находила. Все запасы перебрала.

— Спасибо Юра! Но, не стоило, честное слово.

Юрка вел машину умело и для таких раздолбанных дорог вполне аккуратно. Мы ныряли то в одну яму то в другую, разбрызгивая во все стороны грязь. Однако «девочка» лишь мягко покачивала своими боками.

— Я смотрю ты и подвеску поменял? — не выдержал я.

— А то. И подвеску, правда, не родную, а с иномарки. Мне на «разборке» один мужик посоветовал. Всего за четыре бутылки.

— Ну а как с работой? Или заслуженно отдыхаешь?

— Работаю, — чуть горделиво ответил Юрий, но тут же сник и добавил, — лечу рухлядь. Две вертушки Ми-8 по сто лет каждой, и один Ан-2. Вот и вся Ивдельская эскадрилья.

— И что летают еще?

— Летают. Я каждый раз в шоке, когда они от земли отрываются.

— То есть, новой техники нет?

— Для чего? Геологи почти все вымерли. Так по бизнесу еще кое-как, да пожарники.

Незаметно, за разговорами подъехали к высокому из-за почти метрового цоколя дому и уперлись в новые крашеные ворота.

— Ну, вот и приехали. — Юрий заглушил мотор, — помнишь дом-то, нет?

— Ворот не было, — устало отреагировал я, вылезая из машины и вытаскивая свой худенький рюкзак.

— Сашенька! Александр Михайлович! — из калитки выкатилась еще более упитанная, чем Юрий Иванович Антонина, его жена, — как же я рада видеть тебя!

Подбежав она, как и Юрий, давеча на вокзале повисла на моей шее, пытаясь при этом ещё и целовать.

— Как же мы тебя ждали! — она отпустила шею и, взяв под руку, словно на буксире потащила меня в дом.

Антонина действительно была рада гостю. Помахивая пухлыми руками, она продолжала громко и радостно говорить.

— Юрочка как сказал, что ты приезжаешь…, ой, Юрка, — тут же переключалась она на шагающего позади мужа, — ты холодец-то достал из погреба?

— Да достал, достал…

— Сашенька, я помню, ты грибную икру любишь. Так нет? И огурчики малосольные…

Я кивал, следуя за хозяевами, предвосхищая праздник живота.

— Так, вот тут мой руки. Сюда свой сидор бросай и за стол.

Огромный длинный стол в гостиной ломился от всевозможной еды. Несмотря на это, Юрий все подносил и подносил различные тарелки, салатницы, селедочницы, полные с горкой чего-то явно вкусного. Тоня и не могла готовить невкусно. Именно из-за искусства вкусно готовить Юрий и остановил свой выбор на Антонине.

— Вы что думали, что я весь взвод с собой привезу? — с улыбкой возмутился я.

— Надеялись, — серьёзно ответил Юрий, всматриваясь в стол, вспоминая, что он ещё не донес или не так поставил для дорогого гостя. Мало того Антонина торжественно внесла из кухни огромный пирог.

— Ну-ка, ну-ка, мальчики, куда поставить? — это относилось и к Юрию и, почему-то ко мне.

— Да куда, вроде уже некуда.

— Ещё чего! — Возмутилась хозяйка. — Пирог это главное. Капусточку порезала, как Саша любит — мелконько и чуть поджарила. Так что освобождайте место. Да, еще блинчики, фаршированные икрой и рыбой на подходе.

Я мысленно махнул рукой, дескать, делайте что хотите, желудок у меня всего один и аппетит весьма умеренный.

— Ну! — наконец Юрий поднял бокал с самодельной настойкой на местном «золотом корне», — за ребят, которые так и остались молодыми и светлыми! — Он встал. За ним поднялись и мы с Антониной.

Потом были тосты за гостя. За хозяев. Я не уставал хвалить хозяйку за угощения, которые действительно были отменными. Понемногу, по чуть-чуть, но попробовать пришлось всё. Я даже устал есть.

Зная, как ждут повод, чтобы поговорить о своих детях мои славные друзья я и спросил:

— А как ваш Андрей?

— Андрюшка?! — Юрий даже чуть привстал со своего места, — представь себе — второй пилот на Як-40 — Тюмень — Салехард.

— Да ты что?! Летчик! Обошёл отца!

— А что отец? У меня другая специальность — я авиамеханик. Но некоторая преемственность все-таки есть, — не без гордости за себя и сына ответил Юрий.

— Он что закончил? — подлил я масло в огонь.

— Бугурусланское.

— А, неплохое училище.

— Он и ростом о-го-го как вымахал! — вступила Антонина, — в деда. Дед у него, то есть мой-то отец как мать говорила, был высоким и крепким мужчиной.

— А Наташка? — я спросил об их дочери.

— Ждем внучку или внука! — ещё больше засияла Тоня. Дочь была вся в мать, и лицом, и телом, и манерами. Даже профессию выбрала мамину. Антонина обожала свою копию.

— Да, какая внучка, внука ждем, — уверенно проговорил Юрий, — это однозначно!

— А я бы хотела внучку, — Тоня взглянула на мужа с легкой укоризной продолжая рассказывать про дочь.

— Она еще на третьем курсе выскочила замуж. После окончания ВУЗа выбрала город Серов. Сейчас там учительницей русского языка и литературы работает. И вроде бы рядом и в то же время считай двести километров.

— Как же я рад за вас! — проговорил я совершенно искренне.

Юрий после армии не сразу женился. Всё никак не мог отойти от войны. И только когда ему перевалило за тридцать, нашёл, наконец, Антонину. Тоня тогда работала учительницей младших классов, и сейчас продолжает трудиться в сфере образования. Великолепная хозяйка, добрейшая и внимательная жена. Юрий буквально купался в любви и ласке своей очаровательной супруги.

— Ну, а у тебя-то как? — осторожно спросил Юрий и сразу же посерьёзнел, догадываясь, что я могу ответить.

— А, всё так же, — я попробовал отмахнуться.

— Что, по-прежнему один?! — проговорила Тоня и замерла в ожидании ответа.

— Да, привык уже.

— Нет, подожди, — Антонина аж подалась чуть вперед.

— Тонь, все хорошо! — перебил я её. — Даже очень! — Я внимательно посмотрел на Антонину, потом перевел взгляд на Юрия. — Вы что хотите меня пожалеть?!

— Сань, мы просто хотели…

— Юра, у всех своя жизнь, своя история, свой путь, в конце концов.

— Ну ладно, давайте пить чай, — с наигранной веселостью проговорила Тоня.

— Ты что с ума сошла?! — я выпучил глаза и схватился за живот. — Ты посмотри, что вы со мной сделали. Я ж лопну!

— Не лопнешь. Пока не откормлю тебя как вот этого борова, — она кивнула на мужа, — не отпущу обратно.

— Ну, тогда неси чай.

После чая мы с Юрием вышли во двор. День начал гаснуть. Появились комары. Запахло рекой.

— Даже воздух у вас вкусный, — я намекнул на обильное застолье.

— Да, Тонька на этот раз постаралась. Любит она готовить. Когда ребята с нами жили, было понятно, а сейчас наготовит и мне приходится напрягаться, — он демонстративно похлопал себя по выпирающему животу.

Глава 6. ОТКРОВЕНИЯ

— Слушай, Сань! — Юрий перевернул стул и сел на него верхом, — я ведь понимаю, что ты прикатил не случайно. Скажи, что стряслось?

— Стряслось Юра, стряслось, — я опустился на край топчана, который служил кроватью.

— Ну?

— Ты не торопи, это очень серьезно.

Небольшое окно «малухи», куда меня устроили на постой, светилось лиловым волшебством, отчего комнатка была наполнена загадочной атмосферой. Пора было включать свет, но ни Юрий, ни я не решались нарушить эту неземную таинственность.

— Даже не знаю с чего начать? — Мне действительно впервые было неудобно открывать душу и плакаться в жилетку хоть и давнему другу, и однополчанину, но все же по большому счету постороннему человеку. — Понимаешь, — чуть бодрее продолжил я, — оказывается, во мне уже давно заложена… «взрывчатка». Причём с часовым механизмом. И часики тикают. А время, которое выставлено на взрывателе — заканчивается. Вот так, Юра. Осталось где-то с месяц или меньше.

Тело Юрия, пока я говорил, вытягивалось, глаза округлялись, лицо приобретало паническое выражение. Он стал напоминать мне того молодого, неумелого Юрку, который замер в ожидании приказа «в атаку».

— Что за херня?! Командир?! — Юрка, вскочил и, обойдя разделяющий нас столик, приблизился ко мне вплотную лицом к лицу, глаза в глаза.

— Ты что?! Какая на хрен «взрывчатка», «взрыватель»?!… Что с тобой?! — гневно выговаривал Юрий тихим скрипучим голосом.

— Я сказал, ты услышал, — ответил я устало. Я действительно страшно устал. Бессонная дорожная ночь и переедание — организм просил отдыха.

— Ты..., — он поперхнулся и грязно выругался, — если действительно болен — вылечим!

— Не-ет Юрий, эту заразу не вылечить. Это здесь, — я постучал пальцем по своей голове, — процесс сильно запущен.

— Подожди, подожди, — Юрка забегал по малухе, заглядывая в темные углы точно что-то спешно отыскивая. — А кто поставил такой диагноз?

— Серьёзная клиника, Юра. К тому же не одна. Второе заключение как под копирку дало частное и очень авторитетное медицинское учреждение.

Юрий долго молчал, не решаясь поднять на меня глаза. Молчал и я. А что ещё надо было сказать.

— И что теперь? — почти шёпотом проговорил Юрий, замерев на ходу.

— Помощь твоя нужна, — я устало улыбнулся в быстро темнеющей комнатке. Окно едва светилось. От Юрки остался один силуэт.

— Нет-нет, не надо света, — я остановил Юрия, который потянулся к выключателю.

— Помощь, в чем?!

— Сейчас объясню, — я уселся поудобнее и сложив на груди руки начал.

— Понимаешь, ну или попробуй понять, — дело в том, что я хочу не умереть, а уйти.

— Не понял? — Юрий осторожно присел на стул.

— Ну вот, я так и думал.

— Нет, ну ты поясни.

— Я не хочу умереть так, как все умирают. Ну там в собственной постели или в ванной, где-то по дороге... Не хочу, чтобы меня видели и запомнили лежащим в гробу, мою могилку, не нужный никому памятник или крест, ну и так далее.

— Подожди, а что тут плохого? Это же традиция. Многовековая.

— Я сомневаюсь, что многовековая, но дело не в этом. Дело в том, что я хочу тихо и незаметно уйти. Будто пропавший без вести.

— Зачем тебе это?

— Скажи, Юра, когда ты в последний раз был на могилке своих отца и матери?

— А это-то зачем?

— Ты ответь.

— Ну наверно лет, — Юрий задумался на несколько секунд, — пять или семь. Да. семь лет назад. А что?

— А у деда, вернее дедов?

— Ну ты загнул.

— Ответь.

— Не знаю, когда-то в детстве помню мать водила, а дед по отцу, так тот еще во время Отечественной погиб. — Юрий встал и заходил в темноте. — Я не пойму, к чему ты клонишь.

— А про прадедов я уже не говорю.

— Сань, что с тобой? Что происходит?

— Тебе трудно меня понять, а мне трудно объяснить. Ну да ладно, главное то, что я хочу остаться в горах. Умереть именно здесь, и чтобы никто не видел и не знал где. Это моя смерть и касается только меня. Да, я, наверно, оставлю какую-то память о себе, но весьма и весьма короткую… Думаю через месяц обо мне мало кто вспомнит, а уж через год и подавно. И не надо. Мне как раз абсолютно до лампочки, что там обо мне и про меня будут судачить. Да и судачить-то будет некому. Ты понимаешь, Юра? Я и место выбрал. Надо только туда добраться с твоей помощью.

— Командир, ты сошёл с ума! — Юрий схватился за голову обеими руками.

— Может быть. Может быть. Только ты мне помоги добраться до Торе-Поре-Иза.

— Бред! Полный бред! — У Юрия прошло оцепенение, и он опять закружил в темноте, натыкаясь то на стол, то на стул, при этом грязно по-армейски ругаясь. — Не понимаю!.. Хоть убей не по-ни-маю! — по слогам проговорил он и закрыл собой окно.— Какая-то хрень! Все, что ты говоришь бред и глупость! Ну, болен, и что? Из любой ситуации есть выход. Надо бороться, искать. Зачем же лапки в гору. Ты же офицер. Боевой. У тебя столько наград! И вдруг в плен какой-то болезни. Нет, я с этим не соглашусь.

— На твоем месте я бы то же самое говорил.

— Сашка?! — Юрий почти кричал, — но ведь глупо куда-то уезжать якобы умирать. Куда?! В горы?! Зачем?!

Скрипнули на крыльце ступени. Потом пискнула дверь — Мальчики, что такое?! Почему без света сидите? Время-то знаете сколько? — Тоня пошарила рукой по стене и щелкнула выключателем. Оба «мальчика» зажмурились.

— Юрий, ты что гостя мурыжишь разговорами. Он устал. Завтра наговоритесь, — продолжала выговаривать хозяйка.

— Тонь, не мешай и выключи этот чёртов свет.

— Что значит — не мешай?! — возмутилась Антонина. — Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было. Пусть Саша отдыхает, — закончила она хоть и строго, но беззлобно и ушла.

Когда за Антониной закрылась дверь, Юрий выключил свет и продолжил возмущаться, уговаривать, сомневаться, высказывать всевозможные варианты по поводу лечения. Приводил примеры с подобными удачно завершившимися случаями.

Я молчал, слушая и не слыша друга. А что мне оставалось. Я действительно устал и хотел спать. А Юрий, тем не менее, продолжал что-то говорить.

-…Мы тебе орём, а ты бежишь, надеясь успеть… Помнишь?! — Юрий присел передо мной на четвереньки и заглядывал снизу-вверх. — Это уже после того как нас обстреляли «духи», когда тебя Генка Павлов закрыл собой!

Я словно очнулся. Вспомнил, и тут же в голову ворвался тонкий нарастающий свист падающей мины. До укрытия оставалось метров пять, когда сзади рвануло и отрубило слух. Я отлично помнил, как меня оторвало от земли, швырнуло на камни, и я потерял сознание.

— Ты тогда пролетел несколько метров. Мы думали все, пи…ец нашему командиру. И что?! Ни единого осколка! Каменной крошкой, правда, посекло, а вот осколков не было. Я тогда и подумал «в рубашке» родился наш командир! А как иначе? — Юрий продолжал сидеть на корточках и говорить.

— Конечно, помню! — сон, и усталость стали проходить.

— А когда тебя вывозили на «Урале» и снова нарвались на духов…, — Юрий встал и, обойдя стол сел на свое место. — И тогда ты один в живых остался, — тихо продолжил он. — Машина как решето, а на тебе ни царапины, лежал себе без памяти в кузове и в ус не дул…

Юрий надолго замолчал, разглаживая руками скатерть.

— Ты явно в рубашке родился Саня! И это не шутка.

— Ты к чему?

— А к тому командир, что и на этот раз тебе не может не повезти. Поэтому я и не верю в твои медицинские заключения.

— Нет, Юра, на этот раз все серьёзнее.

— А война не серьёзно?! — Юрий снова вскочил с места и заходил кругами,

— Просто тогда было моё время. Там было моё место. А здесь совсем другое. Другие законы. Я там был нужен. А здесь я не нужен. Не нужен ни-ко-му. — Я тоже встал, поскольку почувствовал, как внутри все напряглось, зазвенело, зажгло.

— Как это не нужен?!

— А так. Охранником быть?! Да ты знаешь, как это стыдно и позорно охранять этих наглых и ненасытных «клопов». Их бы под обстрел минут на пять, что б обос…лись по самые уши….Или скажешь, семье нужен?! — переключился я, чувствуя, что следующий вопрос Юрия будет именно об этом. — Нужен, как же. Раньше два раза в год открытки с поздравлениями — с Новым годом и Днем рождения. А нынче и того нет. Так сложилось. Что тут поделаешь.

— Ну, а внуки? — осторожно вставил Юрий.

— Внуки?! Агде они?! — я развел руками. — Внуки — это хорошо. Только чьи они теперь?

— Как чьи?

— Есть поговорка — мальчика родил — мужчину родил, девочку родил — нацию родил. Да, родил двух девок. Для кого? Они нарожали внуков и что? Где они все?! Далеко, Юра! Очень далеко. Одна в какой-то сра…й Австрии, другая в гов…й Эстонии. Вот и получается на кой хрен и для чего я их рожал, кормил, одевал?! Вот, мой милый дружище, и получается, что я ничего хорошего в этой жизни не сделал. Не сделал и никому не нужен.

— Нет, ну подожди…, — попытался возразить Юрий.

— Да, там, в Афгане я был нужен, — продолжил я, может, поэтому и выжил. Вот только того парнишку из Омска жаль до безумия, до отчаяния!

— Генка Павлов все сделал правильно, по уставу. Настоящий герой и вечная ему память, — тихо и пафосно проговорил Юрий.

— Да, он герой, а я дерьмо! Кстати с его дочерью в одном купе ехали.

— С какой-такой дочерью?! Ты, о чем?! — Юрий привстал со стула, — Насколько я помню, у нас во взводе женатиков было только двое. Авдеев из Уфы и Толик Малов из Перми. А Павлов был холостой.

— Во-первых, — проговорил я, и мне опять стало душно, — они не зарегистрированы были. А во-вторых, он даже не знал, вернее не успел узнать, что его девушка беременна.

— А как ты сам-то узнал, что это дочь нашего Генки?

— Да как, она сама и рассказала, что отец закрыл собой командира. И про фотографию, где мы на «броне» рассказала. И что из Омска. Даже ямочки на щеках как у отца. Так что…

— Не может быть!.. Он никогда не признавался, что у него девушка.

— Ну и что.

— А то, что последние слова его были какими, ты помнишь?

— Ещё бы!

— Ну вот. Была бы девушка, он бы и о ней обязательно упомянул.

— Да нет, Юра. Девушки, девушками, а мать есть мать.

— И потом, — продолжал рассуждать Юрий, — скажи мне кто из «афганцев» не фотографировался на БТРе всем взводом? И что, из Омска он был один? И ямочки на щеках? Нет, Саня сомневаюсь я, что вот так запросто можно встретиться….

— Юра это была она. Я все еще не могу отойти от той встречи. Так мерзко и пакостно я себя ещё не чувствовал. А девчушка — прелесть. Её муж здесь в Ивделе бизнесмен, деревом занимается. Дома из бруса делает и продаёт.

— Уж не Леха ли Поляков со своим братцем?

— Вот-вот, она говорила, что у них с братом целый комбинат.

— Узнаю. Обязательно узнаю.

— Узнаешь, узнаешь. — Я понял, что теперь долго не засну.

Мы долго сидели в лиловой темноте, не произнося ни слова. Наконец Юрий поднялся со стула и пересел ко мне на топчан. Я почувствовал его плечо и мне стало немного легче. Опять вспомнилась война, окоп, мы молодые, здоровые, плечом к плечу пережидаем минометный обстрел духов.

— Сань, а знаешь, как ты стал нашим ну, кумиром что ли? Я имею ввиду для всего взвода, — неожиданно проговорил Юрий.

Я был благодарен Юрке, что он перевел разговор на другую тему.

— Помнишь первый год службы, военный городок, спортплощадка, мы по пояс раздетые подтягиваемся на перекладине. И ты наш взводный молоденький, гладенький, франтоватый лейтенантик в зеркальных сапогах и фуражке?

— Ну.

— И Леха-Гвоздь, помнишь Леху Гвоздева из Саранска?

— Конечно, — отвечаю я.

— И Гвоздь, с подьё…й — а слабо, говорит, товарищ лейтенант пятнадцать раз подтянуться?

— Ну, а я?

— Да ты что, не помнишь?

— Ну так-что-дальше-то было?

— Что дальше, — немного обиделся Юрка. — Дальше ты немного постоял, а потом медленно снял с себя портупею, фуражку, расстегнул обшлага рукавов на гимнастерке и подошёл к снаряду.

— Ну? — опять произнес я.

— Опять «ну»! Выход силой в упор на перекладине сделал как в цирке — легко и красиво.

Ух ты? — съёрничал я.

— Да. А потом все так же легко махом вышел в стойку и давай крутить «солнышко». У нас челюсти отпали. Ты крутил, а мы становились маленькими и жалкими.

Я кивал головой, смутно припоминая первые дни, когда получил взвод.

— А марш-бросок на пять км помнишь? — продолжал Юрка, явно получая удовольствия от воспоминаний. — Никто из офицеров никогда со своими подразделениями не бегал, а ты побежал с нами. На финиш пришёл последним, и нес на себе аж пять автоматов. А как стрелял?! — Юрка говорил, словно меня и не было рядом. — Если бы не контузия ты бы сейчас как минимум «полканом» был. А? Что не так?

— Так, так. — ответил я вяло.

— Ты просто был рожден для Армии.

Мы снова надолго замолчали. Окно как ни странно продолжало загадочно светиться. Сказывался «полярный день», который своим «крылом» дотягивался и до этих широт. Может ещё и поэтому не хотелось спать.

— А знаешь, как я в Армию попал? — неожиданно даже для самого себя проговорил я.

— Интересно, — среагировал Юрий.

— Да, все он — «господин случай». — Я пересел на стул, на котором прежде сидел Юрий. — Так вот, когда я учился в классе шестом или седьмом девочки уже вовсю заглядывались на парней, оценивали их внешний вид — соответствие тогдашней моде, вольное поведение, кое кто даже целовался ну и так далее. Мне было обидно, что я ни у одной из них не вызывал даже малейшего внимания. Хотя в этом была и моя вина. Был замкнутым, молчаливым, сторонился шумных тусовок, как сейчас говорят, после уроков сразу бежал домой помогать родителям по хозяйству. Школьных друзей не было.

— Может свет включим? — прервал меня Юрий.

— Как хочешь, — отреагировал я и продолжил.

— Конечно мне нравились девочки, и я хотел взаимности, но что-то было не так со мной. — Я ухмыльнулся и через паузу продолжил: — Однажды я даже подрался из-за одной, которая мне особенно нравилась. Отличница, с косой до пояса, тихая, скромная. Но у меня был соперник и она видимо раздумывала. Короче говоря, случилось так, что мы с ним прямо в классе сцепились. Я был сильнее и легко победил.

— И?

— Так вот она предпочла побежденного. — Я улыбнулся темноте. — Помогла подняться ему с пола, отряхнула запачканный пылью пиджачок, брюки и с тех пор они не расставались.

— И что же дальше?

— А дальше мы с ним подружились и дружили до десятого класса. После школы я поступил в училище, а он ушёл в Армию. Служил в ГСВГ и… там погиб.

— Грустно.

— Да уж.

— Так что же все-таки тебя побудило стать военным? — Юрий вернул меня к теме о моём выборе Армии.

— Ну да я к этому и веду, — проговорил я, оставаясь в окружении далекого и трепетного прошлого. — Всего одна встреча, даже, я бы сказал один взгляд решил мою дальнейшую судьбу.

— Во как!

— Да, одна встреча. — Я, двенадцатилетний пацанёнок в рваных кедах с облупленным от солнечного избытка носом как будто снова оказался на железнодорожном вокзале и смотрел на то, что перевернуло всё мое представление о будущем. Смотрел на своего кумира, а видел себя в… будущем.

— Это был молоденький офицер с подругой — тоненькой, очень красивой девушкой. Она прижималась к военному всем телом преданно и со страстью заглядывая тому в глаза что-то непрерывно говорила. А он, крепко обнимая одной рукой, другой снимал с её щек слезины. И взгляд у него был растерянный и печальный. До сих пор вижу их сплетённые фигуры, золотые погоны, ремни портупеи, его сильные руки и их влюбленные лица.

Замерев я стоял и смотрел до тех пор, пока не объявили отправление поезда. Офицер запрыгнул на подножку вагона, а девушка всё бежала и бежала за поездом до края платформы. Потом плачущая долго стояла и смотрела вслед уходящему составу.

Вот тогда я твердо решил стать военным. После этого на девочек перестал обращать внимание, поскольку был убежден, что когда стану офицером… — Я замолчал и поднялся. — ну что будем спать?

— Подожди, успеем, — как-то задумчиво отреагировал Юрий. — Я вот все время думаю, что всё-таки как-то нечестно, несправедливо получается, — это я о твоей болезни.

— Поначалу, я тоже об этом думал. Думал, мучился, впадал в полуистерическое состояние, как приговоренный к «высшей мере». — Я снова сел на стул. — А потом пробежал по всей своей судьбе и понял, что вообще-то так и должно всё закончиться. Именно таким макаром.

— Ты, о чем?

— А о том, что в молодости, когда я ходил на стадион, мечтал стать мастером спорта, а дотянулся лишь до второго разряда. Хотел стать генералом, а дослужился лишь до капитана. Хотел большой и чистой любви, построить дом, нарожать детей, а остался один.

— И что с того? — не понял Юрий.

— А то что все к этому и шло. Видимо так «на роду написано». Мой век — пятьдесят два года и ни дня больше.

Было заметно как Юрий пытается сказать что-то значительное, ободряющее, но не находит слов. Мы еще долго молчали, пока я не напомнил, что уже действительно пора спать.

Глава 7. НА АЭРОДРОМЕ

На следующий день мы оба отправились в аэропорт или точнее сказать на местный аэродром. Жалкий вид выцветшего одинокого деревянного здания с блеклой вывеской навевал уныние и сомнения, что здесь вообще когда-то взлетали и садились самолеты. Однако «кукурузник» АН-2 с брезентовым «намордником» на моторной части и два Ми-8 с печально поникшими винтами говорили, что, дескать, и здесь ещё теплится мечта о небе.

На скрипучем крыльце нас встретил сторож и доложил Юрию Ивановичу, что вверенное воздушное хозяйство под его бдительным оком и никаких происшествий.

— О, ты здесь в авторитете? — сыронизировал я через плечо.

— Представь четыре должности в одном лице, — серьёзно ответил Юрий.

— Это как?

— А так. Я и авиамеханик, и диспетчер, и руководитель полётов, ну и директор.

— Ух ты! И такой скромный.

Мы прошли в диспетчерскую. Несмотря на столь запущенный вид здания аэродрома в хозяйстве самого Юрия Ивановича был не образцовый, но все же порядок. В журнале заявок ближайший вылет значился на вторник, то есть через три дня. Причём вылет Ан-2 в поселок Саран-Пауль. Остальные вылеты планировались на конец месяца, что никак не устраивало меня.

— Ну, давай посмотрим. — Юрий подвел меня к огромной карте, на которой были отмечены все маршруты, местной авиации. — Вот смотри — мы здесь, а Саран-Пауль — вот где, — он показывал авторучкой предстоящий маршрут. — А теперь покажи, куда тебе надо. — Юрий смотрел на меня, и я видел, как он едва сдерживается, чтобы вновь не пуститься отговаривать от моего безумного, с его точки зрения решения.

— Юр, да уймись ты, в конце концов. Ты же знаешь, если я решил, это железно. Не бычься, а помоги собраться и добраться. А куда мне надо — вот, — я ткнул пальцем. — Это гора Торе Поре Из.

— Ну, это понятно, — с легким раздражением среагировал друг. — А точнее?

— А точнее это вот сюда, немного севернее. Место называется «Волчья грива».

Я заметил, как Юрий сначала вздрогнул, а потом медленно повернулся ко мне. В его глазах было и крайнее удивление, и даже что-то похожее на испуг.

— «Волчья грива», говоришь?

— Если память не изменяет, то звучит примерно, как — Нэ-Салыуй-Нёр, или «гора волчица».

— И кто тебе посоветовал именно это место? — Юрий смотрел на меня во все глаза.

— В нашем городском турклубе. Сказали, что это самое малопосещаемое место на Северном Урале. По статистике полтора человека за год.

Юрий прошел к своему столу, сел в потертое кресло и, поставив локти на стол, обхватил голову руками.

— Что такое, Юр?!

— А другое место тебя не устроит? Почему именно Волчья грива?

— Не понял? — я подсел к другу в крайнем недоумении.

— Десять лет назад, — через длительную паузу начал Юрий Иванович, — там погибла целая бригада бурильщиков. Все семь человек.

— Ну и каким боком это относится ко мне?

— Да никаким! Погибли они самым странным и загадочным образом.

— И что?

— Я к тому, что ты, конечно, можешь пойти куда угодно и построить свой «саркофаг» или что ты там задумал, только у местных охотников Волчья грива считается самым гиблым местом.

— Ну да?

Юрий с озабоченным видом встал из-за стола, подошёл к карте, долго смотрел на неё, потом вернулся на место. Я наблюдал за ним, и ждал объяснений.

— За эти последние десять лет, — наконец продолжил Юрий, — я не слышал, чтобы кто-то из геологов, туристов или охотников упоминал про гриву, и вообще, про тот район.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Представляешь, никто не будет мне мешать.

— Не смешно, Сань. Совсем не смешно. Я подробностей не знаю, но то, что тогда там произошло…

— Хорошо, рассказывай, — благосклонно разрешил я, видя, как моему другу очень хочется меня напугать.

— Подробностей я не знаю. У меня информации как у всех.

— Ну вот, а я приготовился тебя слушать, — разочарованно ответил я.

— Самое загадочное в трагедии с буровиками то, что их так и не нашли.

— Не понял?

— Что непонятно? Их убили, вернее, сожгли в вагончике, а трупы исчезли.

— Юр, ты слышишь себя?

— Сначала их обнаружили убитыми, вернее полусгоревшими. А когда через неделю приехали их забирать — они исчезли.

— Что, ушли своим ходом?!

— Их целый год искали. И с воздуха, и с собаками, подключали местных охотников…. Семь человек как сквозь землю…

— А может как раз сквозь землю?..

— Не ёрничай, Саня, — с упреком оборвал меня Юрий. Он встал, подошел к окну и надолго замолчал, глядя куда-то лет на десять назад.

Однако я и не думал иронизировать по поводу гибели целой бригады буровиков.

— Юр, — я вырвал его из воспоминаний, — а кто знает более подробно об этом случае? — Мне на самом деле стало интересно, как это могли исчезнуть тела целых семи человек?! Как такое могло произойти и почему поиски ничего не дали?!

Юрий долго молчал, продолжая что-то высматривать в сплошной стене вековых кедров, что выстроились по другую сторону взлетной полосы.

— Сейчас мало кто остался…, — Юрий развернулся и продолжил, — хотя, мой сосед через улицу — Вадим Семенович Сорокин участвовал в этой акции, но есть одно «но».

— И какое?

— Он спился. Стал «бичом».

— Хочешь сказать, он пропил память?

— Вполне возможно. Но столь же возможно, что он кое-что помнит.

— И как он связан с этой драмой?

— О, к этой трагедии он имеет самое непосредственное отношение. Он формировал ту саму бригаду и оснащал буровую. Сорокин тогда был то ли мастером, то ли инженером по снабжению в геологоразведке. Вот тогда-то у него и поехала крыша и он запил. Запил, и запил основательно. Хотя раньше алкоголь в рот не брал. Уволился. Стал продавать вещи. Жена ушла.

— А сколько ему?

— Думаю лет шестьдесят с лишним.

— Ну и где он сейчас?

— Летом, до холодов дома. Я ж говорю на соседней улице. Ну а зимой с корешами в теплотрассах живут.

— Ну, так чего ждать? Поехали, поговорим с этим бывшим снабженцем.

— Тебе действительно интересно?

— Без-з-умно! — я попробовал спародировать Фаину Раневскую

— Ладно. — Юрий смерил меня уничижительным взглядом, закрыл в сейф «Журнал полетов» и направился к выходу. — Поехали.

Однако визит к спившемуся соседу мы отложили до утра, сославшись на то, что искомого бича мы навряд ли застанем дома, а искать его там где днем обитают бывшие интеллигентные люди, не очень-то хотелось.

СОРОКИН

С самого утра, прихватив бутылку водки и пару свежих огурцов, мы отправились на соседнюю улицу.

Дом, на который указал Юрий, как мне показалось, совершенно не соответствовал образу жизни его хозяина — алкоголика с десятилетним стажем. На высоком цоколе, под железной крышей, стены, оббитые «вагонкой», дом заметно выделялся среди соседних подобных построек. Ворота, калитка и оконные наличники были резные и довольно удачно окрашены, что придавало дому даже некоторую нарядность.

Однако зайдя внутрь приятное впечатление от дома резко поменялось на противоположное. Едва отворив дверь — в нос буквально наотмашь ударил густой запах «помойки», общественного туалета и мышиной вольности. Повсюду — простор и пустота. Ни мебели, ни дверей, ни занавесок на окнах. Даже потрескавшаяся печь, годами не топленная стояла словно случайно зашедшая. Зато мусора, разбросанного по всему полу, было более чем достаточно. Одиноко, словно в сельской больнице стояла кровать, заваленная какими-то тряпками, рядом табурет сомнительной устойчивости и стол, на котором стоял чайник и мутный стакан.

— Привет, Семёныч! — поздоровался Юрий и присел на подоконник. Я прислонился к дверному косяку, поскольку не решился пройти дальше.

Гора тряпья шевельнулась раз, другой и снова замерла.

— Как насчет опохмелиться? — добавил Юрий, извлекая из кармана бутылку.

Тряпьё активнее зашевелилось, и откуда-то с краю вылезла голова «болотного лешего» — заросшая, всклокоченная, с испуганными едва заметными глазами-щелочками. Она оглядела Юрия, потом меня и снова Юрия, вернее то, что он держал в руках.

— А, Юрий Иваныч, ты! — прохрипела голова, не сводя глаз-щелочек с бутылки. — А в связи с чем?

— Да дело к тебе есть.

— Не-а, Иваныч, дом продавать я не буду, — проговорила голова и повернулась в мою сторону, приняв меня за возможного покупателя.

— Да не нужен нам твой дом. Вылазь, — Юрий встал, свернул с бутылки колпачок и шумно набулькал в мутный стакан грамм сто, — лечись, Семеныч, разговор есть.

Семеныч не стал себя долго упрашивать. Стряхнул с себя тряпичную гору и робко протянул руку к стакану.

— Заметь, — глядя на Юрия проговорил он, — я тебя не просил, ты сам предложил.

— Пей, пей, — равнодушно ответил Юрий и снова закрутил колпачок на бутылке.

Вадим Семенович пил долго маленькими глотками, морщась как от горького лекарства. Допил, поставил стакан и тут же схватил чайник и припал к его носику, запивая, как это делают законченные алкоголики. Поставив чайник, хозяин дома уселся удобнее. Его глаза расширились и в них заблестела жизнь.

— Так что вас привело?

— Вот, Александр Михайлович, — Юрий показал на меня рукой, — писатель из Екатеринбурга, интересуется трагедией на буровой десятилетней давности.

— А-а, вот вы, о чем, — удовлетворенно вздохнул хозяин дома и окончательно расслабился. — А что конкретно?

— А все, — вступил я в переговорный процесс. — И в первую очередь кто были эти буровики? А потом всё что вы помните?

— Ну, вспомнить будет непросто, — Сорокин красноречиво посмотрел на бутылку в руках Юрия, — столько времени прошло.

— Не крути Семёныч, получишь, когда расскажешь. — И Юрий поставил бутылку на подоконник.

— Ладненько. — Сорокин снова завозился, сложил по-восточному ноги и, взглянув на серый от пыли и копоти потолок начал своё повествование. — В геологоразведке я работал по линии снабжения, кроме того помогал формировать бригады ну и обслуживал буровые. Когда-то давно я окончил геологический техникум, распределился в Северо-уральскую геологоразведку. А здесь, в Ивделе я специализировался от региональных исследований до параметрического бурения и мониторинга состояния недр.

— Давайте по теме, — осторожно предложил я, боясь, что придётся выслушать всю биографию хозяина дома. Тот пожал плечами и продолжил.

— Сразу скажу, что на буровую в район Волчьей гривы охотников было мало, вернее не было совсем. Кто-кто, а геологи знают, что это за место. Ну и молва, разумеется, дошла и до рабочих.

— А что за молва, — перебил я его.

— Ну как же, это место с позапрошлого века считается гиблым. Все экспедиции, которые проходили через гриву обязательно оставляли там своих людей. Кто-то терялся, кто-то непонятно отчего умирал, а кто-то лишался разума. Да, были и такие. История уральских экспедиций полна подобных случаев. Так вот, — продолжил Сорокин, — отчасти по этой причине и была сформирована та бригада из совершенно случайных людей. Я это и следователям говорил. В основном это были ребята из, так сказать, бывшего контингента, которые отсидели своё, освободились и осели у нас в Ивделе. Они должны были дойти до нужного горизонта, я имею ввиду пробурить скважину на определённую глубину, и после этого подготовить буровую к консервации. После чего, по установленному графику я бы их забрал обратно. Однако борт не вылетел из-за непогоды. Октябрь и ноябрь были аномально малоснежными, а вот в середине декабря снегопады буквально обрушились на Северный Урал. Целую неделю страшно мело. Снега две месячных нормы выпало. Так редко бывает. — Сорокин неожиданно буквально зашёлся в нехорошем кашле. Внутри него булькало, клокотало, хрипело, пытаясь вырваться наружу. Он торопливо полез в глубины своего тряпья, вытащил мятую пачку папирос и суетливо закурил. Как ни странно, после первой же затяжки кашель прекратился. Он сделал ещё несколько глубоких затяжек и продолжил. — Так вот я и говорю, снег с метелью тогда продолжался целую неделю. Когда мы все же смогли вылететь думали, что ребята при встрече нас всех порвут. И продукты у них должны были закончиться и терпение.

Заходя на посадку, летчики предупредили, что на буровой что-то не так. А когда сели и снежная пыль улеглась вот тут-то мы и…

— И что увидели? — опять не выдержал я.

— Вагончик. Увидели черный как огромная головёшка вагончик. Искорёженные металлические стены, решётка на окне и дверь, подпертая куском швеллера. Все остальное хозяйство было в снегу и нас не особо интересовало.

Когда мы откопали дверь, убрали швеллер и заглянули внутрь у меня, честно признаюсь, шапка на голове встала. Такой жути я никогда раньше…

— Вы узнали их? — снова проговорил я, представляя себе картину.

— Ну а как же. Сразу у дверей в какой-то вывернутой позе лежал Толик Руденко. Весь черный, рот открыт, будто орет, вместо глаз, пардон, красные дыры…. До сих пор… у меня перед глазами. Как тут не запьёшь?!

— А как вы Толика опознали, если он был обезображен.

— Почему не опознать, если у него все зубы были железными и двойной лоб. Он рассказывал, что его ещё в детстве…

— То есть вы всех опознали?

— Нет, не всех. Только троих, что были ближе к входу, остальные четверо лежали дальше, похожие на черные бесформенные головешки, застывшие в каких-то странных позах.

— А там точно было семь тел?

— Ну а как же, хотя дальше, в глубине вагончика, было все черно, тел оказалось ровно семь. Я даже потом следователям рисовал схемы, где они находились и в каких позах.

— И что вы делали дальше?

— А ничего. Закрыли дверь и побрели к вертолёту. Через два дня, когда на аэродром прибыла бригада следователей из области, погода опять испортилась и вылет не состоялся. И опять мело с неделю. — Семёнович потянулся к чайнику. Отпил несколько глотков и продолжил. — Когда синоптики дали «добро», — вылетели. Вагончик ещё больше занесло. И, что интересно — откопали дверь, и снова швеллер. Помню, что в прошлый раз я его отшвырнул метра на два-три в сторону, а в этот раз он снова подпирал дверь. Вот это меня удивило.

— Интересно.

— Да! Но особенно интересным оказалось то, что в вагончике не оказалось тел… Для меня это было шоком. Я не мог поверить. Перерыли всё внутри, измазались как трубочисты, но никаких посторонних следов.

— Но что-то должно было быть странным или необычным?! — снова не выдержал я.

— Не-а! Ну если только много было пустых бутылок и канистр из-под браги. Это и следаки отметили. Хотя для нас это обычная картина.

— А где ещё искали?

— Обшарили всю буровую и вокруг неё. Но ничего... Всё замело.

— И что дальше?

— А что дальше. Меня потом чуть не каждый день допрашивали. Я, что видел, то и говорил. Менты облетели все поселки вокруг, а ближайший в ста километрах Вызывали охотников. Делали запросы по месту жительства каждого из членов бригады. Только все в пустую. — Сорокин снова приложился к чайнику.

— А как вагончик мог сгореть? Он же, насколько я понимаю, металлический?

— Весной, когда снег сошёл, меня уже не привлекали, но я узнал, как именно он сгорел.

— Ну и?..

— Рядом с вагончиком случайно или нет, стояли бочки с солярой. А это двести литров в каждой. Кто-то открыл бочки и опрокинул их так, чтобы солярка полилась аккурат под вагончик. Снега под ним не было, она и разлилась. Оставалось поднести спичку. А внутри, кроме утеплителя, все горючее.

— Понятно. Ну а ваша версия? Вы-то сами, что думаете по этому поводу — спросил я, чтобы как-то завершить визит.

— А что я, меня никто не спрашивал, я особенно и не думал. Вернее, думал, конечно, но кого могло интересовать моё мнение.

— Ну и о чём вы думали?

— О Волчьей гриве. Я же с неё начал. С гривы. Люди и раньше там пропадали…

— Но при чём здесь сама грива?! — Я оторвался от дверного косяка прошёл дальше в комнату, похрустывая мусором.

— Как при чём? — Семёнович аж выгнулся. — Тектоника гривы сама по себе интересная, но главное в ней то, что она имеет ещё и поперечный разлом. Весь её массив лопнул почти посередине, словно на неё наступил некий… космический гигант. Трещина пошла не снизу-вверх, а как раз наоборот сверху вниз.

— Поясните.

— Ну-у если, к примеру, взять кирпич, поставить его на опоры и сверху ударить молотком или чем-нибудь ещё посередине...

— Ну ладно, пусть будет так. — Я не стал уточнять, очень мутное объяснение.

— Так вот, — продолжил Сорокин, видя, что его продолжают слушать. — В одном из экспедиционных отчетов прошлых лет как раз и упоминается, что пещеры на восточном и западном склонах Волчьей гривы оказались тектонического происхождения то есть в связи с разломом массива, с каждым высотным ярусом полости её имеют тенденцию к расхождению, а не к сужению.

— А можно проще?

— Ну, как вам сказать, пещеры — это вовсе и не пещеры в классическом виде. На самом деле это трещина поперек гривы, которая с веками обвалилась, завалилась, заросла, оставив нам несколько входов которые мы и принимаем за пещеры. Так вот чем ниже мы опускаемся в эти пещеры, тем она становится все шире, все просторнее.

— И что из этого следует?

— Вы понимаете, это как медленно заживающая рана на теле, которая вызывает повышенную температуру, зуд, беспокойство ну и так далее. А в данном случае я считаю, что-то вроде, — Сорокин остановился, опять уставился в потолок, потом продолжил. — Вы когда-нибудь слышали про «энергетические котлы», «аномальные зоны» Урала?

— Ну и что? — с небольшим раздражением отреагировал я.

— Так вот эта аномальность особенно сказывается на людях и животных. Туда даже местные манси не заходят.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Юрий, когда мы покинули дом бывшего интеллигентного человека — Сорокина Вадима Семёновича.

— Странно, что до сих пор не нашли ни погибших, ни исполнителя.

— Ты думаешь, что там были ещё люди?

— Ну не сами же они себя закрыли, опрокинули бочки с соляркой и подожгли! Искать надо было лучше.

Хотя, — я даже остановился от неожиданно пришедшей мысли. — хотя почему бы и нет?

— Командир, не понял? — Юрий тоже остановился и уставился на меня.

— Юра, возможно, что кто-то из них навел тень на плетень…, — всё так же задумчиво продолжил я, взяв друга под руку, и мы пошли дальше. — Скажи мне, что увидел твой Сорокин, когда впервые открыл дверь вагончика? Правильно, только то, что было прямо у двери. И увидел он троих и, что очень важно, опознал их. А дальше в глубине вагончика, в черной копоти лежали ещё четверо, но он не смог их опознать. Боялся, причём совершенно естественно боялся обезображенных трупов, и не решился пройти дальше в вагончик, чтобы не наследить до прихода следователей. Пардон — прилёта оных.

— Ну и о чём это говорит?

— А о том, что среди тех четверых, которые лежали дальше в вагончике, могла быть «кукла». Да, мой друг — кукла. Или две. Что тоже не следовало бы исключать.

— Ну и?..

— Что «ну и»?

— И кто это мог устроить?

— Кто угодно. Кто-то что-то не поделил с остальными. Была пьянка. Этот кто-то вышел наружу, подпёр швеллером дверь, и подпалил своих корешей, с использованием двух бочек солярки. Делов-то.

— Я что-то об этом и не подумал. Может сообщить…

— Я убежден, что следователи эту версию одну из первых имели ввиду. И первым делом проверили их личные дела, круг родных и знакомых.

— Ты думаешь?

— Убежден.

— А если все же….

— Нет, Юра, это просто и очевидно. А вот почему его или их до сих пор не нашли — вот это интересно. Думаю, он или они, из тайги так и не вышли.

— Получается, мы зря к Сорокину сходили?

— Почему зря. Во-первых, мы его «вылечили» на сегодня.

— Нет, я серьёзно.

— А если серьёзно, то мне понравились мысли Сорокина о самой Волчьей гриве.

— И что?

— А то, что косточки всех семерых бывших бурильщиков, вполне вероятно, искать надо именно там.

— Ну, ты даёшь, командир! — Юрий снова остановился.

— Ничего и никому я «не даю». Раскинь мозгами. Если, конечно, твой Сорокин не «гонит пургу», как говорят в этих местах.

— А чего ему врать?

— Тогда все срастается. И главное мне тоже туда надо, на эту таинственную гриву.

Едва я это сказал, как меня словно кто толкнул в бок. И если не Юрий, то я вполне мог бы упасть.

— Ты что?! — Юрий с испугом смотрел на меня, крепко держа за плечи. — Тебе плохо?

— Подожди, голова закружилась. Сейчас пройдёт.

— И часто так?

— Надо переждать и все будет нормально.

— Давай посидим. — Юрий кивнул на скамейку у небольшого домика. Мы присели.

— А если с тобой что-то подобное случится там в горах?

— Юр, о чем ты? У меня же дорога в один конец.

— Ах, да, я и забыл.

Мы просидели ещё какое-то время, после чего Юрий задал ещё один вопрос.

— Сань, я все же не пойму, зачем они делали эту, как ты говоришь, куклу? А если бы её сразу обнаружили? Тогда все бы и раскрылось?

— Верно, — поддержал я друга. — Но тот, кто это сделал, в уголовных делах явно силен. Он знал, что сначала прилетят далеко не следователи. Прилетят, испугаются, увидев страшное и конечно подсчитают с порога, сколько тел. А их должно быть ровно семь. Для этого нужно было сделать «куклу» или «куклы» и положить их подальше. А когда вертолет улетел, оставшиеся трупы быстро спрятали. Выиграли время. Зачистили место преступления. И поставили в тупик следствие. А непогода помогла.

— И куда же они дели трупы?

— А Сорокин и подсказал — Волчья грива — пещеры, которых даже геологи боятся.

— Ну и голова у тебя Саня!

— Причем тут моя голова? Это банальная логика.

— А ведь действительно всё логично, — Юрий не скрывал своего восхищения моим домыслам.

Глава 8. НА МЕСТЕ

Во вторник, за два часа до вылета, мы были на аэродроме. Юрий сам долго осматривал старенький Ан-2. Сам подогнал заправочный «Урал» и возился со шлангами. Потом вместе с летчиками запускали двигатель, пошевелили подкрылками, хвостом.

— Ну что, будем прощаться? — дрогнувшим голосом, подходя ко мне, проговорил Юрий, вытирая руки ветошью. — Знаешь Сань, не верю, что с тобой может что-то случиться, не верю и все тут. Хоть убей.

— Судьбу Юр не обманешь. К кому-то «худая с косой» приходит в двадцать лет, к кому-то в восемьдесят. Но приходит ко всем без исключения. Сейчас мое время.

Перед поездкой я как раз прочитал про «худую с косой». Классно кто-то сказал:

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

"Смерть придет, у нее

будут твои глаза".

— Это у Бродского. — тут же среагировал Юрий.

— Что? — не понял я.

— Бродский. Поэт Бродский это сказал.

— Может быть. Может быть. Да, кстати, — я быстро снял с руки часы и протянул Юрию, — вот, это тебе на память.

— Да ты что, это ж командирские, подарочные!

— Вот, я и дарю их тебе.

— Ну, спасибо командир. Я из без подарка тебя помнить тебя буду до своей смерти. — Юрий растрогался, и мы с минуту молчали.

— Сань, — после паузы проговорил Юрий, — неужели ты нисколько не сомневаешься в правильности своего решения, — он кивнул в сторону гор, робко выглядывающих из-за вершин деревьев.

— Устал я Юра. Устал сомневаться. Да и приступы участились. А ещё боль, будь она неладна. Ну, ничего, скоро все закончится.

— Ладно, пошли, — Юрий отложил ветошь и повел меня к самолету.

— Кстати! — Юрий даже остановился, — я узнал про твою попутчицу.

— Да ну?! Когда успел?

— Когда ты спал, командир.

— Ну и?..

— Вот тебе и «ну и». Я ж говорил, что обыкновенное совпадение. И фамилия её отца другая, и годы службы у нас разные. Да с Омска, и подвиг…

— Ну и что это меняет, Юра?!

— Я понимаю… Ладно, пойдем, через пять минут вылет. — Дальше, к самолёту мы шли молча, каждый думая о своём.

— Ребята должны тебя высадить на нашем запасном или аварийном аэродроме, — пояснил Юрий, — Там есть небольшая избушка. Ты её легко отыщешь. В ней можно переночевать, чтобы уже с утра в путь. Дорогу мы с тобой детально обсудили, так что два-три дня и ты на месте.

— Да, помню. Спасибо тебе! Тоне кланяйся.

— Она уверена, что ты летишь в Саран Пауль — тише проговорил Юрий, и мы обнялись. — Ну что тебе пожелать на прощание?

— Как что? «если смерти, то мгновенной…».

— Тогда — ран тебе, командир небольших!

— Хорошо, я этой «худой с косой» так и скажу.

Ан-2 не Ми-8, тем не менее, у меня было чувство, что я снова лечу на боевое задание. Рев мотора, вибрация, внизу земля, а вокруг шпангоуты, круглые иллюминаторы, десантные скамейки, точно такие же, как и в вертолете, запах авиационного керосина, то есть реальное ощущение скорого куража со стрельбой, взрывами, смертельной опасностью и… счастливым концом.

Когда самолет завалился на вираж, я понял, что «приехали». Удар шасси о кочкастую землю, жуткая тряска, небольшой пробег и крутой разворот.

— Ну, вот и все охотничек, с прибытием, — перекрикивая вой мотора, констатировал второй пилот, открывая овальную дверь и устанавливая короткую лесенку.

— А-а, спасибо! — промямлил я и ринулся к выходу. Едва я оказался на земле, как за мной мягко захлопнулась дверь, мотор взревел, и машина покатила на взлёт.

— Действительно всё, — повторил я слова пилота. Теперь действительно все. Я прекрасно понимал, что час полета перенёс меня в такую глушь уральского севера, из которой выбраться почти немыслимо. Мне, по крайней мере. Да я и не думал выбираться, наоборот — прибыл сюда, чтобы остаться.

Я огляделся. Сверху, с высоты птичьего полета тайга выглядела очень мило и напоминала роскошный ворсистый ковер с «дефектами» в виде русел рек, озёр и скалистых вершинок многочисленных сопок. Я любовался движущейся панорамой, зачарованно обегая её взглядом до самого горизонта.

Но вот я на земле. «Ковер» остался там, на высоте птичьего полёта. А здесь все обычно. Небольшая вытянутая вдоль застывшей речушки поляна откровенно соблазняла своим уютом и тишиной. В другое время я бы без сомнений остановился, разбил бивуак, достал удочки, захлебнулся бы ароматом ухи, наколотил шишек с ближайшего кедра, наломал грибов и со всей отрешённостью отдался бы природе. Да, так бы и было в другое время. А на этот раз я лишь с сожалением обежал взглядом удивительный таёжный уголок и забросив на спину рюкзак обречённо побрел в обратную от речушки сторону, как и предусматривал мой маршрут — на запад.

Про рекомендованную Юрием избушку, спрятавшуюся где-то здесь в ближайшем лесочке и отдыхе перед дорогой я даже и не вспомнил, рассчитывая, пройти за остаток дня километров пять или как получится.

Погода благоприятствовала. Редкие комары особо не досаждали. Первые сотни метров дались даже очень легко, пока не спустился к болотине, где и комаров оказалось больше, и ноги промочил, и пыл слегка поубавился. Ближе к вечеру, когда выбрался на небольшую возвышенность, стал подыскивать место для ночлега.

Таёжником я бы себя не назвал, хотя любил и понимал лес. Любил горы, наши Уральские, которые исходил еще в юности до поступления в училище. Не боялся ночевать в одиночку и зимой и летом. Но это было очень давно. Отвык. Потяжелел, растерял навыки. Тем не менее, разводил очаг и собирал шалашик почти на «автомате». То есть руки сохранили память и делали все сами.

Первая ночь в лесу захватила меня забытой таинственностью. Черный, плоский силуэт деревьев, забрызганное звездами небо, волшебный танец огня, затаившаяся обманчивая тишина и разгулявшееся воображение навили на меня такую жгучую тоску, что я не сразу почувствовал, как по щекам бегут слёзы.

— Ну вот и один! — Проглотив колючий ком и оглядывая обступившую нас с костром темноту, проговорил я вслух. Проговорил и удивился собственному голосу, который прозвучал как-то нелепо и странно в этом полном одиночестве.

«Ближайшее жильё в сотне километров. Теперь никто кроме Юрки, не знает где я и что со мной. А через день-два и он не сможет меня найти в этой таёжной глуши», — продолжал я рассуждать.

Не было ни страха, ни сожаления, ни чувства вины перед теми, кто остался там, в мире людей и суеты. Не чувствовал, потому что принял, как мне казалось, продуманное, осмысленное решение. Хотя если быть предельно откровенным, то все же было некое непонятное и загадочное чувство, что тебя как будто кто-то настойчиво все время ведет за руку. Причем, именно настойчиво и нежно. Может так и уводят туда, откуда не возвращаются…?

«Одно непонятно, — почему это происходит со мной?! Почему уходить надо в пятьдесят два?! Когда мог бы ещё пожить! Нет, понятно, когда жить невмоготу, как у стариков, которые мечтают избавиться от постоянных болей! А тут ещё вроде и сил немерено, и мало кому мешал, ни вреда, правда и ни пользы не принёс, тем не менее — почему?!».

Нодья, которую я устроил по всем правилам, разгорелась и теперь ровный, спокойный огонь жил своей жизнью рассчитывая не умирать до утра.

Я лег на спину и стал смотреть на звезды. Меня всегда поражала и пугала космическая бесконечность. «Ну действительно, что же там дальше? возможно каждый человек рано или поздно задавал себе этот безответный вопрос. Действительно, как понять бесконечность, если на Земле всё конечно, всё можно посчитать, замерить, определить. И вдруг такое неземное понятие как бесконечность, ведь где-то должен же быть конец этой бесконечности, говорит нам мозг, должен, как бы не парадоксально это звучало. И от этих мыслей в голове что-то замыкается, опасно «искрится» и начинает дымиться. Почему? Потому что появляется следующий вопрос — ну а за ним, за этим концом, что дальше?!»

От таких размышлений мне снова стало грустно, уныло и печально. Ну ещё бы, сколько миллионов лет существует человек? Люди рождаются, живут и умирают. Умирают все. И что значит жизнь одного взятого человека в масштабах бесконечности? Мгновение?! Даже не мгновение, а нечто невидимое под самым большим микроскопом?! Стало быть, опять-таки в рамках бесконечности жизнь человека ничто! Хотя какие рамки могут быть у бесконечности? Это и странно, и страшно! Жил себе человек, рос, учился, развивался, радовался и бац…

Прожив пятьдесят два года, я ухожу в бесконечность из которой появился. И весь мой опыт, моя физика, мои телодвижения выходит просто возня. Получается, что и жил напрасно. И люди вокруг, которые окружали тебя тоже рано или поздно умрут и дети, и внуки и правнуки и так далее до бесконечности или до распада на атомы.

Все это лезло и лезло в голову и не давало спать, пока я не закатился под бочок своего шалашика и утомившись все же уснул.

Глава 9. ВОЛЧЬЯ ГРИВА

Ближе к вечеру третьего дня я, наконец, вышел к сопке, которая оказалась завершением длинного отрога, начало которого и была сама Волчья грива. Отрог тянулся километров на десять. Сам водораздел щетинился «кривозубьем» — скальными останцами, идти через которые — терять время и тратить силы. По совету Юрия, лучше было перевалить через отрог на его северо-западный склон и спуститься к реке, чтобы, пройдя с километр, выйти на её левый приток — крупный ручей, который должен был привести к самой гриве.

Вдохновленный тем, что моё путешествие наконец-то подходит к концу, я решил пораньше лечь спать, тем более, что и вторая ночь для меня прошла не совсем спокойно.

Однако, как я не старался, лечь пораньше не получилось. Долго устраивался. Пришлось несколько раз сходить за лапником и за дровами. Когда все было готово, наступил поздний вечер, не тёмный и не светлый как несколько дней назад в Ивделе. С трудом просматривались отроги гривы, которые своим очертанием напоминали лапы распластанного монстра, что разлегся и спит посередине тайги, пугая все живое на многие километры.

«Вот там, где-то на теле этого каменного чудовища я и устрою своё последнее прибежище, — зорко вглядываясь в темный силуэт гривы рассуждал я, — сложу из камней что-то вроде армейского «дота» и ни один зверь до меня не доберется. Там и уйду в вечность…

А все же интересное место, — я продолжал вглядываться в мрачный гребнистый силуэт Волчьей гривы. — Где-то рядом буровая. Интересно что же на самом деле там произошло?».

Когда горизонт совсем растворился я, наконец, завалился в своё легкомысленное укрытие и уснул.

А вот проснулся от «шепота» дождя. Сначала мне было даже забавно, что все вокруг шелестит, журчит, булькает, пока не почувствовал, что промок. Вскочил. Точно, весь бок мокрый. В костре одна потемневшая зола. Разводить огонь под дождем, хоть и мелким, все же не хотелось, да и зачем если последние два дня я не испытал ни малейшего аппетита. Действительно есть совсем не хотелось и это было неожиданно. Тем более всё чаще стало подташнивать, подолгу болеть и кружиться голова, отчего внезапно терял ориентацию.

Поднялся. Взглянул на гриву и, не нашёл её. Все вершины, что вчера так отчетливо просматривались утонули в тучах. Быстро собрался и успокаивая себя тем, что скоро все закончится побрел в сторону отрога.

Дождь не переставал. Кроме того, комары совсем обнаглели и дорога вскоре пошла в гору. Ноги стали скользить, легко сдирая тонкий слой мха, под которым оголялась рыжая почва.

Не дойдя и до середины подъёма меня опять стало заносить то в одну, то в другую сторону, хотя голова не особенно досаждала. Пришлось остановиться и какое-то время отсидеться, не обращая внимания на дождь. К этим участившимся припадкам стал привыкать, как и к своей обреченности.

Передохнув снова стал подниматься. На самом водоразделе окунулся в тучу. Видимость составила метров пять. Постояв с минуту начал спускаться уже по другую его сторону. Ноги ехали, наскакивая на каменные выступы. Туман постепенно, как мне показалось стал рассеиваться и вскоре стал виден голый склон с невысокой, на глаз метров пятнадцать, плоской, почти отвесной скалой. Дойду до неё, думал я, и отдохну, поскольку ноги буквально гудели от напряжения. Со спуском усилилось головокружение. Голова стало будто чужой. Подобное случалось, но на этот раз все происходило гораздо жестче и интенсивней. Рискуя покатиться по склону, я то и дело приседал, хватался за скользкую землю, выступающие камни. Было ощущение что кто-то невидимый то и дело раскачивает меня, водит, толкает то в одну, то в другую стороны и одновременно до боли сдавливает виски. Возможно от боли и головокружения возникло странное видение, нечто похожее на большую мохнатую глыбу, которая стремительно катилась прямо на меня. В какой-то момент до меня дошло, что именно эта глыба представляет смертельную опасность, что она вот-вот настигнет и поглотит меня. Страх превысил и боль, и головокружение. Я бросился в сторону скалы, надеясь, что, взобравшись на неё, мне удастся спастись. Сначала так и получилось — руки цеплялись за малейшие выступы, ноги находили едва видимые ступени, тело было легким и ловким, но, когда до вершины оставалось совсем ничего, скала вдруг как будто дрогнула и начала на меня заваливаться. Страх быть раздавленным, превратиться в мокрое место превзошёл тот первый страх, и я со всей силы оттолкнулся от скалы. Оттолкнулся и почти тут же почувствовал удар, который отключил сознание.

Глава 10. ПРОБУЖДЕНИЕ

Я открыл глаза и… ничего не увидел — абсолютная темнота. А может только подумал открыть? Было ощущение — будто я завис в невесомости — ни тела, ни каких-либо признаков собственной жизни и окружающего пространства. Все было ровно, нейтрально. Ни тепло, ни холодно. Полнейшая тишина. «Неужели это и есть…?!» — едва я подумал, как что-то мягко хлопнуло, впустив при этом пучок света, который на мгновение высветил бревенчатые стены и такой же потолок. — «Значит, ещё жив!». — не очень удивился и даже не обрадовался я. Слева послышалось шуршание, шелест, мягкие шаги, учащенное дыхание. Через какое-то время мой нос приятно защекотало от запаха дыма. — «Не понял?!..».

— Где я? — то ли сказал, то ли хотел сказать, поскольку голос был внутри меня.

Опять шелест, шуршание и надо мной склоняется что-то черное бесформенное. Осторожно, едва касаясь, мне приподнимают голову, а в губы упирается прохладный металл. Я открываю рот и начинаю глотать тягучую, терпкую жидкость со сложным травяным запахом. Делаю несколько глотков, почти сразу перестаю что-либо понимать и вновь проваливаюсь в пустоту.

В следующий раз я проснулся от того, что меня снова поили все тем же напитком — тягучим, остро пахнущим травами. И опять почти сразу заснул. Мне как будто специально не давали осмыслить и осознать где я и что со мной. То ли жалели, то ли так было нужно для того, чтобы я пришёл, наконец в себя окончательно. И тут же с фотографической четкостью я вспомнил, как на меня обрушилась скала, и я отключился. Значит, я ранен! — Попытался пошевелить пальцами рук и ног — получилось, конечности целы! Но едва попробовал приподнять руку, как острая боль пулей прошлась вдоль позвоночника и застряла где-то в затылке отключив сознание.

Я приходил в себя несколько раз, пока после очередного пробуждения не почувствовал себя намного лучше. Я даже начал ощущать свое тело настолько, что захотелось поменять позу. Было странно и необычно чувствовать себя абсолютно голым, лежа на теплой, мягкой меховой перине, укрытым столь же ворсистой шкурой.

Справа вверху — маленькое ярко горящее окошко, от которого в помещении было все равно темно. Слева — огромное, уродливое сооружение похожее на чудовище с распахнутым зевом, на дне которого горят малиновые угли, а над ними котел и большой чайник.

Едва слышно на другом конце помещения скрипнула дверь и в проеме возникла женская фигура в странной длиннополой одежде и платком на голове. Фигура стремительно и почти бесшумно прошла к очагу. Добавила дров, отчего помещение оранжево озарилось, бревна на стенах задвигались, прояснились ребра жердей, на которых как на вешалах висело что-то вроде тех же шкур, веников из трав, пучки веток…

— Где я?! — негромко проговорил я, повернув голову в сторону очага.

Склонившаяся над очагом женщина на мгновение замерла, потом снова продолжила заниматься своими делами, так и не ответив.

— Ты кто?! — снова проговорил я чуть громче и требовательнее.

Женщина поднялась и все так же стремительно вышла из избы.

«Вот тебе раз! Она что немая или не понимает языка? Что происходит?»

Снова скрипнула дверь и теперь уже женщина шла прямо ко мне. Энергичная походка, легкие движения выдавали в ней довольно молодую особу. В глаза бросалась одна странность — платок на голове был повязан так, что совершенно не было видно лица. Он был надвинут вперед таким образом, что походил больше на раструб. Так обычно делают, спасаясь от комаров или закрываясь от ветра. Или от чужих глаз.

Осторожно присев ко мне на краешек топчана, она потрогала мой лоб, поправила шкуру, служившей мне одеялом и попыталась встать, но я остановил её.

— Где я?

— Вы очень слабы, — проговорила она, немного растягивая слова с едва заметным акцентом.

— А как тебя звать? — снова спросил я.

— Меня зовут Анной. И больше не надо разговаривать, — добавила она и встала.

— Подожди, Анна, — я попытался её остановить, но та словно не слышала, подсела к очагу, спиной ко мне, сдвинула платок на затылок, добавила огня — подбросив дров и принялась, судя по склоненной голове и движению рук что-то шить.

«Она сказала мало сил, значит, я здесь лежу уже несколько дней, судя по всему дня два или все три. Но как её разговорить? Как объяснить ей, что моё время на исходе? Ещё чего не хватало, чтобы я здесь на её руках и помер. Шёл от людей и к людям же и пришёл.

Я попытался снова обратиться к Анне, но та была непреклонной. Продолжала шить, изредка подбрасывая в очаг дрова. Поскольку это был главный и единственный, кроме маленького оконца источник света.

Я плавно засыпал, просыпался, а женщина продолжала заниматься своим делом.

Ближе к вечеру, судя по затухающему окошку, Анна отложила своё шитьё, надвинула на лицо «раструб» и подошла ко мне с кружкой, чтобы влить в меня очередную порцию своего народного зелья.

— Ань, — отпив настоя, обратился я к ней, — ну скажи — где я? Что со мной? Что произошло? Почему я здесь?

— Завтра, — проговорила она тихо и медленно. — А пока никаких разговоров и движений. Так дедушка велел.

— Какой ещё дедушка?

— Как какой? — мой дед Прохор, который спас и вылечил вас.

— Что сделал?! — у меня невольно вырвался саркастический смешок. — «Эх, знала бы она, что перед ней лежит «живой труп», то не шутила бы так», — подумал я и отвернулся.

На следующий день, когда я очередной раз проснулся, Анна всё также повернувшись ко мне левым боком сидела у очага и шила. Её силуэт с надвинутым «раструбом» напоминал огромную черную птицу с обрезанным клювом. Это было и смешно, и тревожно.

— Доброе утро, Аня! — проговорил я нарочито бодро, чтобы наконец услышать от неё что же такое со мной произошло.

— Ну вот, — словно не услышав моего приветствия, Анна устало поднялась со своей скамеечки и направилась ко мне, — сегодня вы можете попробовать сначала сесть на постели, и если голова не закружится встанете. Одежду вашу я починила. Но она сейчас мало поможет. Я для вас перешиваю старую малицу деда и его кисы с чижами.

Анна положила к моим ногам штормовку и штаны. — Если вам трудно, я помогу одеться.

Я ничего не понял, лишь кивнул и завозился чтобы подняться.

— Может помочь?

— Нет, нет, спасибо, сам попробую, — отреагировал я. — А почему их надо было ремонтировать?

— Так медведь все порвал, — огорошила она своим ответом.

— Какой медведь?! — я замер на месте, едва успев присесть на топчане.

— Как какой, тот, что вас помял, — в свою очередь удивилась Анна

— Но-о, насколько я помню, на меня обрушилась скала, — неуверенно, чувствуя, что здесь что-то не так ответил я.

— Скала на вас не падала. Медведь напал. Точнее медведица. Вы напугали её медвежат, вот она и напала.

— Но я не помню никаких медвежат!

— Дедушка вам бы больше рассказал.

— Ну и где же он? — я стал оглядывать полутемную избу, будто дед где-то был рядом.

— Ушёл, — опустив голову, с печалью в голосе ответила Анна.

— Надолго?

— Насовсем. Навсегда. — Она встала и отошла к очагу.

— То есть как?

— Да, так, — ответила Анна, вороша угли.

После этого мы долго молчали. Я не решался снова спрашивать её о том, что же на самом деле со мной произошло, поскольку было заметно, что она расстроена «уходом» дедушки.

— В тот день мы с дедушкой уже возвращались домой, — неожиданно заговорила Анна, присев у очага, — готовили места для зимней охоты. Мы в лодке, а Лапа, дедушкина собачка бежала по берегу. Вот она-то вас и нашла. Залаяла. Мы к берегу, а там вы. Весь измятый, изорванный… Я думала, что вы…, а оказалось живой. Привезли вас сюда, стали осматривать. Дедушка долго слушал как вы дышите, ощупывал раны, правил косточки. Много черной крови из вас выпустил. Потом, ночью, достал свой старый бубен, переоделся в священные халат и шапку, — почти шёпотом продолжала Анна, ещё ниже опустив голову, — и начал камлать.

— Что делать? — не удержался я, так как слышал это слово впервые.

— Ну, по-вашему, это значит гадать, ворожить, а у нас так лечат.

— Понятно.

— Дедушкин бубен затих, когда рассвело. Он очень устал, и уснул прямо на полу рядом с вами. А потом он стал вас лечить.

— Интересно, и как? — спросил я не без иронии.

— Трудно, как говорил дедушка. Вы сопротивлялись. Не хотели лечиться…

— Здорово! — опять не выдержал я.

— Да, он говорил, что вы уже смирились со своей участью, что у вас совсем не было желания бороться за свою жизнь. Как будто вы уже были «там».

— Ну и дальше? — мне было забавно слушать эту, не иначе как детскую наивность о каком-то «лечении» в этой глуши, в темной бревенчатой избе, каким-то загадочным старичком-лесовичком. Повеяло чем-то древним, доисторическим.

— Он лечил вас очень долго, — между тем продолжала Анна. — А потом сказал, что вы проживете ещё десять лет, — она повернула в мою сторону свои ладони с растопыренными пальцами, — а потом, ещё десять. Всего двадцать.

— Милая Аннушка, — я едва сдержался, чтобы не рассмеяться, — мы в каком веке живем, дорогая?! Правильно в двадцать первом. А твой дедушка-лекарь из средневековья. Я не сегодня, завтра — помру. — Я перевел дыхание и уже более серьёзно договорил — у меня неизлечимая болезнь, тем не менее, я крайне благодарен вам, что попытались меня спасти.

Спасибо вам с дедом и земной поклон, но я обречён, понимаешь, и должен вот-вот умереть. И никакие камлания мне не помогут. Я это чувствую всем своим нутром, — устало проговорил я.

Анна выслушала моё запальчивое объяснение и совершенно спокойно продолжила:

— Дедушка никогда не ошибался. К нему даже из Якутии приезжали. И он всех вылечивал.

— Одно дело лечить простуду или там раны какие, и совсем другое…

— Он нашёл вашу болезнь. Она у вас в голове. Дедушка сказал, что совсем избавиться от неё не получилось, а вот остановить её развитие дальше у него вышло.

У меня по спине пробежал озноб и гулко ударило сердце. «Как?! Откуда он узнал про опухоль? Догадался?! Услышал мой больной бред?!».

— Дедушка остановил развитие болезни, — все так же тихо и невозмутимо продолжала говорить Анна, — он сказал, что обездвижил её.

— Это как? — рассеянно и уже с небольшим испугом проговорил я, почувствовав, как внутри меня зазвенело.

— Ну, если например — сломать у деревца вершинку, то оно уже не будет расти вверх.

— И что?

— Вот дедушка и сломал «вершинку» вашей болезни.

— И что дальше? — у меня было состояние близкое к шоку.

— А потом он ушёл. И Лапа ушла с ним.

— Куда ушёл? — по инерции спросил я, забыв, что она уже говорила.

— Туда, куда шли вы.

— Не понял? — меня слегка затрясло как от холода.

— Ну, вы ведь шли на Волчью гриву? — все так же спокойно и буднично продолжала Анна, одновременно поправляя свой раструб.

Я замер, перестал одеваться, поперхнулся и закашлялся.

— Откуда, откуда вы это узнали? — чуть не выкрикнул я.

— Дедушка говорил, что вы сами ему рассказали, когда он камлал.

У меня сдавило виски, словно голову внезапно зажало в дверях. Опять возникло ощущение, что сейчас со мной должно что-то произойти, что-то нереальное.

— Аня, я что, все ещё сплю?

— Нет, вы не спите.

— Тогда скажи, зачем твой дедушка пошёл на Волчью гриву? — кое-как проговорил я, удивляясь, что у меня все ещё работает сознание.

И её ответ все же взорвал мой рассудок.

— Как зачем? Чтобы умереть вместо вас.

— Стой, стой, стой! — я со стоном сполз с лежанки, и стоя на четвереньках, потрогал пол — оказалась земля, холодная и твердая. Медленно поднялся, осмотрелся. Мне вдруг показалось, что все не так просто в этой крайне странной избе. Что все, что здесь находится — некая бутафория. Даже эта женщина, которая назвалась Анной ненастоящая. Не случайно она прячет лицо, и все время поворачивается ко мне левым боком. А на левом плече, как известно, сидит у нас невидимый Бес. И если сбросить этот её странный платок, то всё выяснится. Не случайно она похожа на большую птицу с отрубленным клювом. На самом деле меня давно нет. Меня раздавила скала и то, что здесь происходит — подготовка к чему-то мерзкому и отвратительному.

Нет, эту «птицу» я трогать не стану. Надо узнать, что там за дверью. Вот где кроется главный ответ. Если за дверью стена из холодной и твердой земли как пол, то все правильно — я на «месте», то есть, меня уже нет, и я в другом мире.

Я поднялся и, едва переступая отвыкшими к ходьбе ногами, отправился к двери. Каждый шаг отдавался в затылке. Ноги действительно разучились ходить, но я шел, чтобы убедиться в своей догадке. Чем ближе я подходил к двери, тем больше меня трясло. Когда подошёл вплотную меня уже била крупная дрожь. «Ну вот, сейчас все и выяснится…». Я взялся за деревянную ручку, словно это была чека гранаты и на секунду замер в ожидании неизбежного.

Рванул. Дверь легко распахнулась и в глаза ударила яркая вспышка как при взрыве огромного заряда. Я успел, и зажмуриться и закрыться руками, но ни звука, ни взрывной волны я не почувствовал.

«Ну, что там?!» — меня волновало, что за дверью. Но кроме резкой боли в глазах и холода, который набросился на меня вместе со вспышкой, я ничего не почувствовал.

Глаза открывал медленно и осторожно. Сначала все было ослепительно белым, но по мере того как резь в глазах проходила я начинал замечать темные пятна, которые через некоторое время превращались в стволы деревьев, хозяйские постройки, конусом сложенные дрова, изящные деревянные сани и все это было покрыто толстым слоем… снега.

«Снег! Откуда?! Почему снег?! Это что — зима?!» — Я переступил высокий порог и под ногами знакомо захрустело. Не веря глазам, я нагнулся, зачерпнул пригоршню белой холодной невесомости и приложил к лицу. «Точно снег!» — меня приятно ожгло холодом. Но кроме снега я почувствовал, что и с лицом что-то не так. Я стряхнул с ладони остатки снега и ощупал себя. Пальцы утонули в жестких курчавых волосах. — «Борода! Борода и усы!». — Я растерялся. Последний раз брился еще дома, перед поездом.

Я внимательно ощупал свою неожиданную растительность, — «примерно месяца полтора-два» — определил я срок по её размеру. Ошалевшим и продрогшим вернулся в избу. Анна по-прежнему сидела у очага в окружении шкур и шила.

— Аня! Анечка! — проговорил я растерянным и виноватым голосом, — что же на самом деле со мной произошло?

— Да я же всё вам сказала, — буднично ответила женщина, продолжая ловко орудовать иглой.

— Нет, ты скажи, я что, действительно так долго у вас… лежал? Это ж сколько получается? Какое сегодня число? Месяц? — я разволновался и ждал ответа.

— А вы посмотрите там, на доске в изголовье вашей постели сколько зарубок. Каждая зарубка — день.

Я направился к своему топчану. Легко нашёл Анины зарубки и поразился их количеству. Сосчитал до тридцати и бросил. «Неужели дед прав?! Неужели эта болезнь-зараза отступила?! Ну не может же этого быть! Светила медицины поставил диагноз, а какой-то таёжный дед опроверг».

Я сидел на своей лежанке и отчетливо осознавал, что всё же не могу поверить в то, что со мной произошло. Ни факты, ни рассказы Анны меня не убеждали. Я не верил, что моя судьба круто развернулась на все сто восемьдесят градусов. Не верил, хоть убей. Или боялся поверить. Это было чудом, а как можно поверить в чудо?!

— Ну вот, — Анна прервала мои тяжелые рассуждения, — вот вам обувь. Я перешила дедушкины кисы с чижами под размеры вашей ноги. — Она протягивала мне какие-то длинные меховые чулки.

— Что это, — оторвался я от своих мыслей.

— В ваших ботинках зимой холодно, однако. Вот эти, что мехом внутрь, называются чижами и надеваются первыми, потом на них сверху кисы — они мехом наружу. А между ними надо сухую траву проложить, чтобы теплее было. Нате, померьте.

Продолжая пребывать в размышлениях, я стал надевать на себя странную обувь. Получалось совсем непросто. Тем не менее, справился, встал, и оказалось действительно и мягко и тепло, и удобно.

— А малицу я к утру дошью. Надо пройму увеличить, — продолжала Аня с заметным волнением. По голосу чувствовалось, что она довольна собой, что угадала с размерами.

— Ань, скажи, — я не мог успокоиться, — все же почему дед ушёл умирать? Почему он так поступил? Может ещё есть возможность его вернуть? Я готов пойти за ним, — проговорил я довольно решительно.

— Нет, дедушка давно собирался «уйти». Он говорил, что его время пришло. Многие из наших «уходят» в «верхний мир» сами. Их не хоронят, как у вас. Хотя есть и такие, кого хоронят в савынкане, то есть на кладбище, — горячо возразила Анна и совсем тихо добавила: — Если бы он остался, то вы бы не вылечились.

— И как прикажешь мне с этим жить?

— Не знаю, только вашей вины в этом нет.

Целый день я пребывал в страшном возбуждении от всего, что произошло со мной утром. Сомневался, верил, снова сомневался, искал объяснения, снова начинал верить и тут же всё рушилось. Здравый смысл, рассуждения с точки зрения элементарной физики говорили о невозможном. Однако факты вещь неумолимая. Я жив и здоров. И чувствовал себя очень неплохо. Тем не менее голова была готова расколоться от этих бросков в разные стороны…

— Ань, у меня ещё вопрос к тебе, — осторожно спросил я свою спасительницу под самый вечер, — скажи, а почему ты так старательно скрываешь от меня своё лицо?

Девушка на секунду замерла, потом порывисто встала, и низко опустив голову, вышла из избы.

— Давайте пить чай, — вернувшись через несколько минут, сухо проговорила она, — уже поздно.

Чай с засахаренной морошкой пили молча. А перед сном Анна по обыкновению очередной раз напоила меня своим настоем, как рекомендовал её дед.

Глава 11. АННА

На следующий день я примеривал малицу — по крою похожую на рубаху, сшитую из оленьих шкур — грубую и неуклюжую на вид. Однако выйдя наружу, я почувствовал всю мудрость этой неприхотливой одежды. В ней было удобно, просторно и даже чересчур тепло, если не жарко, несмотря на крепкий морозец с неприятным ветром. Но когда взялся за топор, чтобы нарубить дров, на спине что-то предательски треснуло, и по спине пробежал холодок.

— Ань, мне очень жаль, но кажется шов разошёлся, — вернулся я к Анне.

— Ой, значит надо клин шире вставить! — сильно смутившись она опять взялась за работу.

— Дедушка рассказывал, что раньше наш род считался многочисленным, — внезапно заговорила Анна, раскладывая на коленях малицу. — Мужчины были искусными охотниками, оленей было несколько сотен, женщины — знатные мастерицы, наряды которых высоко ценились. Но со временем каждое поколение постепенно уменьшалось. Мало рождалось мальчиков, а те, кто вырастал, после учебы в интернатах оставались в поселках или уезжали в города. Девушек просватывали в другие рода. Сильно сократилось оленье стадо.

Получилось так, что последней надеждой остался младший сын дедушки, то есть мой папа. Но и его, когда мне было всего пять лет забрал Виткась — дух воды или как у вас — водяной.

Они вместе с мамой и моим младшим братиком провалились в полынью на озере Турват. Утонули вместе с упряжкой. Их нашли, когда лед растаял.

Остались только мы с дедушкой. — Анна шумно стала выворачивать малицу, чтобы добраться до разошедшихся швов.

— Ну и чем это грозит?

— Как чем? А Земля? На ней надо охотиться, пасти оленей. Если род вымрет, землю заберут соседи.

— Но это неизбежно.

— Почему неизбежно. Дедушка говорил, когда я была ещё девочкой, что мне обязательно надо родить троих сыновей тогда все можно поправить, вернуть наш род.

— Ого! — удивился я.

— Да, — Анна говорила ровно, спокойно, словно рассуждала сама с собой, при этом ещё и шила, — когда мне было пятнадцать, — продолжила она, — ко мне посватался парень из поселка Ломбовож. Его звали Сергей. Он был тихий, крепкий, вина не пил. Решили пожениться, когда я закончу учебу. Я тогда только поступила в Березовский техникум, чтобы выучиться на зоотехника. Как дедушка хотел.

— Почему был? Ты сказала, был парень.

— Да был. Потому что потом случилась беда. Большая беда. — Анна вдруг отложила малицу встала и медленно вышла, тихо притворив за собой дверь.

Прошло довольно много времени, прежде чем она вернулась. Вернулась села на своё место и как ни в чем не бывало, принялась орудовать иголкой. Она молчала, а я ждал, что она продолжит рассказывать. Однако Анна так и промолчала до самого вечера.

— Ну вот, завтра можете одевать, — перед тем как ложиться спать Анна положила на топчан починенную малицу и замерла на секунду, низко опустив голову. Она явно хотела сказать что-то важное, но медлила.

— Как только речки и болота хорошо промерзнут, приедут братья Анямовы Матвей с Павлом, — наконец тихо проговорила Анна. — Каждый год, в начале зимы они ездят в Няксимволь за бензином для снегоходов. По пути заезжают к нам. — В её голосе чувствовалось небольшое волнение.

— И что? — не выдержал я, так как, сказав про ожидаемых гостей, она с полминуты молчала.

— Они могут забрать вас с собой, — на выдохе с трудом проговорила Анна и прошла к очагу.

— Зачем?! — сердце обдало легким холодком.

— От Няксимволя по зимнику вы доедите до Ивделя. Там часто ходят вахтовки.

Это было неожиданно — точно удар под дых. Я растерялся и стал подыскивать, что ей ответить.

— Ах, ну да, конечно, конечно, — мои мысли продолжали метаться. «Ну, вот и все. А что ты хотел?! — мысленно спрашивал я себя. — Расслабился. Забыл, что ты здесь случайный и лишний. Тебя спасли, вылечили, кормят, одевают…»

— Да, Аня, я понимаю. Но пока они не приехали, скажи, чем я мог бы тебе помочь?

— Да нет, ничего не надо. У нас с дедушкой…, — она на секунду споткнулась и тут же продолжила, — запасов хватает. Да ещё Анямовы привезут две оленьи туши. Это они наших оленей пасут.

— И все-таки я бы хотел хоть чем-то помочь, — проговорил я, а мысли убежали дальше. Точнее я уже представлял себе, как явлюсь перед Юрием и Антониной. Как у обоих отвиснет челюсть и потом сколько раз на дню Юрий будет напоминать про «рубашку», в которой, якобы я родился?! Кошмар! Ну, хорошо, а дальше что? Поживу у них пусть даже с неделю, и что потом? Потом куда? Возвращаться в Екатеринбург — исключено. Меня больше нет. Меня «похоронили» и забыли. Так что возвращаться некуда. Придется у Юрки просить убежище. Может где пристроит без документов.

Неожиданно, перед тем как ложиться спать, Анна отложила своё обычное дело — шитьё и пересев ближе к очагу проговорила:

— Вы хотели узнать, что за беда случилось с Сережей?

— Если это возможно? — тут же отозвался я, чувствуя, что эта история лежит на душе Анны тяжелым грузом, и ей необходимо выговориться пусть постороннему человеку, как это обычно бывает с попутчиками в поездах.

— Ну так вот, — задумчиво глядя на огонь начала свой рассказ Анна. — Это произошло десять лет назад в декабре. Сережа приехал на своём «Буране» и привез целый мешок ценных шкурок на продажу. Для свадьбы нужны были деньги, и кто-то ему посоветовал продать их бурильщикам, что работали в районе Волчьей гривой. И успеть нужно было до Нового года.

От упоминания про гриву и бурильщиков меня слегка передернуло.

Дедушка долго отговаривал, но другого случая могло не быть, и Сережа поехал. Выехал утром, и к вечеру должен был вернуться. Но прошёл вечер, потом ночь, а Сергей не возвращался. Мы заволновались. Я не находила себе места и когда рассвело, не сказав дедушке, встала на лыжи и пошла по следу Серёжиного «Бурана». За ночь след подморозило и на голицах идти было легко. Я шла весь день. Стало темнеть, когда я услышала сначала звук работающего дизеля, а потом увидела огни между деревьями и мне стало страшно… — Анна низко склонила голову и какое-то время молчала. Потом выпрямилась и как мне показалось решительно и твердо продолжила.

Когда Анна выскочила на обширную площадку где вокруг вышки в беспорядке скопились различные технические сооружения, навесы, штабеля труб, вагончики, бочки, ящики ей действительно стало страшно. «Буран» Сергея она заметила сразу. Он сиротливо стоял у длинного вагончика, терпеливо поджидая хозяина. «Значит он все ещё здесь! Почему задержался?!», — бились в голове вопросы. Несколько прожекторов, лампочка над крыльцом и два окна хорошо освещали весь участок. Подойдя ближе Анна услышала музыку и громкий гомон людей, что доносились из вагончика. «Пируют! Неужели он с ними?!» — опять ударило в голову девушки. Это было и странно, и удивительно.

Анна подошла к Бурану. Ключ зажигания на месте, все готово к отправлению. Заглянула в прицеп и отшатнулась. От затылка до пят прошиб озноб, а в голове что-то замкнуло… «Он что, спит?! — хлестанула первая мысль, отгоняя более страшную…, — свернувшись на боку как во сне лицом вниз в прицепе лежал её Сережа. Анна обмякла, горло перехватило и стало трудно дышать. «Се-ре-жа!» — хрипло вырвалось у неё. — Се-ре-жа! — чуть громче добавила она и потянула его за плечо. Тело Сергея деревянно перевернулось. Анна вскрикнула и сделала шаг назад. Волосы и лицо Сергея были будто запачканы краской. Если бы не его малица было бы трудно определить, что это и есть сам Сергей. Ноги Анны не выдержали, и она опустилась на колени. «Почему?! За что?! Кто его?!» — от непонимания, вопросов, ужаса и страха, голова девушки стремительно раздувалась и грозила лопнуть.

Выстрелом хлопнула дверь вагончика и на крыльцо сильно покачиваясь вышел крупный парень. Он по-хозяйски раскорячился покопался между ног и начал с вожделением справлять нужду прямо со ступенек.

— Ой бл…! — неожиданно вырвалось у него. — Эй, мужики! Баба! — перекрывая тарахтение дизеля и музыку, что неслась из вагончика проорал он, глядя на Анну. — Бл... буду, баба! Эй?! — продолжая мочиться кричал парень.

«Всё!» — с выдохом тихо вырвалось у Анны. Её тело ещё больше обмякло, а сердце остановилось. Всей своей женской сутью она поняла, что сейчас произойдет что-то запредельное, что-то такое, что страшнее самой смерти.

Через несколько секунд её уже рвали на части. Семь здоровенных парней тащили её к вагончику срывая одежду. Крепкая меховая ягушка плохо поддавалась и мужчины зверея рвали её, резали, сдирали, чуть ли не зубами. Это была «стая волков», в которой каждый норовил ухватить лучший кусок, огрызаясь на соперников, оскаливаясь, отшвыривая, всё крепче впиваясь в жертву.

Когда почти голую Анну втащили в вагончик в ней, как и в любой живой душе, на пороге смерти пробудилось чувство самосохранения.

Внутри Анны как будто что-то лопнуло, выпустив последний резерв жизненной силы. В следующее мгновение девушка вертелась, извивалась, вырывалась из алчущих рук насильников. Она кусалась, царапалась, визжала, пока её взгляд не наткнулся на нож, что лежал на краю захламленного остатками еды стола. Для таёжного человека нож — это не просто инструмент, оружие или помощник в быту, нож — это жизнь. Ни один человек, даже маленький ребенок не отправится без него в лес.

Схватив нож, Анна стала отмахиваться от «волчьих» лап, которые раздирали её, разламывали, выворачивали, вместе с остатками одежды сдирали кожу.

Вопль, мат и сильные тяжелые удары посыпались со всех сторон. Теперь её били как бешенную собаку, которая хоть и маленькая, но с абсолютным бесстрашием и отвагой кидалась на обидчиков, «кусалась» с остервенением и безумной злобой.

Выбив, наконец, у Анны нож, её поволокли к печке-буржуйке и едва она успела отвернуть голову в сторону как сумасшедшая боль пронзила её тело. Боль была настолько острой и сильной, что отключила сознание. Что было дальше Анна уже не видела, не слышала и не чувствовала.

Очнулась от холода и невыносимого жжения правой части лица. Абсолютно голая она лежала на снегу рядом со снегоходом. В полуобморочном состоянии она стала загребать руками снег и прикладывать к огнём горевшему лицу. На околевших ногах Анна дошла до прицепа и стала из последних сил стаскивать с неживого Сергея кисы, потом малицу. Одевшись, она присела отдохнуть и согреться, не переставая прикладывать снег к правой части лица.

Почувствовав силы, она с огромным трудом забралась на Буран и со второй попытки завела снегоход. Как в полусне, сцепив зубы от непрекращающейся боли, она повела машину на разворот. Анна не видела, как из вагончика с криками выскакивали её насильники, гнались за ней и что-то орали, а когда она поворачивала в лес, прогремели два ружейных выстрела.

Анна с трудом сознавала, что весь этот ужас произошёл с ней. Что состояние счастья, которым она была переполнена всё последнее время в момент рухнуло. Она везла мертвого жениха и полуживую себя - невесту.

И все же если бы не дедушка, Анна не выжила. До дома она добралась, когда было еще темно. Однако старый Прохор ждал. Когда он осмотрел внучку, по его дряблым щекам побежали мутные слёзы. Несколько дней он боролся с обширнейшим обморожением. Натирал медвежьим жиром, отпаивал отварами, камлал, ни на минуту не отходил от неё. И только тогда, когда кожа начала краснеть, он переключился на лицо. В его жизни были случаи, люди обваривали себе ноги, обжигали руки, грудь, даже спину, а тут лицо, да еще у собственной внучки. Выставив фитиль керосиновой лампы на полную мощность, дед приступил к его осмотру. Слезы застилали глаза, в горле стоял горький ком, а руки тряслись и мешали работе.

До самой весны старый Прохор боролся с изувеченным лицом Анны. Расправлял кожаные спайки, вырезал, наращивал новые, накладывал мази, разглаживал, растягивал…. Однако, как ни старался дед, как ни хотел вернуть ей прежний вид, не получилось.

С неимоверными усилиями выдержав изнурительные «операции» дедушки Анна смирилась, и даже стала понемногу привыкать к своему «новому» лицу и безрадостной участи. Другая твёрдая, глянцевая кожа стала не особенно беспокоить и мешать. Лишь зимой в сильные морозы приходилось дополнительно закрывать правую часть лица.

Я был до глубины души потрясен рассказом Анны. Возмущение и негодование захлестнули меня. До озноба, до ломоты во всем теле, до кончиков волос почему-то было стыдно и невыносимо больно. Единственное, что хоть как-то грело так то, что те «животные», все семеро получили своё.

За время своего рассказа Анна заметно волновалась. Она снова и снова переживала те страшные события, перевернувшие её жизнь, разделив её на «до» и «после». Она часто вставала со своей низенькой скамеечки, молча подбрасывала в очаг дрова, поправляла платок и передохнув продолжала. Иногда в волнении и словно забыв про меня она сдвигала «раструб» дальше к затылку и мне открывался её профиль и левая сторона лица. Строгие черты: высокий лоб, небольшой, чуть хищноватый нос, упрямые губы, под которыми впадинка и острый подбородок, придавали лицу какое-то древнее происхождение, дикое, забытое. Бронзовая, то ли природная, то ли от света очага кожа, дополняла это впечатление. Но именно этим она была необыкновенно привлекательна.

Опустив голову Анна продолжала стоять, глядя на затухающий огонь, а я боялся пошевелиться, заговорить, даже дышать. Через паузу она повернулась в мою сторону.

— Значит, хотите посмотреть? — с какой-то грустной безысходностью и злостью вдруг проговорила Анна и не дожидаясь ответа развернувшись, стала ещё дальше сдвигать платок назад. Когда она убрала руку я невольно вздрогнул. В меня будто выстрелили.

Теперь очаг освещал правую часть её лица, оставив в тени левую. И от этого казалось, что обезображено все лицо девушки. Оно казалось фантастическим, неживым, стеклянным, отражающим всполохи огня. Во всем этом была какая-то нелепость, нечеловечность.

— Ну что, страшно?! — тихо, но твердо проговорила Анна. В её треснувшем голосе был и вызов, и отчаяние, и безнадежность.

Я не выдержал, кинулся к Анне и долго держал её в объятиях, чувствуя, как моя грудь мокнет от её слез.

После того как я осознал, что здесь, в этом богом забытом месте я вновь обрел жизнь, благодаря некоему старику, которого я так и не увидел, и вот этой невероятно стойкой, терпеливой и мужественной молодой женщине, которая с таким упорством выходила меня, поставила на ноги, между нами не могла не возникнуть связь, похожая на родство.

Когда я, наконец, увидел, что Анна так долго и настойчиво скрывала под своим платочном раструбом, в меня осколком её горя вошла невыносимая боль. Это горе я почувствовал, как своё собственное. Я принял его. Теперь, это было и моим горем.

После этого мы с Анной действительно стали ближе друг к другу. Она все реже, словно забывшись, накручивала свой раструб и всё чаще открывала лицо. «С лица воду не пить», — я старался не замечать и не придавать значения её стараниям скрыть смущение по этому поводу.

Прошло ещё несколько дней, я окончательно оправился, во всяком случае так мне казалось, и с большой охотой помогал по хозяйству. Я уже не только колол и рубил дрова, но начал потихоньку их заготавливать. Зима на севере длинная и много дров не бывает. Чувал приходилось постоянно топить, через день-два Анна в наружной печи готовила лепёшки, шаньги с ягодами, ватрушки. Поэтому я по большей части и занимался дровами. В лесу приходилось пробираться по глубокому снегу пешком, поскольку лыжи деда Прохора не годились. Находил и валил очередную сухару, распиливал её на длинные чурки и на ручной нарточке свозил к избе.

Кроме того, Анна научила меня ставить на зверей петли, свежевать их тушки, ощипывать рябчиков и глухарей, добывать подлёдным ловом рыбу и многому другому.

Время шло. Зима набрала силу и теперь щедро посылала на землю то морозы, то ветер, то снег, а чаще всего всё вместе. По утрам я расчищал тропинки, ведущие к навесу, на котором хранились припасы еды, к дровянику, площадку вокруг печи. Анна готовила завтрак. Потом я отправлялся за дровами, а Анна проверять поставленные накануне петли, ловушки, капканы.

В тот вечер Анна долго готовила свое снадобье. Я со своей лежанки привычно наблюдал, как она достаёт странные берестяные коробочки, туесочки, открывает, по щепотке что-то берет их них и бросает в кружку. Затем заливает кипятком, ставит на полуостывшие угли и при этом как обычно что-то тихо шепчет. Для меня это стало привычным делом. Пока снадобье готовилось, я как правило дремал, а просыпался, когда она подносила к моим губам готовое питьё.

На этот раз мне показалось, что запах настоя был несколько иным, в отличие от предыдущих, и на вкус более терпким, в то же время подслащённый какой-то ягодой с привкусом хмельного мёда.

Выпив все, что было в кружке, я будто слегка опьянел, голова приятно закружилась и я снова провалился в сон. И, вроде как действительно уснул. Стали появляться какие-то странные видения; звёзды, пучки света и черные тени. Эти тени, как огромные полотнища то раздувались, то плавно опадали, как от ветра, которого я не чувствовал. Тем не менее, меня будто кто-то подхватил и понес, закружил, закачал, вызывая необычайное наслаждение. Я парил среди звезд, тумана, света и тьмы, пока не почувствовал легкое, невесомое прикосновение к своему лбу.

— Тщи-и-и, — неожиданно услышал я над собой едва слышимый шёпот. Голос показался незнакомым, я никогда его не слышал раньше. Он был совсем рядом. На лицо легла мягкая ткань и я почувствовал, как она стягивается на затылке закрывая глаза.

— Тщи-и-и, — повторилось, и я ощутил на щеках мягкие, невесомые ладони. Они гладили меня прикасались к губам, забирались в бороду, обхватывали шею, плечи.

Я попытался привстать, но руки и ноги оказались то ли привязаны, то ли обессилены настолько, что я не мог пошевелить и пальцем. Прикосновения все больше меня волновали, причём волновали как мужчину. Они становились все более настойчивыми и откровенными. Ладони жадно и всё же с нежностью пробегали уже по всему телу, забираясь в наиболее чувствительные и взрывоопасные места, то замирая, то томно, то алчно гладя…

Эта игра прикосновений «заводила». Моё тело само стало отзываться, подыгрывать, входить в ритм, выгибаться, пульсировать, трепетать, тянуться навстречу, звать, просить большей откровенности. И она пришла. Я почувствовал, на своём лице губы, жаркие, жадные, сладкие. Они обежали лицо, встретились с моими губами, «напились», стали опускаться ниже. Шея, грудь, живот, и еще ниже и еще. «Да! Да!» — я то ли кричал, то ли хотел закричать. Было ощущение, что я больше не принадлежу себе, я где-то в другом непривычно огромном масштабе, другой реальности. В каком-то безумном ритме, меня все глубже и глубже с мыслями и плотью втягивало, всасывало в огромную, просто гигантскую сладостную воронку. Это было на грани сумасшествия…!

Кульминацией оказался взрыв моей мужской сути, который вырвал меня, швырнул в бездну и отключил сознание.

Проснувшись утром, я долго лежал, вспоминая невероятно бурную ночь. Было трудно поверить, что такое могло присниться. Я поднес к глазам руки и посмотрел на запястья — никаких следов. Потрогал себя, проверил постель. Нет, все как всегда, как обычно, никаких признаков присутствия ночью еще кого-то. Не трудно было догадаться, что это результат того, чем накануне Анна «напоила» меня. Это явно был своеобразный наркотик. И этот фантастический сон — результат его действия.

Все ещё утомленный, уставший, изможденный и изнеженный я лежал и с мурашками по всему телу вспоминал запредельные сладостные моменты, что пережил во сне. И все же было странным, и эта мысль меня не покидала — почему наркотик вызвал реакцию именно эротического характера?

Вошла Анна, внеся за собой белесое облачко уличного холода. Не обращая внимания на меня, принялась за свои обычные дела, ловко орудуя у чувала и накрывая маленький столик.

— Аня, что за настой ты мне вчера дала? — обратился к ней я, когда она позвала меня пить чай.

— Настой? Да обыкновенный. То, что дедушка наказывал, когда вы покрепче будете.

Весь последующий день до самого вечера я был в каком-то полупьяном состоянии. Кажется ни на секунду не забывал то, что было со мной ночью. К вечеру я был напряжен до крайней степени. Я и безумно хотел повторения и страшно боялся. То, что хотел - это понятно, а боялся того, что всё это чудо может вдруг оказаться «пустышкой», потехой, шуткой… Отчего придет горькое разочарование, что-то вроде детского сна.

Однако перед тем как лечь спать, Анна снова принялась колдовать у очага. Я с трепетом, едва сдерживаясь, ждал когда она приготовит и, наконец, напоит меня своим волшебством.

И вновь все произошло ровно так, как и в первый раз. Невероятные ласки, от которых собственное тело то распадалось на мелкие частички, то собиралось в огромную глыбу и жаждало страстной бури. И они, сумасшедшие, бешенные бури налетали, приходили и проходили. Страстные, безумные взлеты и стремительные падения, от которых захватывало дух и останавливалось сердце, выворачивалось наизнанку тело.

И концовка была поистине необыкновенной и опустошающей.

Утром я уже не спрашивал Анну, чем все-таки она меня поит перед сном. Мне было сказочно, невероятно, безмерно и фантастически сладко!

И лишь после третьей ночи я почувствовал усталость. Моё тело стало тяжелым и каменнонеповоротливым. Мне было трудно поднять руку, шевельнуть пальцем. Так бывает после длительной и изнурительной физической работы. Хотя накануне, то есть ночью все было как обычно. Я вновь и вновь переживал нереальное, сверхестественное наслаждение, всецело отдаваясь ему.

После третьей ночи мне даже захотелось попросить Анну, чтобы она сделала перерыв в приёме этой чудодейственной микстуры. И она как будто услышала меня и на четвертую, и последующие ночи я получал обыкновенную настойку, которой она поила меня раньше.

Время шло. Мы продолжали ждать братьев Анямовых, которые уже серьёзно задерживались.

Глава 12. ВОЛКИ

Но вместо ожидаемых братьев появился только один из них — младший Матвей. На шум прибывшего снегохода мы с Анной незамедлительно выскочили наружу.

Невысокого роста, запорошенный, словно снеговичок, он устало слез с «Бурана» и стал охлопывать себя, стряхивая снег. На нем поверх малицы была надета ещё одна оленья шуба мехом наружу.

— Ты почему один? — встревоженная Анна подскочила к пареньку. — Что-то случилось?! Где Павел?!

Паренек что-то сердито пробурчал в ответ и стал стаскивать с себя наружную шубу.

— Ой! — всплеснула руками Анна.

— Что произошло — не выдержал я.

— Волки! — торопливо бросила она и быстро заговорила с Матвеем на их языке. Я, разумеется, ничего не понимал, но всё равно вслушивался в эмоциональный тон их голосов. И все время пока Анна разогревала чайник, хлопотала с угощениями, они с гостем не умолкали. Матвей, сняв с себя малицу, оказался очень худеньким, узкоплечим и скуластым пареньком с неуловимым взглядом. Он как-то все время ловко уворачивался от того, чтобы наши взгляды встретились. Видимо, национальная особенность, определил для себя я.

Когда гость откинулся на свободной лежанке и как бывалый взрослый таёжник закурил, активный разговор хозяйки с гостем прекратился. Мне было немного обидно, что за все время их разговоров меня как будто и не существовало. А узнать, что же, наконец, произошло, и что значит «волки» ужасно хотелось.

И только лишь когда Матвей, свернувшись в позу эмбриона, затих, по всей видимости, уснул, Анна подошла ко мне.

— Полярные волки пришли, — с дрожью в голосе проговорила она, тем самым снимая все мои невысказанные вопросы. — Двадцать оленей зарезали у наших соседей Хатанзеевых, — добавила она через паузу.

— И что надо делать? — я привстал со своей лежанки.

— Матвей приехал за мной. Надо караулить стадо. Там остались дядя Прокопий со своим старшим сыном Павлом. Мы с Матвеем утром уедем, а вы пока поживите одни.

— То есть, как это поживите один?! Я что, не могу помочь?!

— Вы ещё слабы…, — осторожно напомнила Анна, — да и мы наверно сами справимся, — не очень уверенно добавила она.

— Нет, милая, — я даже поднялся на ноги и заходил, насколько позволяло пространство, — я поеду с вами.

Утром я поднялся, когда Анна уже поила гостя чаем. Они сидели за низеньким столиком и, словно устав от вчерашних разговоров, теперь лишь редко и вяло переговаривались. Матвей, низко склонив голову, тихо швыркал из кружки и солидно, как ему казалось, отвечал хозяйке. Судя по кивкам в мою сторону, речь шла обо мне. Я поздоровался и подсел к ним. Минуту все сидели молча.

— Ну, — наконец, нарушил я молчание, — что вы решили? — Я намекнул на вчерашний разговор с Анной.

— Ты милиционер?! — огорошил меня Матвей, чем вызвал снисходительную улыбку.

— Ты почему так решил? — я продолжал улыбаться.

— Анна видела твои документы, — «мужичок» сузил глаза и уставился на меня с явным подозрением.

— А-а, вот ты о чём, — я не выдержал и уже откровенно рассмеялся. — Это офицерская книжка. Я капитан десантных войск в запасе. Причём в запасе уже более двадцати лет. Да. И, кстати, теперь у нас не милиция, а полиция.

Анна с Матвеем переглянулись и снова пустились в обсуждение на своем языке с жестами и мимикой.

— У нас нет для тебя ружья, — снова проговорил Матвей, не глядя на меня. — Но есть кое-что другое, — он кивнул Анне, та сорвалась с места и спешно выскочила из избы.

Минуты три мы с Матвеем сидели молча. Я поглядывал на этого молоденького мужичка, удивляясь, как Анна послушно и даже с охотой ему подчиняется.

— Вот, — немного запыхавшаяся то ли от бега, то ли от волнения проговорила Анна и положила на свободную часть стола длинный сверток.

— Что это? — спросил я, хотя сразу догадался. Женщина присела на корточки и стала молча развязывать замерзшие узлы сыромятных ремешков, которыми был стянут сверток.

— Вот, — снова проговорила она и распахнула ткань. Ну как я и предполагал, поблескивая потертостями и остатками смазки, перед нами предстал во всей своей красе, ужасный и прекрасный автомат Калашникова — АКМ.

— Откуда он у вас?! — я сделал вид что удивился. Хотя нельзя было не удивиться, увидев боевое оружие у аборигенов в глухой тайге. Причём с двумя полными магазинами.

— Это не важно, — сведя брови, за неё ответил Матвей, — раз ты капитан, значит, умеешь им пользоваться?

— Как это не важно?! Важно, и даже очень, — я взял в руки автомат, привычно снял крышку ствольной коробки, вытащил затворную раму с газовым поршнем, проверил боёк в затворе и заглянул в сам ствол. На моё удивление тот оказался чистым и хорошо смазанным.

— Дедушка следил за ним, — тихо проговорила Анна, наблюдая за моими действиями.

— Так как же он оказался у вас? — снова спросил я, с годами отточенной сноровкой собирая автомат обратно.

— Это зачем? — опять вмешался Матвей.

— А затем, молодой человек, что это оружие могло быть использовано не по назначению и возможно унесло не одну человеческую жизнь. И если это так, то тот, кто хранит его, должен преследоваться законом.

— И чё?! Не мы же!

— А кто его знает, — я решил немного попугать паренька. — Начнется следствие. А это время и немалое. Потом суд.

— Хорошо. Я расскажу то, что слышала от дедушки. — Торопливо проговорила Анна.

— Ну, вот и ладно.

Анна прошла к очагу и присела на свою скамеечку, повернувшись ко мне левой стороной. Платок был откинут, отблески огня точно гладили её удивительное, строгое лицо. Но особенностью лица Анны были скулы, которые придавали внешности одновременно женственность и выразительность. Это была удивительная и необычная красота таёжной дикарки. Я снова залюбовался ей, пока она не начала говорить.

— Тогда мне было лет десять. Каждую осень, перед заморозками дедушка готовил к зимней охоте избушки. Завозил в них продукты, чинил крыши, двери, запасался дровами.

Вот в одной из них, а это было в верховье Светлой речки, отсюда день пути, оказались двое мужчин. Они были злые, голодные и раненые. Один из них уже не мог двигаться. А у второго было простреляно плечо, и он все время громко ругался и кричал от боли.

Дедушка осмотрел их. У того и другого раны были сильно запущены. Нужны были лекарства. Пока дед ходил за ними, один из них умер. В начале зимы умер и второй, хотя дедушка долго его лечил. Ни имен, ни фамилий, ни документов, ни откуда родом они не сказали. Да может, и говорили, только дедушка не знал вашего языка. Он мог говорить с ямальскими ненцами, долганами с Таймыра, даже с юкагирами, которые приезжали к нему с востока, а вот русский язык так и не освоил.

Дедушка похоронил их вместе недалеко от избушки. А этот автомат взял. Говорил, что вдруг пригодится.

Как мне показалось, история с ранеными выглядела вполне правдоподобной. Но по тональности голоса и напряженной позе Анны чувствовалось, что она рассказала не все.

Когда Матвей вышел готовить свой снегоход к поездке, я все же не выдержал.

— Ты все рассказала? — осторожно спросил я.

— Все, — тут же ответила Анна и отвернулась.

— Мне показалось, что ты что-то недоговорила про тех беглых зэков.

— Это были не заключённые, — после паузы возразила она.

— Ну, а кто же ещё?

— Дедушка говорил, что, — она быстро оглянулась на дверь и продолжила, — они не были похожи на зэков, с которыми он не раз встречался в тайге.

— Ну?! — подбодрил я ее, чувствуя, что она не решается рассказать что-то большее.

— Когда он их ещё только осматривал, то заметил на их телах тяжёлые пояса. Самодельные, из прочной ткани они были набиты чем-то тяжёлым и сыпучим.

— И что? Неужели золото?! — удивился я.

— Когда дедушка их хоронил, то вскрыл один из этих поясов. Там оказалось, по его словам, что-то вроде свинцовых дробинок различного размера.

- Платина?! — тут же с немалым удивлением выразил я свою догадку. А что ещё могло быть по этому описанию.

— Я не знаю, — ответила Анна.

— И что сделал дедушка с этим..., — я чуть не сказал сказочным богатством, но вовремя остановился.

— Как что? Это же их. Он взял только автомат.

— Значит эти несчастные так и лежат где-то недалеко от избушки?

— Ну да. Дедушка хорошо «укрыл» их камнями, чтобы ни росомаха, ни медведь не добрались до них.

— Хорошо, — давай собираться. А это, — я потряс автоматом больше никогда и никому не показывайте. Было бы лучше от него вообще избавиться.

Я взял из магазина один патрон, послал его в патронник и вышел наружу. Утро было солнечное и морозное. Жаль было нарушать покой леса. Я снял автомат с предохранителя и выстрелил вверх. Снег поглотил резкий и сухой звук и получился громкий хлопок. От выстрела ветки деревьев дрогнули, сбросив с себя снежную пыль, да ворон с всполошённым криком сорвался с соседнего дерева от беды подальше.

— Ну что охотники на волков, поехали?! — вернувшись в избу, бодро проговорил я.

— Вы хоть чаю попейте, — засуетилась Анна, снимая с огня черный от копоти чайник.

Собирались молча, без суеты, деловито, как собираются на войну. Поверх малицы Анна велела мне надеть ещё одну шубу — совик, как она назвала. Мне предложили ехать в прицепе, и я охотно согласился. Однако, когда тронулись в путь, и прицеп вместе со мной запрыгал на снежных кочках, я пожалел. Несмотря на то, что подо мной была целая стопа старых оленьих шкур, тряска затрудняла даже дыхание. Матвей вел свой снегоход по вчерашнему следу, который за ночь промерз, и «Буран» буквально летел по заснеженному лесу, ревя мотором и хлопая прицепом. Мало того, меня еще забрасывало ошметками снега, которые швыряли гусеницы.

Куда едем? Что вокруг? Сколько проехали и сколько осталось? — меня как будто не касалось. Я трясся, терпел как мог, спрятав голову в капюшон и свернувшись в калач.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовалась Анна на единственном привале, когда Матвей деловито дозаправил снегоход, а она удивительно быстро развела костерок и вскипятила чай. Перекусили мороженным мясом, настроганным тонкими кудряшками, запивая крепким чаем.

На вопрос Анны пришлось соврать и ответить утвердительно, дескать, все нормально, даже очень хорошо.

Когда второй раз остановились, и мотор заглох, оказалось, что приехали.

Где-то рядом поскуливали и полаивали собаки.

Я открыл глаза — оказалось, что уже густые сумерки. Поднялся. Долго стряхивал с себя слой снега, гораздо больший, чем днем раньше был на Матвее. Огляделся. С одной стороны, плотная полоса леса почти слилась с таким же тёмным небом, а когда развернулся и взглянул на противоположную сторону, от неожиданности у меня на секунду перехватило дыхание…

Гребнистая фиолетовая стена на фоне догорающего неба сильно напомнила мне Памир. Вправо и влево распахнулись огромные просторы пологих склонов с редкими впадинами, которые убегали дальше, к вершинам и заканчивались тёмными ущельями. Ни единого скального выступа, снег укрыл все неровности, спрятал хаос камней, опасных трещин и множество других коварств, которыми полны горы. Именно поэтому величественная и необычайно таинственная своей нереальностью картина порождала тревогу и даже страх.

— Пася олэн! — прозвучало сзади, и я с готовностью развернулся. — Прокопий! — улыбаясь круглым лицом, сильно напоминающим Матвея, передо мной стоял невысокий мужичок примерно моего возраста и протягивал руку.

— Ах, да, да! Добрый вечер! Здравствуйте! Александр, или просто Михалыч, — я крепко пожал протянутую руку.

— Пойдёмте в чум, — добавил Прокопий и махнул в сторону темного, мохнатого конуса, из вершины которого поднимался дымок, — чай пить.

Как и везде на севере под «чаем» подразумевается обильная и полноценная еда с вареным или сырым мясом, рыбой, сухарями, маслом и вареньем, свежей выпечкой в, казалось бы, совершенно неприспособленных для этого условиях.

Я зашёл в чум. Анна уже вовсю хозяйничала у печки-буржуйки, которая подмигивала круглыми отверстиями в небольшой дверце. Запах еды напомнил о голоде и усталости.

— Волки, однако совсем рядом, — начал разговор Прокопий, после того как с чаем закончили. — Днем я видел их следы. Их двенадцать. Крупные. — Он говорил буднично, по-деловому, словно волки обычное чуть ли не еженедельное для них явление.

— Павел сейчас дежурит в стаде. Если что, он даст знать. Волки обычно нападают под утро, часа в три-четыре.

Он взял мятую ученическую тетрадь и карандаш. — Смотрите, — это относилось больше ко мне, — вот Камень, — он провел горизонтальную черту, — где-то здесь за Сухим ручьём, Анна с Матвеем знают — волки, — он нарисовал несколько кружочков. — Здесь мы, — он изобразил треугольник. — А вот стадо оленей, — Прокопий поставил несколько крестиков.

Анна с Матвеем засядут здесь, — он поставил две палочки. — Вы, Михалыч, с другой стороны низины, — он снова поставил палочку. — Павел останется в стаде, а я на упряжке буду ждать здесь, — он поставил палочку рядом с треугольником.

— Стая пойдет так, — Прокопий нарисовал дугу в направлении от кружочков к крестикам через две палочки — Анны и Матвея. — Или так, — вторая дуга оказалась зеркальным отражением первой, через самого Прокопия. — Но, однако, может пойти и так, — третья дуга прошла через меня.

— Если убьём хотя бы четверых, они уйдут. Если только испугаем — они обязательно вернутся.

— Через час, однако, выходим, — закончил совещание Прокопий, и первым откинулся на шкуры.

Мне хотелось возразить и оказаться рядом с Анной, но здесь командиром был по праву Прокопий.

Я лежал на мягких шкурах в тишине и тепле, но дорога так меня протрясла, что сон не шёл. Да и как уснешь, если через час на «службу».

До своего места засады я добрался удивительно легко и быстро. Снег на склонах оказался зрелым фирном, так что идти по нему было одно удовольствие. Определившись с местом, я стал обустраиваться. С помощью ножа я вырезал себе небольшое углубление — «окоп» для стрельбы лежа. Определился с секторами обстрела. Повозился, тренируясь как можно было бы быстро поменять положение для стрельбы по «врагу», если он зайдет с тыла. Успокоившись, я завалился в свой «окоп» обозревая залитую лунным светом часть склона, где должны были, по мнению Прокопия, появиться волки. Где-то там, на противоположной стороне Анна с Матвеем. Стадо с моей точки не было видно, но было едва слышно характерное для оленей «похрюкивание».

Лёжа в своем «окопе» я буквально блаженствовал. В малице и совике было настолько удобно и тепло, что меня начало клонить в сон. И я, к своему стыду уснул.

Проснулся же от яркой вспышки света. Открыл глаза и тут же зажмурился. Оранжевое солнце на половину выглядывало из-за далекого горизонта. Весь склон хребта был розовый и бархатистый. Я вскочил, не понимая, как так получилось? Как я мог?!

Когда вошёл в чум, все, кроме Прокопия сидели за столиком и пили чай. Было и новое лицо.

— Это Павел, — проговорила Анна, показывая на паренька немногим старше Матвея. Тот учтиво кивнул, продолжая чаепитие. — А дядя Прокопий остался в стаде.

Мне было страшно неудобно. Я не знал, как объясниться, особенно перед Анной.

— А я уснул, — виновато проговорил я. — Даже не знаю, как так получилось, — я развел руками.

— И хорошо. Я же говорила, что вы все ещё слабы, — получилось, что Анна оправдывала меня перед братьями. — Тем более, добавила она, — что ночь прошла спокойно. Скорее всего, волки почувствовали нас. Они ружьё за выстрел чуют.

Я подсел к низенькому столику, хотя есть не хотелось, вернее не мог. Стыд продолжал жечь нутро.

И вторая, и третья караульные ночи прошли тихо. Мы продолжали терпеливо ждать «гостей», держа оборону.

Каждое утро после ночного дежурства Прокопий обходил прилегающую территорию, искал следы зверей, признаки их присутствия, но не находил. Ушли или затаились? Это его волновало.

Неожиданно известие о волках пришло все от тех же соседей Хатанзеевых. На их стадо вновь напали волки, вернее, попытались. Двух волков легко ранили.

— Зверь, однако, злой, — рассказывал, приехавший на оленьей упряжке старик Хатанзеев, — непуганный, осторожный и хитрый. Это не то, что наши лесные, эти ничего не боятся. Трёх моих собак на части порвали. Они в твою сторону пошли, Прошка. Не сегодня-завтра тут будут.

Так и случилось. Под вечер завьюжило. Пошёл редкий снежок и усилился ветер. Видимость упала метров до ста.

Стадо Павел перегнал на новое место — небольшое ущелье, которое, по словам Прокопия с трех сторон оленей прикроют горы, а с четвертой мы.

Моё новое место дислокации отличалось от прошлого. Это была возвышенность, небольшой гребень с заснеженными скальными останцами, который сильно обдувался ветром. Выкопать «окоп», как на прежнем месте не было смысла, его в течение пяти минут могло занести снегом вместе со мной. Но и сидеть, сложа руки, целую ночь в метель, хоть и не сильную, мне не хотелось. Поэтому я стал нарезать ножом снежные блоки и сооружать защитную стенку от ветра. Постепенно между каменными останцами стала подниматься снежная преграда. Пока вырезал блоки, подгонял их, закреплял, не забывая при этом поглядывать на свой сектор обстрела, время перешло за полночь.

Когда стенка поднялась на высоту чуть выше колен, меня будто кто-то толкнул в плечо. Я развернулся и замер в крайнем изумлении. По спине пробежал легкий морозец, а руки наоборот, тут же вспотели. Так со мной было и раньше — на войне, когда видишь ползущих по склону «духов».

На этот раз по склону подгоняемая ветром, в мою сторону двигалась рваная цепь волков. Голов десять определил я навскидку.

Накануне Прокопий объяснял, что южную сторону склона он не считает опасным направлением. Чтобы зайти с той стороны стая должна была бы пройти довольно длинный и сложный путь по лесу с его рыхлым снегом, обойти чум и два значительных отрога. Однако стая это легко проделала.

Волки, как мне показалось, беззаботно трусили мелкой рысью, переглядываясь, друг с дружкой. «Впереди, — как рассказывал Еремей Хатанзеев, — обычно бегут молодые, нетерпеливые, которые хотят показать свою удаль и силу. Вожак со своей подругой бегут где-нибудь сбоку или сзади. Но на последний бросок вожак идет первым».

Я присматривался к цепи, порядок которой то и дело менялся. Хотелось определить вожака.

На расстоянии звери походили на приведения — светлые, крупные, они постоянно сливались со склоном, то растворяясь в нем, то неожиданно проявляясь.

Удивление прошло. Появилось любопытство и как ни странно уважение к этим сильным, смелым и ненасытным хищникам. К тому же они были красивы.

Прятаться за стенку было поздно, я опустился на колено, снял автомат с предохранителя, дослал патрон в патронник и, полагаясь на опыт, почти не целясь, нажал на спусковой крючок, выпустив короткую в два выстрела очередь. Выстрелы прозвучали почти миролюбиво. Ветер и снег смягчили остроту звука. Крайний слева волк резко опрокинулся на бок и стал крутиться на месте, загребая лапами, снег. Стая на миг замерла, не понимая, что произошло. В следующее мгновение вместе со второй очередью стая бросилась врассыпную. Большая её часть ринулась назад. Но громкий выстрел из ружья со вспышкой со стороны леса вновь развернул их, и звери кинулись в мою сторону. Я успел еще два раза прицельно выстрелить, когда прямо передо мной возникло огромное лохматое чудовище с открытой пастью. Я сделал шаг назад, одновременно нажав на спусковой крючок. В ответ послышался едва уловимый щелчок затвора — осечка. Закрываясь автоматом, я попятился дальше, сделал ещё шаг — запнулся за свою же снежную стенку и к ужасу повалился навзничь. Однако это падение спасло меня. Волк ускорил моё падение, задев лишь лапами. Автомат выпал. Кувыркаясь, я лихорадочно пытался нащупать ручку ножа. Вскочил на ноги, но в тот же момент получил удар сзади. От резкой боли в глазах потемнело, и я снова полетел по склону. Это был второй волк. Я не успел подняться, как меня ожгла ещё одна боль, нога словно попала в медвежий капкан, который рвал ее, стараясь перекусить. Боль была ужасной. Нащупав, наконец, ручку ножа я замахнулся, чтобы ударить невидимого врага, но рука тут же была перехвачена таким же капканом, вызвав дополнительную боль. Я орал и от боли, и от отчаяния. Меня разрывали, растаскивали в разные стороны с огромной силой. Откуда-то сбоку, словно из пушки ударили один за другим два выстрела. И капканы сразу ослабли, хотя боль продолжала выворачивать наизнанку.

— Ну, как Михалыч, живой?! — услышал я над собой голос Прокопия.

— Хитрым зверь оказался, — буднично говорил Прокопий, сидя на своем месте в чуме. Анна возилась с моими ранами, намазывая их отвратительно пахнувшей мазью. Оба сына Прокопия участливо смотрели на меня, вернее на мои развороченные волчьими клыками места на теле.

— Главное - кости целы, — по-взрослому констатировал Павел, не отрываясь от моих ран.

— Вы пять волков завалили, — с явным уважением в голосе проговорил Матвей, перейдя со мной на «вы».

— А всего семерых. И главное - вожака с подругой. Остальные теперь не сунутся.

— Эти в этом году может и не сунутся, придут другие.

— И все же почему осечка случилась? — задал вопрос Павел, обращаясь одновременно ко всем.

— Патроны надо было в тепле хранить и в сухом месте. А дедушка их столько лет в сумьяхе прятал. Вот некоторые и отсырели, — рассудила Анна, продолжая меня врачевать.

Глава 13. ВОТ И ВСЁ…

Через три дня мы возвращались обратно. Матвей вел снегоход осторожно и не быстро. Я как барин лежал на семи волчьих шкурах, мягко покачиваясь. Справа и слева от меня проплывали заснеженные деревья, кусты, камни. «Точно с войны…» — снова пришло мне в голову сравнение. И тут же мысль была подхвачена сознанием. — «А почему нет? Охота на зверя — настоящий бой. Если не ты его, так он тебя. Противник равный и настоящий». — Я на полном серьёзе проникся уважением к этим северным скитальцам.

Это их лес, горы. Но они и наши. Чем же мы тогда отличаемся?

Последующие, по приезду, дни Анна не отходила от меня. Она то и дело проверяла раны, не разрешала лишний раз вставать, попусту двигаться.

Показав своё лицо, она перестала ладить из своего платка «раструб», и тем не менее старалась лишний раз не показывать мне свою правую щеку.

Я наблюдал за ней и мне в голову всё чаще приходили тревожные и горькие мысли. Мне было искренне жаль её. Скоро она останется совсем одна. Был дед — ушёл. Был я, и тоже уйду. А она? Как будет одна в тайге? У неё даже собаки нет.

В то же время я прекрасно понимал, что для Анны тайга - дом родной. Она родилась здесь и прожила всю свою жизнь с коротким выездом в Березово. Даже в Ивделе не была. Лес для неё — это и магазины, и театр, и кино, и общение… То есть получается всё для полноценной жизни. Она, конечно, выживет и жить будет дальше, как жила. Но всё равно, мне казалось, что это как-то неправильно и по-человечески несправедливо. Человек должен жить среди людей.

Вторая мысль терзала меня больше — что я буду делать в Ивделе? Без документов я долго не протяну, как бы Юрий не прикрывал меня. Заберут в полицию и будут долго выяснять мою личность. А мне это совсем не надо.

«Ну хорошо, — рассуждал я, — если сразу домой в Екатеринбург, что меня там ждет? Квартира явно продана. На работе удивятся моему «воскрешению», пожмут плечами и равнодушно ответят, что мол, извините, на вашем месте другой работник. И я даже догадываюсь кто.

Получается, что лучше всё же у Юрки остаться. Он справит фальшивый документ и устроит лесником на каком-нибудь дальнем кордоне».

Между тем время шло, мои раны заживали, и я постепенно втягивался в обычный ритм жизни, какой был до войны с волками. Анна всё время хлопотала по хозяйству: готовила еду, охотилась, выделывала шкуры, шила. И каждый раз осторожно напоминала о скором приезде братьев Анямовых. Напоминания её были косвенными. Она готовила меня к дороге, беспокоилась, что моя летне-осенняя «цивильная» одежда никуда не годится. И действительно, до Няксимволя я доеду в малице, а дальше, до Ивделя? И в самом городе в чем буду ходить?

— В Няксимволе, — работая иглой, как-то однажды проговорила Анна, — на улице Береговая между сельским клубом и рекой Сосьвой в доме номер пять живут родственники мамы — Хозяиновы. Они дадут вам денег на дорогу и помогут с городской одеждой.

— Хорошо, Анечка, — я был глубоко тронут её заботой.

— Это хорошие люди. У них и малицу можно оставить. Вдруг когда-нибудь соберетесь сюда в гости? — Она повернулась в мою сторону, и я заметил, как блеснули влагой её глаза.

— Непременно. Обязательно приеду.

— Приезжайте, и… удивитесь.

— Чему удивлюсь? — поинтересовался я.

— А вот приедете и узнаете, — чуть игриво проговорила она, задержав на мне взгляд.

После того как я услышал её трагическую историю, во мне много что изменилось, а точнее надломилось. И лицо Анны, вернее его правая обезображенная сторона перестала вызывать у меня неприятие и отторжение. И как ни странно — глядя на неё, левая часть лица как бы плавно перемещалось вправо, и я «видел» лицо без изъянов, будто оно было здоровым и цельным, и… красивым.

По мере ожидания братьев Анямовых я чувствовал, как во мне нарастало напряжение, которое переходило в тревожность, отчего появлялось раздражение по любому поводу. Часто стал просыпаться среди ночи и томительно ждать утра, чтобы потом весь день прислушиваться — не шумят ли Анямовские снегоходы.

Анна будто не замечала моего нервозного состояния продолжая готовить меня к дороге.

И вот, наконец, поздним вечером, когда пришло время укладываться спать, мы и услышали гул моторов. Анна бросилась к очагу, чтобы раздуть огонь, а я выскочил на улицу встречать долгожданных гостей. Чай и разговоры продолжались до полуночи. На этот раз я вообще не мог уснуть. Это была моя последняя ночь здесь в тайге. Я благодарил судьбу, что остался жив. Благодарил Анну с её дедом, этих простых и добрых людей, которые просто взяли и подарили мне меня. Благодарил щедрую тайгу. Благодарил братьев Анямовых с их отцом Прокопием, которые живут удивительной, бесхитростной, предельно суровой жизнью и сполна ей довольствуются.

Утром, когда бесшумно замаячил силуэт Анны и сердито заурчал чайник я поднялся. Хотелось без посторонних глаз проститься с ней, поблагодарить, попросить прощения. Однако оба брата тоже поднялись вместе со мной и тут же подсели к низкому столику в ожидании завтрака. Анна быстро и сноровисто заставляла стол всевозможной едой. Для этого она то и дело бегала к навесу то за рыбой, то за мясом, подливала в кружки чай и все это делала быстро и молча.

Едва рассвело, принялись готовится к поездке. Братья перекладывали и крепили пустые канистры, мерзлые туши оленей, освобождая во втором прицепе для меня место. Анна постелила целых три слоя оленьих шкур, чтобы мне было и удобно и не так тряско. Поверх уложила медвежью шкуру, которой я должен был укрыться.

Ребята понимали, что мы с Анной расстаёмся навсегда и тоже были молчаливы и угрюмы.

Наконец все приготовления были закончены и оба братца оседлали свои снегоходы. И тут неожиданно пошел снег. Он буквально обрушился, повалил огромными хлопьями. Снег падал медленно, плавно, даже важно. Словно так было специально задумано, для усиления прощального момента. Сразу все затрепетало, зашевелилось, зашептало, стало сказочным и торжественным.

А вот внутри меня была паника и настоящее отчаяние. Было невыносимо горько и тошно. Я задыхался. Колючий, горячий ком застрял в горле, мешал дышать, отчего меня как пьяного покачивало.

Хотелось проститься с Анной; встать на колени и целовать, целовать, целовать её руки, говорить и говорить давно заготовленные слова благодарности, подольше подержать её в объятиях и только после этого отправиться в путь. Но я упустил нужный момент и сам не ожидал как оказался в прицепе. Едва я улегся в мягкое, меховое ложе, как Анна вновь принялась заботливо хлопотать вокруг, проверять удобно ли мне будет в дороге. Под конец тихо проговорила «прощайте», и отойдя в сторону отвернулась.

Она отвернулась, и я тут же, как и тогда в поезде услышал тонкий нарастающий свист падающей мины. Подсознание опять предупреждало, что со мной должно произойти что-то невероятное. Что-то вроде разрыва прошлого и будущего, памяти и реальности, жизни и смерти… Снегоходы громко заурчав рванули с места и понесли меня в неизвестность. Чуть сгорбленная спина Анны, нагромождение дров, низенькая, придавленная снегом избушка стали быстро отдаляться. И чем меньше они становились, тем сильнее нарастал свист приближающейся мины. В голове происходило что-то необъяснимое. Будто все что творилось вокруг, было не со мной, будто меня отрывают от меня же самого. Мысли как тысячи рук тянулись в разные стороны, пытаясь за что-нибудь ухватиться, удержать, остановить этот бессмысленный бег, это движение в никуда.

Когда в трепете снежинок растворилась изба и остальное хозяйство, фигурка Анны стала едва видимой, вот тогда меня и накрыло… Адский свист, наконец, влетел в голову и взорвался. Неведомая сила подняла меня и вышвырнула из прицепа. И… тут же наступила тишина. Я ничего не слышал и не видел. Снег залепил лицо и жег своим холодом. Но странно, — возникло такое невероятное чувство покоя, которого я давно, очень давно, а может никогда не испытывал. Удивительно, но зарывшись в снегу мне стало казаться, что я, наконец, обретаю себя. Что все, что больше не надо ни искать, ни ждать, ни терпеть, ни надеяться и не томиться. Я стал чувствовать себя совершенно свободным. Я там, где должен быть! Я… дома!

Нечто подобное со мной уже происходило. Похожее не раз было в Афгане, да и здесь в тайге. И вот снова «кто-то» проделывал со мной именно то, о чём все последнее время буквально вопило мое подсознание. Ведь кто-то остановил этот безумный и бессмысленный побег. Остановил, и включил сознание!

Я выбрался из сугроба. Переполненный радостными чувствами задрал голову и стал ловить ртом огромные, мохнатые снежинки, которые теперь казались мне сладкими. Небывалое чувство легкости, граничащее с невесомостью и невероятного желания жить, что-то делать, бороться, защищать, добывать, любить в конце концов буквально окрыляло меня.

Где-то, уже далеко, был едва слышен рев снегоходов. А сзади, в снежном мираже ждала меня… судьба — тоненькая, хрупкая, загадочная и желанная…

Я сделал шаг ей навстречу, — один, другой, третий. Пошел, побежал, насколько позволял след от «Буранов», часто оступаясь и проваливаясь по колено. Вставал и снова бежал, забыв о своих ранах.

Несмотря на снежную пелену я видел, что и Анна бежит навстречу. Так же, как и я, падая, поднимаясь и снова падая, путаясь в своей долгополой ягушке. Бежит без платка, раскинув руки.

Мы бежали навстречу друг другу, словно опаздывали, словно спешили, наконец-то, начать жить, жить вместе, жить счастливо, жить наслаждаясь жизнью.

«Неужели, думал я, для того чтобы стать счастливым нужно было всю жизнь ждать и терпеть?! А что было бы, если та странная «сила» не выбросила меня пару минуту назад из прицепа?! Тогда бы я точно и окончательно потерял себя, насовсем, навсегда!

Я бежал, не сводя глаз с Анны. «А ведь кроме неё, этой маленькой женщины у меня больше никого и нет. Она нужна мне, а я ей…»

Мы бежали, старались изо всех сил, сокращая расстояние, а приближались медленно.

Метров за десять я рассмотрел её мокрое от слез и снега лицо в котором отражались боль и радость, мучения и надежда…

Было заметно, что последние шаги Анне давались с огромным трудом. Обессиленная от бега, с растрепанными волосами и широко открытым ртом, словно в молчаливом крике, она буквально в метре от меня оступилась в очередной раз повалилась, не сводя с меня глаз… Я успел её подхватить, но и у меня ноги не почувствовали опоры и успев обнять друг друга мы рухнули в пушистый словно перина сугроб.

Через мгновение отплёвываясь и отфыркиваясь от снега, смеясь и плача мы что-то радостно кричали, продолжая барахтаться, пытаясь выбраться из снежного плена.

Неловким движением я случайно опёрся на Анну, вдавив её еще глубже в сугроб и мне показалось, что получилось как-то даже забавно. Однако она громко вскрикнула и схватилась обеими руками за живот.

— Осторожно!

— Что такое, Аннушка?! — я растерялся, глядя на её испуганное лицо.

— Осторожней! — повторила она и опустила взгляд на свои руки. — Раздавишь! — добавила она виновато.

— Не понял?! — я смотрел на нее, действительно ничего не понимая.

— Я говорю, раздавишь… Егорку…, — Анна подняла на меня глаза, и я увидел в них испуг. Она испугалась того, что сказала.

— Какого Егорку?! — у меня зашевелились на затылке волосы.

— Сына, — проговорила она еле слышно и опустив глаза добавила совсем тихо, — нашего сына. Первенца!

Вспышка ослепила меня, а за ней грохот, который оглушил, пробил до самого основания, до последней клеточки моего тела. Сердце остановилось. На мгновение наступила абсолютная тишина и темнота.

— В честь отца, — донеслось откуда-то чуть ли не с неба, — его Егором звали.

Снова появилось четкое ощущение, что я все же схожу с ума. Я раздвоился. С одной стороны, сейчас, именно в этот момент я несусь подпрыгивая на ухабах в какой-то Няксимволь, ревёт мотор снегохода в меня летят ошмётки снега, я пытаюсь завернуться в медвежью шкуру…

С другой стороны, я стою на коленях и меня с каждым мгновением переполняет состояние неземного чуда! Оно очень хрупкое, маленькое, прозрачное, но оно есть… От него меня буквально раздувает, я становлюсь большим, просто огромным.

— Ты не рад?! — снова слышу откуда-то с высоты.

— У меня будет сын?! — говорит кто-то за меня. — Повтори! — я снова начинаю видеть и едва-едва слышать.

— У нас…. — донеслось до меня и это был самый лучший, самый красивый и до боли родной голос моей «матери».

— Ты не шутишь?!

И тут все, что вошло в меня вырвалось наружу, вывернув наизнанку оголив наконец-то мою настоящую суть, которая так долго томилась и вот только сейчас открылась свету. Задрав голову, я орал или мне казалось. Орал на весь лес, горы, на весь мир, на всю вселенную. Сообщал, что у меня будет сын. Что произошло чудо!

Охрип. Устал. Всё вижу, слышу и на грани безумия от счастья!

— Так значит, тогда это было не во сне?! — я наклоняюсь к Анне и хочу не только услышать, но и прочитать по её губам.

Продолжая виновато улыбаться, она осторожно кивнула, не поднимая глаз.

— Моего папу звали Егором, — все так же почти шёпотом повторила Анна, — ты не против? — она снова обратилась ко мне на «ты».

— Скажи, — я осторожно накрыл её руки своими, — ты уверена? Там, действительно...

— Да, — ответили её губы.

Потом я нёс их на руках. Нес будущую мать своего будущего сына. Свою семью. Свою судьбу до самой избы, не чувствуя усталости, снега, холода. И готов был нести их всю оставшуюся жизнь.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

— Саня?! Командир?! — робкий, нерешительный от сомнения голос заставил меня замереть, когда я копался в моторе новенького «Бурана». Я повернулся, и гаечный ключ выпал из рук:

— Юрка?! Ты! — я не договорил.

— Санька! Живой! — на этот раз на дикий вопль невысокого бородатого мужчины в оранжевом пуховике оглянулись все, кто был на площадке по продаже снегоходов.

И боевой друг опять повис на мне.

— Я же говорил! Я говорил! — продолжал он кричать в самое ухо. Наши бороды переплелись, у обоих из глаз бежали слезы и оба, ничего не видя и не слыша даже самих себя кричали, сцепившись как в борьбе. — Я же говорил! — захлебываясь слезами, задыхаясь повторял и повторял Юрка, постепенно ослабляя свой захват. — Я знал! — продолжал он, — Да, я знал! Помнишь, я тебе говорил, что ты в рубашке родился?! Помнишь?!

— Ну конечно! Ты прав! Тысячу раз прав! — у меня самого продолжали течь слёзы. Я был бесконечно рад, что все же есть ещё кто-то из прошлой жизни, которому я действительно дорог.

Мы еще долго разглядывали друг друга. Похлопывая по плечам, груди, снова обнимались, пока неожиданно не прозвучал детский голосок:

— Папа, а куда остальные канистры ставить?

— Как куда?! На свой прицеп и ставь, только крепче привяжи, я проверю, — ответил я машинально и снова повернулся к Юрию.

— По-дож-ди! — заторможено, по слогам проговорил Юрий и его глаза снова полезли на лоб — Это кто «папа»?

— Как кто? Я, — мне стало весело. — Знакомься, это - Егорка, — я прижал к себе сына. Мой старший.

— Егорка?! Твой старший?! — как в сомнамбуле повторил Юрий и протянул мальчику руку. Тот с серьёзным видом как настоящий мужичок крепко её пожал. - Старший?! — глаза Юрия все ещё находились в области лба.

— Ну да, Егор Александрович. А вон тот, что возится у прицепа в лисьей шапке — Мишка — мой средний. А дома Дениска, он с матерью остался.

Юрий стоял с раскрытым ртом и крутил головой, явно не веря в услышанное.

— У тебя сыновья?! Три сына?!– опять проговорил он сухим голосом.

— Ну да. Наследники. Погодки. Егору скоро двенадцать. А Дениске девять.

— А жена… красивая? — почему-то спросил Юрий.

— Очень! — ответил я, продолжая улыбаться.

— Да, да, да, — он на слабеющих ногах подошёл к снегоходу и с явным облегчением присел на краешек сидения. — Охренеть не встать! — выдавил он, разглядывая то Егорку, то медленно поворачивая голову в сторону Мишки.

— И чем они занимаются? — по виду Юрий сам не понимал зачем задал этот в общем-то нелепый вопрос. Но раз задал надо было на него отвечать.

— Егорка - это будущий механик — охотно отозвался я. — Он твой Буран с закрытыми глазами разберет и соберет. Мало того, сам без какой-либо помощи конструирует сверхлегкий вертолет. — Я вдруг почувствовал, как приятно говорить об успехах старшего сына.

— А Мишка, — я повернулся в начало колонны, где Мишка вместе с мужиками упаковывали прицепы, готовясь к дальней дороге, — он прирожденный охотник, как его дед и прадед по линии матери. Рвётся на медведя сходить. Но пока рано.

Я говорил и разглядывал Юрку, который все ещё пребывал в небольшом шоке. У него то и дело вытягивалось лицо, и он блуждал взглядом то по Егорке, то по Мишке, то упирался в меня явно слыша в пол-уха.

— Ну, а Дениска — продолжал я. — мамочкина радость, будет зоотехником, как и Аннушка. Он не то что стрелять — бабочку не раздавит. Ему бы девкой родиться…

— Ну ладно про нас, ты то как? Как Антонина, ребята, внуки?

— Подожди, подожди, — Юрий продолжал крутить головой.

Мы уже почти час сидели за столиком в опустевшей после обеденного времени поселковой столовой, где я рассказывал старому другу, что со мной произошло чуть больше двенадцати лет назад.

— Ты же знаешь, я никогда не верил ни в приметы, ни в чудеса, — продолжал я свой неспешный рассказ. — Но моё излечение стало настоящим чудом! А сыновья? — я кивнул на мутное, давно не мытое стекло столовой, за которым Егор с Мишкой продолжали возиться возле новеньких Буранов с прицепами, гружёными канистрами с ГСМ.

— Ты знаешь, странно, но я только сейчас познал, что такое счастье! Да, ждать пришлось долго, но и у меня случилось. Когда Егорка родился, я чуть с ума не сошёл от радости. А когда Мишка с Дениской — для меня Аннушка стала святой.

Пока я говорил лицо Юрия медленно мрачнело, хотя он старался и делал вид, что внимательно слушает.

— Ладно, говори, как у тебя? Как ребята? Как Антонина? — чувствуя перемену в друге, осторожно перевел я разговор.

— Нет больше Антонины, моей ласточки! — вдруг огорошил меня Юрка незнакомым голосом и отвернулся, чтобы скрыть слёзы.

— Что?! Что ты сказал?! — выкрикнул я и привстал со стула. Уборщица, что протирала столы выронила тряпку и торопливо вышла из зала. — Что ты сказал?! — прохрипел я.

— Шестой год пошёл, как схоронили мы нашу мамку. — Юрий уже не стесняясь стал вытирать слёзы.

У меня от неожиданности аж виски заломило и в горле стало тесно и колко.

— Как так, Юрка?!

— Не уберёг, — покачал он головой. — Ладно, все, — Юрий поднял обе ладони, — давай о нас.

— А что о нас? Мы то с тобой живы…

— Вот то-то и оно.

— Хорошо, скажи, как ты здесь оказался? — через затянувшуюся паузу проговорил я, проглотив горький ком.

— Ничего себе. А ты чьи снегоходы купил? — Юрий через силу попробовал улыбнуться.

— То есть что значит «чьи»? — в ответ удивился я.

— Вот-вот, это я их привез. Я же экспедитор, Саня. Три фуры подо мной. Пятый год по дорогам болтаюсь. Полстраны исколесил. — Юрий отвернулся к окну, — Не могу я дома находиться, Саня. Везде Тоня мерещится… Стоит, молча смотрит на меня..., — он махнул рукой.

Мы ещё какое-то время молчали, после чего Юрий сам нарушил затянувшуюся паузу.

— Да! — неожиданно воскликнул он, — я же у тебя дома побывал, в Екатеринбурге.

— Ну и, что там? — без особого интереса отреагировал я.

— Сначала думал, что адрес перепутал… У вас же сорок шестая была, на третьем этаже?

— Вроде бы.

— Что значит вроде бы? Столько прожил и что, забыл уже.

— Ладно, ладно, что там дальше, — все с тем же равнодушием отреагировал я. Мне действительно было не очень интересно, потому что я в общем-то знал, что должно было произойти с квартирой и памятью обо мне.

— Ну так вот, первый раз я был часов в десять утра. Никто мне не открыл. Звонил-звонил, но за дверью тишина. Второй раз пришёл где-то часов в девять вечера — опять тишина. Тогда позвонил в соседнюю сорок пятую. Мне открыла…

— Рыжеволосая, лет под пятьдесят женщина довольно неряшливого вида? — опередил я друга.

— Ну да рыжеволосая, только мне показалось далеко не неряха и не по пятьдесят, а гораздо моложе, и вполне приличная мамаша.

— Мамаша?

— Ну да, сначала девочка, пяти-шести лет заглянула, потом мальчик чуть младше. Мы через порог разговаривали.

— Ух ты! — не выдержал я, искренне радуясь за Зинку.

— Девочка вся в мать — медноволосая, а паренек темненький, — видя, что я заинтересовался судьбой бывшей соседки, Юрий и добавил подробности про её детей.

— Ну так вот, — продолжил он, — от этой соседки я узнал, что когда ты «пропал», только через месяц приехала твоя жена и сначала продала всю мебель, а потом и саму квартиру. Продала какой-то пожилой паре. Та, в свою очередь, буквально через год перепродала или поменялась со своими родственниками. И на тот момент, когда мы разговаривали, квартира числилась снова в продаже.

— Интересно, — проговорил я без всякого интереса, исключительно для того чтобы не обидеть друга.

— И тебя оказывается искали недолго. Твоя бывшая соседка сказала, что ты пропал «специально».

Так как я представился твоим бывшим сослуживцем, то она мне и поведала о причинах твоего исчезновения. Короче говоря, все поверили, что ты ушел сам себя с белого света из-за неизлечимой болезни.

— Ну а поминки, слёзы безутешной вдовы, «вечная память»? — с фальшивым отчаянием вырвалось у меня.

— Нет, об этом она мне не поведала, но о тебе говорила с особой теплотой. Видимо ты оставил свой след в её душе? — Юрий подозрительно посмотрел на меня.

— Оставил, оставил, ещё какой. — Не стал я его разубеждать. И мы опять надолго замолчали.

— Слушай, — я, наконец, прервал паузу, — раз ты экспедитор, стало быть не только бураны возишь?

— А то.

— Так вот, если я тебе закажу ещё кое-что, ты сможешь достать?

— Ну, во-первых, смотря что. А во-вторых, ты же понимаешь, что я могу привезти только по зимнику.

— Да это понятно.

— Ну тогда говори, что именно тебя интересует.

— Многое, Юрка. Очень многое, что мне надо.

— Ну?

— Было бы здорово, если бы ты действительно смог достать. — Я придвинулся ближе к столу. — Понимаешь, я что-то вроде фермер что ли. Нет, без дураков, я серьёзно, — видя, как Юрий чуть поджал губы, чтобы откровенно не улыбнуться, — у меня три песцовых фермы. Оленей несколько сот. Мы объединили частные хозяйства. Ну не колхоз, конечно, а так, для того чтобы легче было реализовывать продукцию.

Юрий посерьёзнел и стал слушать меня внимательнее.

— Так вот, мне позарез нужны солнечные батареи. Деньги есть. И доставить их желательно сюда в Няксимволь. А дальше, до дома мы уж как-нибудь сами. Электричество, Юра, во как нужно! — я резанул ладонью по своей шее. — Электричество! Электричество! В планах у нас со временем поставить небольшую гидроэлектростанцию. Да, вот так! И речку под это дело присмотрели. Появится электричество, купим небольшой колбасный цех. Нам мясо девать некуда. Не успеваем реализовывать. Возим либо сюда, либо аж в Приобье. Ну и ты сам понимаешь — дорога всю прибыль съедает. А если колбасу делать — совсем другой расклад. И со шкурками та же история.

Я говорил и говорил торопливо выкладывая старому другу проблемы.

— Подожди, — наконец остановил меня Юрий, — давай по порядку и по значимости, — он полез в карман, достал толстый еженедельник, щелкнул авторучкой. — Итак, ты говоришь солнечные электростанции?

— Да.

— Хорошо, мощность, количество и что к ним? Да, кстати, а почему бы вам не приобрести ветряки? В горах-то они за милую душу… В прошлом году я несколько штук на Алтай поставил.

— Точно! Пиши.

— Сколько? Мощность?

— А какие бывают?

— Ну, разные бывают. Сань, я ведь только поставщик. На Алтай я возил стокиловатники.

— Давай и нам такие штуки три…, — осторожно проговорил я, хотя не имел ни малейшего понятия об этих агрегатах.

— Хорошо. Только предупреждаю, это очень недёшево получится.

— Тогда давай один, пока, — с сомнением проговорил я.

Мы ещё с полчаса работали над списком пока в столовую не ввалились Егорка с Мишкой.

— Пап, дядя Матвей говорит, что все готово и можно отправляться.

— Да, да, мои хорошие. Всё, мы закончили…

— Подожди, — оборвал меня Юрий. — Егор, — обратился он уже к моему старшему, — а какой двигатель ты собираешься поставить на свой вертолет?

— Как какой, от снегохода Буран, — солидно ответил Егор с мальчишеской задорностью.

— Не спеши, я тебе привезу двигатель от мотоцикла Днепр. Это более удачное решение. Я ведь долгое время сам пытался построить… правда одноместный самолет.

— Дядя Юра, — пояснил я для ребят, — бывший авиамеханик.

— Хорошо, я подожду, — деловито ответил Егор и они с Мишкой не спеша удалились.

— Слушай, я все ещё под впечатлением от твоих пацанов, — проговорил с теплотой Юрий, убирая в карман свой блокнот. — Вот бы Антонина обрадовалась… Она тебя как брата любила.

— Юр, а может ты ко мне переберёшься? — неожиданно для самого себя проговорил я.

— Что значит переберёшься? — Юрий замер.

— Ну, а что мотаться по дорогам. Тебе ж не сорок …

— И даже не пятьдесят, — угрюмо добавил Юрий.

— Вот-вот. Годы берут своё. Ты теперь один и дом пуст… Так может ко мне… Хотя бы на лето, пока зимники «спят»? — я с надеждой смотрел на друга.

Мы б с тобой таких дел наворотили. Нет, на самом деле возможностей море. Ты бы с Егоркой геликоптер сделали и летали бы над тайгой…

Через десять минут мы прощались. Юрка долго не отпускал меня из своих объятий. Снова прослезился, но молчал. Потом вдруг спохватился, задрал рукав и стал торопливо снимать часы.

— На, я ведь с ними так и не расставался, — он счастливо улыбался, — ни разу не останавливались. Идут за милую душу. Вот что значит командирские!

Ну вот, теперь, пожалуй, и все…

Конец