Неловко

Неловко. Часть первая (оптимистическая)

Часть первая (оптимистическая)

Как-то раз случилась со мной неприятность: приперло, простите, по-маленькому, да не обычным манером, когда эта потребность возрастает постепенно, а вдруг — совершенно нестерпимо. А я за рулем был, в плотном потоке по проспекту Мира, кругом — ни кустика. В ужасе свернул в первый попавшийся переулок, метнулся к какому-то забору бетонному, даже машину не закрыл. Кажется, и ключи в замке оставил — не до того было. Ни до чего вообще.

Приготовился, значит, к облегчению...

И...

МАМА!!!

Это я к тому, что стоило начаться процессу, как в районе поясницы, слева, заболело адски. Словно спицу воткнули. Изнутри. Глаза на лоб, уж поверьте.

При том ведь еще и процесс идет, струя, извините, журчит, не согнешься. Хотя и сгибаться-то ни к чему... Но совсем ничего не соображаешь, вот и хочется согнуться. Атавистическая, наверное, реакция — принять положение эмбриона.

А нельзя.

Ну, кое-как дотерпел, добрел до машины, залез в нее, посидел. Боль потихоньку улетучилась. Вот, подумал я тогда, несправедливо: приходит разом, по полной, а уходит медленно.

Но спасибо и на том. Перекурил, пришел в себя окончательно, поехал дальше.

И как бы забыл об этой неприятности. Обошлось ведь, а бежать к врачам — вот еще. Не люблю. Легкомыслен, наверное, да и времени жалко, и вообще — втянешься в лечение, и... Не знаю, что «и», но неохота.

Минуло месяца два, и ситуация повторилась. Почти в точности, только на этот раз не на проспекте Мира, а на шоссе Энтузиастов. И уже никаких переулков, благо монументальные опоры эстакады Четвертого кольца рядом оказались — за одну из них и спрятался. А так — все то же.

То есть хуже, потому что в этот день случилось еще несколько приступов, и на следующий тоже.

Потом утихло, но тут я все-таки решился отдаться в лапы эскулапов. Больно уж некомфортно, когда такое происходит в неподходящий момент. А моменты почти всегда неподходящие — эх, жизнь...

Что это за явления — я, конечно, понял сразу. Не первый день живу, знаете ли... Слышал, читал, знакомым сопереживал: почечная колика. Да. Камни. Был у меня сотрудник, здоровенный молодой парень, волейболист, так он по три–четыре раза в год госпитализировался на этот предмет. Особенность организма у него была — производство камней. Сам он шутил, что если бы, мол, камни вырастали драгоценные, то и не жалко бы терпеть.

Короче, пошел я к районному терапевту.

Поликлиника у нас очень хорошая. Главврач в ней чеченец, больше половины врачей — тоже (из этой половины больше половины чеченки), оснащена отлично.

И вот, значит, терапевт Галина Гаруновна мне посочувствовала, посоветовала промывать почки с помощью арбузов, записала к урологу и выписала направление на УЗИ. Я же говорю — прекрасная поликлиника. УЗИ, например, аж два кабинета. Правда, в то время ни один из них не работал — оба аппарата стояли на ремонте.

Посему направление я получил в 15-ю горбольницу. Представил себе: толкотня в коридорах, очереди... А у меня рядом с домом фирма «Инвитро», где буквально все делают, пусть и за деньги. УЗИ тоже делают. Ну, я туда и пошел.

Утром. Натощак, как полагается.

Пришел, деньги заплатил. Женщина на ресепшене спрашивает:

— Мочевой пузырь полный?

Гордо отвечаю:

— Нет!

— Плохо, — говорит она. — Почки, надпочечники, мочевой пузырь полагается обследовать с полным этим самым пузырем. Вот кулер, вот стаканы, пейте. Чтобы сильно-сильно захотелось! А пока — следующий на УЗИ!

Сижу пью. Стаканов пять выпил — ноль эффекта. Сходил перекурил.

Еще стакана три выпил. Наконец, захотелось. Несильно. Поначалу.

Сижу жду. Дело все хуже и хуже. В смысле: хочется все сильнее, уже, можно сказать, совсем готов, а в кабинете очередной пациент. Вот же, думаю, дрянь какая: терпеть уже почти невозможно, туалет — два шага, прямо-таки манит, а ведь соблазнишься — и все по новой. Сказка, что называется, про белого бычка. На ультразвуковом исследовании.

Ну ничего, дотерпел. Обследовали меня и сказали, что все просто супер. Камней никаких, даже песчинок нет, только соли. Кристаллики. Я так понял, что они по ходу дела в основном растворяются без следа, но иногда шевелятся — вот тогда глаза наружу и выпирают.

Со всем этим и явился я к урологу.

Он оказался совершенно не чеченцем. Обычный мужчина из средней полосы, лет сорока пяти. На бэджике ФИО и еще информация, что носитель — врач высшей квалификационной категории, кандидат медицинских наук.

На прием отводится пятнадцать минут, из них минут семь с половиной к.м.н. старательно укомплектовывал пухлый уже скоросшиватель копиями распоряжений Департамента здравоохранения и приказов главврача. При этом он все время бурчал что-то, недовольно и неразборчиво. Явственно звучало только одно слово: говно.

Наконец, пришла и моя очередь. Дежурное: «На что жалуетесь?»

Вспомнился анекдот... В общем, был бы я ветеринаром — ответил бы: «Э, так каждый может!»

Но поскольку я не ветеринар — вкратце рассказал. Типа изложил жалобу. Довольно весело изложил, как бы в юмористических тонах.

Уролог помолчал секунд пять. Не улыбнулся ни разу. И сочувствия никакого не выказал — да и понятно: таких случаев у него в практике было, наверное, немеряно... Ладно, я же не за сочувствием пришел. И не развлекать их тут.

А вот вопрос, им мне заданный, как говорится, доставил. Деловито так:

— Когда последний раз имели половой акт?

— С какой целью интересуетесь? — отреагировал я автоматически.

Нет, я в принципе человек вежливый, но тема все-таки деликатная... к тому же в кабинете еще и женщина сидит — медсестра...

Слышу сдержанное хрюканье. Кошу глазом. Ага, эта самая сестра давится в ладошку...

Уролог же серьезности не утратил, но тему сменил. И раскритиковал результаты УЗИ.

— Это, — говорит, — вообще ни о чем. «Инвитро», ха! Да у меня в две тысячи втором году больному сделали УЗИ в «Инвитро», ничего не нашли, а он через три месяца квакнул!

— Что? — переспрашиваю.

— Да помер! — отмахнулся специалист. — Они у него опухоль не нашли! А она была! У их аппаратов разрешающая способность никакая! Говно их аппараты! Потому что хороший аппарат стоит полмиллиона! Долларов! А они жлобы!

— А в госучреждениях? — поинтересовался я.

— Нормальные! — рявкнул он.

— Но на ремонте... — поддел его я.

— Все, отремонировали уже... — как-то устало сказал он. — Вот вам направление. А вот вам запись ко мне через неделю после УЗИ. Да, еще мочу сдайте. Два раза, поняли? С интервалом в три дня, поняли?

— Понял, — отвечаю.

— Ну и все, — говорит. — Будем у вас опухоль искать, поняли? Всего доброго.

Да уж, подумал я уходя. Доброго. Ага. Всего. Спасибо большое.

И отправился в назначенный день на повторное УЗИ. В госучреждение. В поликлинику нашу то есть.

Вернее, то был не день, а утро. Талончик на 8.30, как полагается. Ну и я тоже — как полагается: и натощак, и из утренних процедур только душ себе позволил и чистку зубов. Потому что помню же: мочевой пузырь должен быть полным!

В некотором, соответственно, нетерпении подбегаю к нужному кабинету, дергаю дверь. Заперто.

Сижу жду, переминаясь с ноги на ногу.

Это я так для красного словца говорю, на самом деле стою, конечно. Как тут сядешь, когда приходится переминаться с ноги на ногу. Все чаще и чаще.

Приходит милая, хотя и невзрачная, шатенка в белом халате. Приглашает. Уже в кабинете спрашивает:

— А карта ваша где? У меня, — говорит, — нету.

— Н-не з-знаю... — выдавливаю я.

— Наверное, так и осталась у уролога. А без карты я не могу, — ласково резюмирует она. — Бегите в регистратуру, пусть дадут вам листок-дубликат.

Проклиная все, бегу с пятого этажа на первый, практически расталкиваю очередь в регистратуру, сдавленным полушепотом объясняю тамошней тетеньке, что мне нужно и почему нужно побыстрее, то есть прямо молниеносно. Тетенька начинает торопиться... глаза бы мои не глядели... да нет, она-то не виновата, что у нее ноги больные, она на них еле переваливается... почему-то в регистратурах районных поликлиник тетеньки всегда такие...

Наконец, несусь через три ступеньки с первого этажа на пятый (какой еще лифт?!). Прилетаю, сую ласковой моей листок-дубликат, хриплю:

— Скорее, пожалуйста, у меня ж мочевой пузырь...

— Что мочевой пузырь? — удивляется она.

— Полный! — почти кричу я. — Как полагается!

— Да не надо, — улыбается она. — Ничего такого не полагается. Мы ж только почки будем исследовать. Мочевой-то пузырь нам без надобности. Так что можете сбегать, если уж невмоготу, туалет в том конце коридора. Только поторопитесь, а то вот-вот другие пациенты придут.

Ну, меня подгонять не надо...

Вернулся к ней счастливый. Вспомнилось, как друг мой Гена рассказывал: в далекой молодости ухаживал он за очень красивой девушкой. И вот — добился, наконец, свидания. Встретились — и тут его, сорри, накрыло. Вот как меня на проспекте Мира, только его не от солей в почках накрыло, а от волнения.

Дурак я был, посмеивался Гена, излагая эту байку. Ой дурак! Нет чтобы прямо сказать: погоди, мол, сейчас за угол забегу — и пойдем с тобой в кино и вообще. Нет, постеснялся про «за угол». Привет, сказал он красавице, ну пока, будь здорова. И помчался, не оглядываясь, на Казанский вокзал, где — он точно знал — куча общественных туалетов. Ворвался в кабинку и подумал: вот оно, счастье-то...

А к той девушке больше не подходил. И она к нему тоже. Он счастлив в браке, а она — неизвестно.

А я вот к моей узистке вернулся. И она меня обследовала, и сказала, что абсолютно ничего у меня в почках нет криминального. Отличные почки. Сдам, говорит, образцовые ваши результаты в регистратуру, а урологу они их передадут, вы не волнуйтесь.

Вот тебе, отчасти злобно подумал я в адрес уролога. Опухоль он у меня искать будет. Выкуси, подумал я. Результатами моими образцовыми полюбуйся и умойся, подумал я.

Но подумал только отчасти злобно, потому что в опухоль как-то и не верилось.

Далее сдал я, как было предписано, мочу, дважды с интервалом в три дня, и в назначенный день и час явился к урологу.

И опять: первые семь с половиной минут из отведенных на прием пятнадцати он занимался совершенно не мною. На сей раз бормотал, вперившись в монитор компьютера. Как и в первый мой визит, бормотал неразборчиво. Как и тогда, я различал только часто повторяющееся слово «говно».

Подумалось, что ему бы не урологом быть, а этим... как его... дерьмотоголом, короче.

Преодолев скромность, бросил я взгляд на его монитор. Неплохой, надо сказать. Lenovo, но неплохой. Вообще, наша районная поликлиника вся оснащена компьютерами Lenovo, они в каждом кабинете, а в некоторых даже по два.

Ну вот, смотрю — у него там сайт с шапкой «Всероссийское общество урологов», а поверх — характерное окошко, в котором предлагается открыть файл с сайта или сохранить.

Тут уролог говорит:

— Марин, — это он к сестре обращается, — тебе придется мне помочь. Не знаю я, что делать с этим говном! Ну как распечатать этот сраный штрихкод? Как?!

Сестра Марина перегибается через стол, чтобы тоже взглянуть. И застывает молча.

А мне вспоминается (вот же сколько давних воспоминаний из такой ерунды), как лет двадцать назад пригласили меня в генпрокуратуру — побеседовать о... об одном там деле, неважно. Это была именно беседа, а не допрос, но протокол составлялся. И серьезным прокурорским дяденькам — со мной сразу двое беседовали — никак не удавалось запустить этот протокол из компьютера на принтер. Я не выдержал и предложил: давайте, мол, я попробую. Они даже обрадовались, хотя и не очень поверили. А вы, говорят, умеете?! Посмотрим, говорю... Сел за компьютер, проблем-то распечатать — никаких, но Боже ж мой, сколько ж секретной (и для кого-то наверняка ценной) информации мог я за эти минуты прочитать и запомнить...

Да, так вот, возвращаясь в поликлинику. Говорю урологу:

— Ставьте галку на открыть и жмите ОК!

Он на меня зыркнул, но, наверное, почувствовал в моем тоне уверенность. А я еще добавил:

— Жмите-жмите!

В итоге распечатался лист формата А4, почти целиком занятый каким-то, и правда, штрихкодом.

— Вот же говно какое, — прокомментировал уролог, вертя его в руках. — И как они из этого будут делать бэдж?

— Не знаю, — чистосердечно признался я, поскольку сестра промолчала. — А куда это вы?

— В Питер, — говорит он. — На конгресс урологов. Блин, поезд в час ночи приходит, пока в гостиницу пропишусь — это уже два будет, а утром конгресс, ну и говно...

— Ничего, — попытался я утешить его. — Зато город красивый.

А сам подумал, что совсем странный этот к.м.н.: кто ж ездит из Москвы в Питер такими поездами?

— Красивый-то красивый, — уныло согласился он. — Но...

И словно прервал себя. Как будто проснулся.

— Так, — говорит озабоченно. — Вы у нас кто?

Я назвался.

— А, точно. Так, что тут у вас... Ага, моча прекрасная... хоть пей ее... вторая еще лучше... а УЗИ где?

— А что, — осведомляюсь осторожно, — нету в карте?

— Нету, — говорит. — Вот же...

И опять, чувствую, недоговаривает.

Выдвигаю гипотезу:

— В регистратуре, наверное, не подшили. Что, мне сходить?

— Да не стоит, — решает он. — У вас же все хорошо, верно? Ничего не болит, верно? Ну и ладушки! Ну и на кой нам черт ваше УЗИ, верно? Вы, главное, пока сезон арбузов, почки ими промывайте! Есть такой сорт — «холодок» называется, он поздний... Вот когда закончится, тогда...

Уролог пригорюнился.

— Пивом промывать? — предположил я.

Он вздохнул.

— Когда-то бытовало такое, да... — В голосе доктора (в смысле врача, так-то он, напоминаю, кандидат) послышался азарт. — Даже больше: представляете — рекомендовалось выпить шампанского и лечь в горячую ванну! Камни от этого выходили просто на ура! Можно сказать, выскакивали! Как ошпаренные! Но потом, — он пожал плечами, — постановили, что любой алкоголь в итоге сужает мочеточники. Жаль...

— Да... — отозвался я.

— В общем, ладно, — подытожил он. — Через полгода сделаете еще одно УЗИ. Через полгода, поняли?

— Понял, — говорю. — В марте.

— Ого! — воскликнул он. — Откуда это вы знаете, что в марте?

— Потому что, — объясняю, — сейчас сентябрь. Плюс полгода — будет март.

Откровенно говоря, к этому моменту я уже успел устать от общения.

К.м.н. с полминуты сосредоточенно поводил пальцем по настенному календарю, с нескрываемым уважением объявил, что я прав, через полгода будет март, и пожелал всего доброго. Как и в первый мой к нему визит. Только опухоль искать уже не обещал.

И спасибо.

Вот пока и все.

Да, напоследок еще два момента.

Первый. Терапевт Галина Гаруновна, к которой я ходил в самом начале этой истории, послала меня еще и к кардиологу, поскольку года полтора назад имел я с сердцем кое-какие проблемы. По направлению того кардиолога прошел я обследование под нагрузкой — вертел педали велоэргометра. Ничего, справился, еще шутил там с девушками. Они обо мне даже беспокоиться стали, но напрасно: реально хорошо показали себя — и я сам, и сердце.

Второй. В забракованном урологом «Инвитро» я же еще и брюшную полость проверил на УЗИ. Там за комплекс как раз были скидки, вот и соблазнился. Раз в тридцать-то лет. И сказали мне, что в этой полости тоже все у меня в норме. Даже печень! Правда, печень на пределе, но все же не за пределом! Ничего себе...

Испытываю некоторую неловкость, честное слово.

Посему — пойду-ка попытаюсь хоть печень слегка увеличить. Чтобы не так неловко было.

Окончание следует

Неловко. Часть вторая (реалистическая)

Часть вторая (реалистическая)

Неловко, говаривали пацаны еще в школе, на потолке спать. А остальное, имелось в виду, — нормально!

Я этого никогда не разделял... Однако речь о другом.

Вот интересно: к хорошему привыкаешь быстро. Не к счастью — к нему привыкнуть невозможно, да и перестанет оно тогда быть счастьем, — а к обычному такому хорошему. К сытости, комфорту и тому подобному. Но, оказывается, и к плохому — тоже привыкаешь. Может, не так быстро, но привыкаешь.

12 января (это было воскресенье) поехал я в Царицыно — встретиться с поэтом, победившим у нас на одном там конкурсе. Познакомиться, приз вручить.

Собственно, я тоже на том конкурсе победил — мы с поэтом разделили первое место, но приз, естественно, вручался ему. Ну, я-то внакладе не остался... впрочем, не стоит отвлекаться.

Поэт как раз накануне прибыл в Москву и собирался первым делом погулять по Царицыну со своей московской девушкой. И правильно: усадьба живописная, опять же день выдался чудный — свежий снежок, тихо, в меру морозно, небо ясное...

Встретились, приемку-передачу приза совершили, чуток потолковали. Девушка нас запечатлела. И разбежались: они двинулись в царицынские глубины-просторы, а я решил заглянуть в Коломенское. Люблю это место, да и памятное оно. И недалеко.

Приехал, припарковался, вошел в заповедник. И тут — прихватило.

В груди — казалось, что в пищеводе, — словно столб возник. Прямой такой столб, сам твердый, но с мягкой оболочкой. Вроде толстой кожи. Или поролона. Мягкое и слегка шершавое.

Не то чтобы больно, но — неприятно.

Раньше тоже такое бывало, но длилось недолго, я и значения не придавал. Да и в этот раз не придал. Рядом как раз оказалась скамейка; присел, перекурил, подождал; постепенно рассосалось. И пошел дальше.

Очень хорошо в Коломенском, в любое время года. Спокойно и, в то же время, как-то, что ли, возвышенно. Умиротворенное волнение, вот. Или волнующее умиротворение.

Побродил, постоял, поглазел — особенно над обрывом там люблю, что над рекой, — и двинул в сторону дома.

А за неделю до этого...

А за неделю до этого умер мой отец.

Нет, это неправильное слово. И «ушел» — тоже неправильное. Его не стало — при всей затасканности выражения именно оно адекватно.

Отец перестал быть.

У него ничего не болело, он не страдал, ему не было горько от осознания своей немощи и не было страшно от осознания происходящего. Никакого осознания не было — разум отключился прежде. Не враз отключился, но к нужному моменту отключился полностью.

А еще неделей раньше я в последний раз видел отца живого. Лена, его третья и главная жена (сорок лет вместе), попросила нас с сестрой приехать к ним туда, за полтораста километров от Москвы, подменить ее. Она, Лена, четко понимала, к чему идет дело. И собралась в Москву — наличные получить в банке, чтобы было, на что хоронить, и вообще.

Она очень деловитая женщина, невероятно энергичная, абсолютно (так кажется) лишенная сентиментальности. И предельно самостоятельная: брать деньги у нас — вот еще!

Короче, понадобилось съездить, а оставить отца одного было, конечно, немыслимо.

Вот мы с сестрой и приехали. Получили все инструкции, и Лена отчалила — с тем, чтобы вернуться утренней электричкой. А мы заступили на вахту.

Отец был вроде как в сознании, но нас не узнавал. Дочь свою он принимал за Лену. «Ленок, — повторял он, — какая ты у меня красивая!» А меня не узнавал совсем. Более того, я почему-то вызывал у него ужас. Папа изредка косил на меня глазом и тут же, насколько мог резко, отворачивался...

Поэтому мы с сестрой решили: она будет непосредственно при отце, а моя роль — на подхвате. Принести-унести, помыть-убрать и т.д. В поле же папиного зрения по возможности не соваться.

Так и сделали. На ночь глядя покормили, тщательно помыли, уложили. Я придерживал со спины...

И вот. Отец лежит — сытый, мытый, довольный. Видно, что довольный. Лицо безмятежное, глаза открыты. И я решился подойти вплотную.

Подошел, смотрю на него. Сверху вниз.

Он перевел взгляд с потолка на меня — и вдруг расплылся в извечной своей мальчишеской улыбке. И прошептал, благоговейно и восторженно: «Папочка приехал!»

Позже, вспоминая это, я понял одну вещь. Всегда для меня было загадкой: если тот свет существует, то какими мы туда прибываем? Ведь не может же быть, чтобы такими, какими уходим со света этого — дряхлыми, измученными болезнью, искалеченными, ничего не соображающими...

А вот же: отец отправился туда (если есть это «туда») мальчишкой.

Хоронили на третий день после того, как его не стало здесь. Было Рождество; и был день рождения папиной внучки — моей дочери.

Несентиментальная Лена, захлебываясь слезами и вцепившись в гроб, сказала:

— Сорок лет — и ни одной ссоры! Ни одной! Сашенька, помнишь, как ты мне говорил: «Ленок, вот если бы все люди жили, как мы с тобой — никаких войн в мире не было бы!»

Между прочим, к вопросу о быстром привыкании человека как к хорошему, так и к плохому: думаю, это тесно связано с многогранностью любой, в общем-то, личности. Взять ту же Лену. Ну исключительная же рациональность во всем! Однако, помню, отец, будучи уже на полпути «туда» — путались у него времена, события, лица, — как-то раз спрашивает:

— Ленок, а что это мои папа с мамой к нам все не приезжают?

А она спокойно отвечает:

— Да что ты, Саш, они же умерли давно.

И ничего...

Но помню и другое. Это когда физический и интеллектуальный возрасты отца еще находились в адекватном соответствии. Он признался, что на фронте твердо верил: ничего с ним не случится — потому что его защищает мамино крыло. А Лена и говорит:

— Саш, да ведь крыло было — мое!

Он засмеялся:

— Что ты, Ленок, тебе тогда было-то всего четыре...

Но Лена твердо стояла на своем: ее было крыло — и точка.

Такие дела.

А 12 января, возвращаясь из Коломенского, я заглянул к маме. Ей в тот день исполнилось восемьдесят шесть. Да, сгрудились у нас даты.

Мы немножко выпили, и отправился я уже совсем домой. Назавтра предстояли те же полтораста километров — Лена ждала на девять дней. Так что перекусить — и спать...

И опять в груди материализовался столб. Толще прежних, и угнездился прочно — не желал дематериализовываться. Еще и выворачивать меня стало наизнанку, и в голове застучало — словно изнутри, молотком, обшитым ватой. Тоже, как и столб — не сказать, что больно, но приятного мало.

Может, какие треволнения повлияли, а может, просто время пришло.

Жена предложила вызвать скорую. Я запретил. Мне же на девять дней.

Это, помню, сестра моей бабушки называла своего зятя: впэртый хохляка. Вот и я впэртый, хотя совершенно не хохляка.

Кстати, тот зять бабушкиной сестры воевал с моим отцом на одном фронте, чуть ли не в соседней части. А до этого он (впэртый хохляка) погиб при форсировании Керченского пролива. То есть был тяжело ранен и, по какой-то ошибке, занесен в списки погибших. Вылечили, снова отправили воевать. Дальше — ни царапинки, потом — мирная жизнь, а когда в Керчи открывали мемориал к 20-летию Победы, он обнаружил себя на обелиске — в перечне павших.

Ладно. Отвлекся, больше не буду.

Запретил я, значит, какую-либо скорую. Само пройдет. Постелил постель, лег. Завтра неближний путь.

Но спать не пришлось. После очередной «наизнанки» жена набрала ноль-три, уже не спрашивая меня. Приехали совсем молоденькие — парень и девушка. Померили давление (ого!), кардиограмму сделали (ой!). Предложили госпитализацию. Я отказался. Наотрез.

Тогда они связались со своей центральной, и довольно скоро прибыл кардиологический экипаж — двое солидных дядек, врач и фельдшер. Юных похвалили (молодцы, все правильно делали!) и отпустили, а сами принялись за меня. Тоже измерения, кардиограммы; вкололи что-то.

— Ну, как себя чувствуем? — спросил врач через некоторое время.

— Да все так же, — признался я. И добавил: — Но неприятнее, что курить очень хочется...

Он несколько секунд подумал и говорит:

— Стресс — хуже. Разрешаю. Пару затяжек, не больше!

Первый (и, вероятно, последний) раз в жизни жена приволокла — мне! — бегом!! — сигареты, зажигалку, пепельницу!!! — в постель!!!!

Пару затяжек, как же... высадил я ту сигарету до фильтра секунд за тридцать...

— Всё, — объявил врач. — В больницу.

И опять меня не спросили...

Ну да я уже и не возражал. Покорило меня рассуждение о стрессе, а впэртость — сигаретой размягчилась. (Шутка.)

Идти к лифту пешком запретили (да вы с ума сошли!) — притащили каталку, уложили, покатили. Успел я только отправить несколько сообщений — в том числе Лене, что завтра не приеду, по таким-то причинам. После чего ноутбук и телефон выключил. И оставил дома: доктор сказал, что везут меня в кардиореанимацию, а там мобильные телефоны категорически запрещены.

И полетели мы в ночи глубокой...

О дальнейшем подробно не буду. Только несколько впечатлений, более или менее разрозненных. Или связанных, как посмотреть.

Кардиореанимация — место незабываемое. Эксклюзивное место. Жизнь там кипит круглосуточно. Привозят больных, катят в операционную и из, персонал в широких светло-салатных куртках и штанах носится как подорванный, ставят и снимают капельницы, все время что-то меряют, мужчинам приносят утки (это неловко, но куда денешься), женщинам заправляют мочевые катетеры (это больно, за стеной — там женский отсек — кричат высоким голосом), какая-то полоумная танком прет к выходу, а ее только вчера прооперировали, а она в халате и тапках, а ударили крещенские морозы, и ее силой водворяют на место, и привязывают к койке, и она надрывно вопит...

А на койке напротив меня — труп. Абсолютно голый, абсолютно высохший, серовато-зеленоватый. Только собираюсь голос подать, что, мол, тут человек... того... но труп вдруг начинает шевелится и принимается медленно-медленно, как бы по частям, сползать с койки. Кряхтя. И таки сползает, и утверждается на дрожащих палках-ногах, и делает шажок, и падает лицом вперед. С дробным стуком.

— Дед! — орут с сестринского поста. — Опять?!

— В туалет мне, дочка... — бубнит дед, продолжая лежать ничком.

— Сколько раз говорили! — орут в ответ. — Утку просить! Утку, дед!

— Бу-бу-бу, — отзывается дед.

Его поднимают (как бревнышко), укладывают, прилепляют датчики, приносят утку, укрывают простыней.

Позже выяснилось, что этот дед был когда-то полковником... Но то давно. Здесь он просто больной и выживший из ума «дед», и все к нему — на «ты»...

Над головой у «деда» — как и у всех, и у меня тоже — навороченный монитор. К нему идут провода от датчиков, к которым приделан пациент. Вскоре я уже знаю: вон та группа показаний у меня означает, что все более-менее... А вот у «деда» эти показания — хуже некуда...

Впрочем, пока что он — здесь. И даже иногда общается с кем-то по мобильному. Ага. Здесь у всех телефоны, и никому не запрещают — хотя формально, действительно, нельзя. Один я без связи. Ну да ничего, прошу у соседа справа его телефон на секундочку, звоню домой: все в порядке, жив, чувствую себя нормально, да, да, лучше, ну говорю же, да нормально же, да тихо же, передайте телефон и зарядку!

Еще койкой правее лежит грустный человек. Он сам кардиолог, он все понимает. У него дела неважнецкие: его пять лет назад шунтировали, а шунт — это отрезок вены, изъятый из ноги того же организма и вшитый в сердце, в проблемное место артерии. Вроде и своя ткань, а сердце, глупое, на нее реагирует не особенно дружелюбно: наращивает что-то там у себя, сжимает этот шунт. Вот и у этого человека — шунт забился, в нем тромб, а проникнуть внутрь никак невозможно.

— Будем медикаментозно, Александр Иванович, — говорит больному завреанимацией, которому — трудно не заметить — неловко.

Александр Иванович кивает. А что тут скажешь...

Еще эпизод: ввозят и останавливают перед сестринским постом каталку с пациентом. Сопровождает каталку нечто нереально чужеродное — метра два ростом, белокурая грива, очки в тонкой оправе, ярко-красные губы, белый мини-халат, черные чулки, туфли — в цвет губ — на немыслимой шпильке. Оказывается, это доставили человека не по скорой, а сверху — там, этажом выше, обычная кардиология. Его на плановую операцию привезли, а сопровождающее нечто — врач из той обычной, не реанимационной, кардиологии.

Оно (нечто) потом и у меня стало типа лечащим, когда перевели меня к ним. Надо сказать, там гораздо скучнее... Ну то есть внутри было скучно — а снаружи-то жизнь кипела о-го-го! Даже более, чем кипела — в Киеве уже вовсю горели покрышки, и наблюдал я это почти неотрывно. Спасибо, телефон мне доставили, а в больнице даже вайфай оказался приличный.

Да, доставили телефон. Еще в реанимацию передали. Очень помогло это — настроению прежде всего. А я верю в связь между душевным и физическим состояниями. Как тот кардиолог со скорой, который сказал: стресс — хуже.

Ну да ладно © — собирался же не отвлекаться.

Потом меня выписали. Потом я манкировал предписаниями врачей. Ну вот посетил, скрепя сердце (его, его!), кардиолога — так все же в порядке.

И пахал как вол, и пил как биндюжник, и по долинам и по взгорьям бегал как баран винторогий, и дымил как Эйяфьятлайокудль, и всякое такое. И посейчас так же. И хоть бы что.

Вот и неловко. Хотя на самом деле — кто знает?..

Или привык уже ко всему? Ведь и к неловкости — к ней тоже привыкаешь, как вообще ко всякому. Почти ко всякому.

И, между прочим, от этого тоже неловко, да что ж такое...

Но я не об этом.

А о чем — не скажу.

Скоро Новый год, и пойдет январь. Пятого числа — к отцу. Два года будет.

Помяну его, поговорю с ним. Может, он опять, там у себя, обрадуется и улыбнется.

А в сердце (в нем, в нем!) — не его одного помяну, а за кого — и о здравии попрошу.

Вдруг услышан буду?

Декабрь 2015