str1ple

Некто Н.: никем не любимый проходимец

Глава 1

– Я не верю! Не верю в это! Понимаешь?! Не верю, что любовь может пропасть! Не верю… Она ведь… Она ведь не просто так – всё ведь не просто так, а?.. – Он сделал небольшую паузу, пару раз хлипнул носом, а затем спросил у цветка: – Как ты считаешь?.. – И, не услышав ответа, он вновь разразился немым плачем.

Маленькая его комнатушка была залита еле струящимся сквозь стекло окна светом уличных фонарей. Эти, почти что животные, возгласы, порою переходящие на немощный шёпот, сотрясали её стены. Цветок горделиво стоял и слушал этот крик души своими несуществующими ушами, но не мог ответить. Ведь он – цветок. Создание, которому не позволено было говорить, как не позволено было и его предкам на протяжении всего процесса трансформаций и развития его народа, именуемого эволюцией. Но он бы хотел, он мечтал бы ответить своему другу, прижать его покрепче к себе, обнять всеми своими лепестками, дать веру в добро! Показать, что солнце ближе, чем кажется! Все ответы – они внутри! Ах!.. Бедное создание!.. Как же несправедлив этот мир!..

Но – обо всём по порядку.

На нашей дивной планете живёт бесчисленное множество самых разных и самых удивительных людей – от посудомойщиц до квалифицированных специалистов в области зарабатывания денег. Но также на этой планете живут и такие люди, как он: некто (его имя и фамилия не представляют нам интереса), родившийся по какому-то неприятному стечению обстоятельств, когда шёл ливень и трепетала гроза, и казалось, будто само небо против такой новоявленной жизни, вытянутой из его матери (влияние которой на него мы опустим) посредством хирургического вмешательства; выросший без любви и ласки, без почестей и похвалы, со вдолбленным ему в голову его же мыслями и окружающими его обстоятельствами чувством собственной неполноценности и неуверенности в себе, он просто существовал. Нет, были конечно у него и увлечения, которыми он мог изредка похвалиться – но перед кем? Перед самим собой, конечно. Он вырос с полной уверенностью в том, что миру наплевать на него, а ему – на мир.

Он вёл дневник, чтобы унять то одиночество, которое обволакивало его ежесекундно – не одиночество находилось в нём, а он находился в одиночестве. Чаще всего он писал что-то подобное: «ненавижу всех», «я крайне одинок», «я – никто» – это, конечно, не всё; но всё, что он писал, было пропитано этим – некая красная нить его сказа о своей судьбине. Зато с каким энтузиазмом выводил он эти буквы, – одну за одной, одну за одной! – вы себе не представляете! Если бы какие-то люди видели его в такие моменты, они бы, вероятно, восторженно бросали:

– Удивительно!

– Сколько сил!

– Мастер своего дела!

А сил у него, что и впрямь удивительно, было ровно столько, чтобы по-мастерски ответить им:

– Я вас всех ненавижу.

Что ж поделаешь с человеком, который нашим прекрасным миром в крайней степени огорчён, потому что к нему он был строже, чем к другим?

А вот что: в один, - не сказать, что погожий, - осенний день, когда его чувство собственной незначительности было обострено (как никак – осень) и когда он вновь шлёпал своими изодранными ботинками по серым сентябрьским лужам, направляясь от своей никчемной работёнки (суть которой мы опускаем – настолько она непримечательна) к своему, - непривлекательному в хорошую погоду, но привлекательному в плохую, - месту обитания: квартире; так вот тогда-то он прошёл вновь, – в тысячный, а может и в миллионный раз, – мимо больших мусорных баков, располагающихся в нескольких десятках шагов от входа в его подъезд. Они, – то есть: мусорные баки, – всегда привлекали его внимание, каждый раз с загляденьем он смотрел на них, изучая структуру их ржавого металла и всё многообразие тех отходов, которые в них метают, и понимал, что они ближе ему, чем кто-либо из людей – ближе его родителей, ближе знакомых, ближе всех, кого он когда-то знал. Он не до конца понимал, почему они ему так близки: «Может, это потому, что в меня тоже бросаются мусором?» - думал он, но мысли эти не до конца уверяли его в полноценной схожести самого себя с мусорным баком.

Так вот в тот гнусный и вязкий, ничем не отличающийся от всех других, день, он обнаружил нечто странное: посреди серости и зловонных груд продуктов разложения итога всякого человеческого потребления, обнаружил он маленький горшочек коричневого цвета, а в этом горшочке, – очень умилительно, как ему показалось, – стоял маленький цветочек: не то красный, не то розоватый (не сказать, что он умел разбираться в оттенках), немного потрёпанный неумолимым ходом времени, с парой отсутствующих лепестков, но всё еще – прекрасный.

Сколько чувств в нём вызвал этот цветок! Никогда он еще не испытывал умиления при виде чего-то, что не связано с его фантазиями. Он даже на секунду подумал, что цветок этот дороже ему, чем он сам, но потом он отбросил эти мысли – всё-таки они ещё не были близко знакомы.

Он медленно подошёл к нему и, исступлённо, находясь в оцепенении от всех его чувственных порывов при виде этого милейшего создания природы, произнёс, нагнувшись:

– Привет, друг.

Друг? Первый, кого он, за свою, ещё пока что относительно короткую жизнь, назвал другом, стал цветок? О, как непредсказуемы эти люди, уворачивающиеся от общества! Цветок! И – друг! Вот те на! Но не осуждать же человека за то, что он не был любим никогда и никем, и попросту мог ощущать эту любовь лишь от того, что благосклонно выглядело, не могло говорить, и стало будто бы знамением с небес для него? Посреди помойки – цветок! Тут, конечно, решишь, что это знак судьбы.

Он разогнулся, огляделся – нет ли кого в округе? «Вроде, никого» - подумал он. Затем вновь нагнулся и обратился к своему новому знакомому:

– Эй, тебе тут не холодно? Хочешь, я возьму тебя с собой?

Он и сам был удивлен от того, что произносит. Он о ком-то может заботиться? Что за чудеса?

– Не бойся, я аккуратно, – сказал он цветку, обхватывая его благородный коричневый панцирь одной своей ладонью, а другой придерживая его стебелёк.

Так, взяв его на руки, как своего ребенка, пошёл он домой, и никакие мысли, кроме мыслей о цветке, больше не волновали его.

Придя домой, он поставил его на подоконник, и с того дня твердо для себя решил: «Я буду о нём заботиться».

Прошел день, два, неделя, месяц – цветок не ощущал этого времени, оно пролетало незаметно, и он всегда был в достатке пищи для своих корней, потому что его ежедневно поливали, и не ощущал, что ему не хватает солнца, ведь он стоял на подоконнике. Но он начал замечать одну странность: почти всегда опустошенный в первые дни их нахождения вместе, друг его постепенно стал приходить домой всё добрее и веселее – он весь сиял. Цветок был уверен в том, что это он так благотворно повлиял на него – ведь он помнил эмоции, которые испытывал этот человек, его друг, к нему, цветку, в первую их встречу, и он был рад тому, что давала ему эта уверенность; его постоянно поливали и разговаривали с ним о прошедших днях.

Но один из дней повернул всё вспять.

В этот день друг его пришёл домой как обычно, вечером, и разулся. Настроение у него, по тенденции последнего времени, было хорошим. Он зашёл в комнату, сел за стол, и начал писать в свой дневник, как он иногда и делал – он не раз был замечен цветком за этим действием. По выражению лица его, когда он вырисовывал причудливые формы букв на бумаге, можно было подумать: «Наверное, он пишет про что-то хорошее». Так оно, наверное, и было.

Затем раздался звонок. Нет, не в дверь – в дверь ему, наверное, никто и никогда ещё не звонил. Звонок принадлежал телефону. Он взял его в руки, сделал какое-то легкое движение своей правой рукой, и потом прислонил телефон к уху.

– Ало… Что? Подожди, подожди… что?! Я сейчас приду, давай поговорим вживую.

Цветок видел, как выросло беспокойство на лице его друга после этого разговора, видел, как он спешно начал собираться, запрыгнул в обувку и ушёл, громко захлопнув за собою дверь.

Его не было около пары часов. Когда он пришёл, он выглядел очень опустошённым. Он аккуратно взял цветок и бережно переставил его с подоконника на пол – ведь он его друг, как никак, единственный в своём роде, поэтому он всегда проявлял к нему щепетильность.

Какое-то время этот грустный человек поглядел на него, – на его лепестки, на то, как они улыбаются ему; он, наверное, вновь почувствовал, будто цветок может его услышать, понять и, может, даже ответить. Он уселся рядом с ним, а затем разлёгся, скукожившись вокруг цветка – и заплакал. Сколько боли он вложил в эти слёзы! Как душераздирающе звучали его слова! А слова были такими:

Цветок пытался пересилить мироздание и издать хоть какие-нибудь звуки своими несуществующими голосовыми связками, чтобы его друг понял, что он не один, что цветок всегда будет рядом с ним – но итогом его нечеловеческих, – причём: буквально, – стараний стало лишь одно: он почувствовал, как что-то отделяется от него.

То был один из его немногочисленных лепестков. Этот лепесток, полностью отделившись от светлой рожицы цветка, начал своё постепенное пикирование вниз – туда, к другу. Цветок уж было обрадовался, что друг заметит то, что он, – обыкновенное, казалось бы, растение, – может сострадать, пусть даже и таким способом; но, когда та часть его самого долетела до точки назначения и остановилась в паре сантиметров от головы его собрата, несуществующая улыбка спала с его несуществующего лица: глаза у этой головы были зажмурены и слёзы с них текли ручьём, и они никак не могли заметить, что он, сам того не понимая, пожертвовал частью себя ради близкого ему человека.

А затем тело этого близкого ему человека постепенно начало переворачиваться на другой бок, и тогда он понял, что все его попытки безнадёжны – оно никогда не узнает, как он любит его, пусть и злого на весь мир, пусть и разбитого, но – любит. Несуществующая слеза скатилась с его несуществующих глаз, а стены комнаты, в которой они находились, продолжали содрогаться от того громкого плача, который в ней издавался – эта маленькая комнатушка напрочь была пропитана страданием, и сквозило из неё лишь болью невозвратимой утраты.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге