Неисповедимые пути 2

Учитель

В луговой затопленной низине ночью не спит серая цапля. Здесь её охотничьи угодья.

Сейчас зима. Время туманов, мокрого снега и ветра.

Там, где рельеф поднимается, топкий берег густо зарос бурым камышом. Чуть повыше растут ели. За елями, куда проникает только слух, мгла особенно плотная. Над тёплой водой курится пар и кажется в холодном воздухе, что она вот-вот закипит.

Тусклая луна выглядывает из-за межоблачных дверей и ставней окон, их то тут, то там распахивает бродяга ветер. Сегодня он дует с востока и косой снежный дождь уложил траву на один бок.

Вот где-то высоко воздушный порыв наткнулся на серьёзную преграду, перестал свистеть, забухал кулаками в дубовые ворота. За ними забегали всполошённые служки с фонарями, суматошно освещая облачные дворы, пока хозяин не заворчал и не угомонил их всех. А ветер помчался вперёд, погоняя перед собой караваны туч...

Цапля стоит неподвижно, призрачный свет покрыл лаком её змеиную головку. Кажется, она безучастно смотрит вдаль. Ни пёрышка не шелохнётся. Тонкие спички-лапы крепко держат дно, их очертание дублируют торчащие повсюду на поверхности сломанные стебли камыша, прорисованные рукой каллиграфа палочкой с тушью.

Внезапно шея птицы змеёй метнулась к воде и клюв обезобразили дрыгающие лапы лягушки. Лишь мгновение – и будто бы и не было ничего. Облитая лунным светом статичная поза и тень от хвоста на дымящейся водной глади...

Под утро ветер утомился играть в пастуха-стилиста, заблудился в камышовых зарослях и притих в поиске новой затеи. Туман нанизал пуховое одеяло на строчку чёрных засахаренных верхушек елей, укутал низину и цаплю. Опустив мигательную шторку, та ненадолго уснула.

Хе-хе-хе! – на открытой веранде рассыпался довольный смех старого Учителя Минжа.

Хи-хи-хи, – тоненько подхватила луноликая Сюин.

Придворный художник и его маленькая ученица сидят на циновках в павильоне летней резиденции губернатора провинции Хугуан.

Очертания лёгкой постройки напоминают лиственницу. У весёлой речки, в окружении величественных гор.

Каскад крутых крыш, искусную сквозную резьбу балюстрады, шёлковые красные занавеси жилой беседки, губернаторскую дочь оберегают гвардейцы тайной полиции и каменные исполины.

Прозрачный воздух и красота природы умиротворяют и обостряют восприятие. Урок и занимательная история на тонкой рисовой бумаге продолжаются.

Сухой, словно птичья лапка, рукой мастер проворно окунул кисть в тушь и дорисовал на картине длинную и узкую лодку с низкими бортами, высоким носом и двух рыбаков в куртках и круглых шляпах,ставивших сети. Пробковыми буйками они отметили место, чтобы не потерять его. Утром, когда бледное небо проснётся в серебристо-розовом полосатом пеньюаре, рыбаки уйдут и вернутся перед новым рассветом – выбрать из сетей то, что оставят прожорливые цапли.

Голова Учителя на жилистой коричневой шее и жидкая серая борода мелко трясутся от смеха. Он жмурится. Вместо глаз две плавные влажные линии тянутся к морщинам на висках.

Юная госпожа не замечает его тощей фигуры в стёганом халате без воротника, больших туфлей с задранными носами, колышущегося лёгкого пуха на голове...

Затаив дыхание она слушает тихую речь и наблюдает, как под рукой лаоши оживает рисунок. Урок одновременно веселит и вызывает невольный трепет в душе.

Старик ловит чувства воспитанницы, и на новом листе на ветку цветущей сливы садится соловей. Спустя миг невзрачная птичка зальёт окрестности волшебными переливами любви...

Девочка замирает... В этот момент издалека, вначале похожие на игрушечные, раздаются сухая барабанная дробь и свист окарины свадебного кортежа... Но звуки, приближаясь, нарастают, и да, это правда – сегодня Сюин выдадут замуж.

Учитель тоже слышит, поднимается на ноги, сгибается в поклоне и, пятясь задом, выходит из беседки. В своей комнате без окна он щепотью собирает тихие слёзы со щёк.

Его работа во дворце закончилась. Сюин он больше не увидит.

В опустевшей беседке на циновках ветер играет картинами жизни, безуспешно борется с отполированным шаром из жадеита. Камень в завораживающих глубинах хранит секрет гармонии сущего – единство знания и справедливости, терпения и мягкосердечия.

Бабушкино варенье

Глава 1. В которой главные герои: Бабушка АЯ, внучка Лёка и пёсик Звонарь идут в поход. В пути они знакомятся с новым другом, который время от времени будет менять имя.

Вечерело. С влажной земли поднимались запахи прели и страха. Дремучий лес готовился отойти ко сну. Ветер, монотонно раскачивая верхушки деревьев, пел ему колыбельную. Когда в просветах появилась звезда, а небо стало чёрным, всё живое внизу замерло в тревожном сне.

– Вы как там оказались?! – бабуля АЯ деревянной ложкой зачерпнула внучку с собакой. – Ночью выпь будит хищников: сов и змей. – А если бы я потеряла очки, не дай бог? – она поднесла ложку к лицу и строго посмотрела на малышей.

– Но, бабушка! Мы заслушались тебя и не заметили, как там очутились, – Лёка покаянно опустила голову и украдкой подмигнула Звонарю.

– Да, это вышло случайно, – весело пролаял «вест» *.

– Ну-ну.

Старушка подозрительно окинула их взглядом и распорядилась: – Мыть руки! Ужин на столе. После отправляйтесь спать. Я проверю, где вы окажетесь, – таинственно добавила и вернулась к своим делам.

– Давай спать вместе.

Умный «шотландец» носом пододвинул шарик корма к руке хозяйки. Подумал и подтолкнул ещё два.

– Спасибо! Лёка погладила малыша по кудрявой голове. – Давай. Главное – «провалиться» одновременно.

Так они и сделали. В их сне была зима, узкие улочки, заставленные разноцветными засахаренными коробками домов, и фонарик-указка. Снега выпало так много, что Звонарь, гоняясь за лучом света, вскочил на одну из крыш. Снежный покров под ним провалился, и нос к носу «хайленд» столкнулся с огромной Бурой Крысой.

При свете дня пёс мечтал о подобной встрече. Представлял, как вцепится в её шею, как крыса запросит пощады, превращаясь в игрушку «мышь заводная». На мгновение его отвлёк непереносимый скрежет: «Это мой дом… Уходиии!»

Однако прозвучавшая угроза возродила боевой дух терьера. Но было поздно. Зверюга почувствовала замешательство и набросилась первая.

Девочка не поспевала за лучом. Она услышала визг Звонаря и проснулась. На коврике у кровати безмятежно спал дружок. Его нос был заклеен пластырем, а в воздухе плавали запахи спирта и валерианы.

Подошла АЯ и обняла Лёку.

– Пришлось сделать Звонарю укол.

Девочка плакала, вытирая пододеяльником слёзы.

– Бабуля, как можно избежать страшное?

– Никак. Просто иди за своей Звездой, и страшное начнёт уступать тебе дорогу.

Бабушка тепло улыбнулась.

Внучка хотела узнать про свою Звезду, но АЯи уже не было рядом.

Через панорамное окно в комнату заглянуло солнце. Поздороваться и подарить день жильцам на Тенистой улице. В зоне кухни у плиты стояла дама в платье из тёплого хлопка, с подъюбником и белым кружевным воротником. Она ловко орудовала ложкой с длинным черенком, помешивая варево в тазу. Там кипела жизнь – парила идеями, брызгала вкусными, таинственными или острыми сюжетами. Готовое варенье дама, а это была бабуля АЯ, разливала по банкам вместе с бульками и зажимала крышкой. Весёлые пузыри состязались: кто первый выдавит содержимое на белый свет.

АЯ собрала остатки со дна, помыла таз и прежде, чем вынести на просушку во двор, улыбнулась полупустой банке.

Небольшой участок земли перед домом, в отличие от всех прочих, где даже весь снег ещё не сошёл, солнце согрело до мая. Глаз радовала нежная зелень и цветущее деревце.

– Где вы? Сегодня мы идём в поход.

Её зов добрался до притаившейся в молодой картофельной ботве парочки. Бабуля заметила, как возле старой сливы от возни заволновались зелёные кусты. Но виду не подала. Выложила на стол террасы пригоршню ароматной клубники, сахарную косточку и свистнула Ветру. А сама ушла переодеться.

– И почему ты всё знаешь? – на неё изумлённо уставились две испачканные мордашки.

– Так вы идёте?

АЯ в зелёных чинос* и мокасинах, с рюкзаком в этнических мотивах за плечами выглядела лет на пятнадцать моложе и уже не могла ответить на такой простой вопрос.

– Мы не будем умываться! – радостно откликнулась малышня.

– Как знаете. Вперёд!

Маршрут трёх пролегал в весенних нехоженых сопках. Километров пять в оба конца. Вроде не так и много, но пересечённая местность, таянье снегов, скользкий путь и голые «бараньи лбы» скал, превращали его в серьёзное испытание.

Их целью был разговор с каменным солдатом Алёшей на самом крайнем и высоком мысу над морем. Его тридцать пять метров, задрапированных в плащ-палатку, крепкие руки, охватившие автомат за могучим плечом, видели всех, кого интересовала эта земля. Нужно было проведать, как у него дела, и согреть добрым словом.

Путники медленно поднимались по склону, которому не видно было конца, пока дорогу не перегородила плачущая отвесная Стена в глубоких каменных морщинах. У подножия мутные слёзы ручьёв превратились в скользкие лужи. Она сказала, что весной страдает простудами.

Позади раздалось энергичное пыхтение ловкого, словно обезьяна, человека с белой собакой. Позже они узнали, что Белка (по паспорту: голден-ретривер Безусловная Звезда Белла) не умела говорить вслух, но все понимали её мысли. Хозяин ретривера, расставляя ноги циркулем, находил под мелким кустарником надёжные уступы и, протягивая руку, помог компании подняться наверх.

Отсюда открывалась захватывающая дух панорама двух одинаково волнующихся миров: лесного и морского. Им не нужны были подъёмные краны, сухогрузы, рудные карьеры, электростанции, полчища машин и прочий хлам, без которого не могут обходиться слабые, но способные его создавать люди…

– Сейчас я Азарий*, – странно представился незнакомец и прилепился к ним.

«Наверное, ему понравилась АЯ или Белке понравился Звонарь», – подумала Лёка.

Спутник оказался весёлым. После слов: «Белка – умная собака. Если ей необходимо опорожнить кишечник, она не делает это, как прочие братья меньшие, на дороге, по которой все идут, а убегает за бугор и поворачивается ко всем спиной» – девочка едва не упала вниз от смеха. Пёсик, чтобы хозяйка чаще смеялась, стал присоединяться к подружке.

Преодолев скалу, путешественники упёрлись в болото. Они ни за что не повернули бы назад. Туда не было дороги. И к тому же стало виднеться дно каски Алёши… С места их стронула Белка. Она, подстёгнутая генетической памятью охотницы, опрометью бросилась в центр топи, где над кочками, переломанными сучьями, прошлогодним брусничником, кривыми берёзами собралась приличная тёмно-коричневая лужа. Белая волнистая шерсть быстро впитывала жидкую грязь и тяжелела. Красивые глаза на шёлковой морде хотели выпрыгнуть до последнего момента. Пока тридцать килограммов живого веса не ушли под воду.

Все забегали и быстро нашли много путей в обход, но ни одного для спасения. Пришлось лезть напролом. Испуганный гневом АЯи Азарий, хохочущая до обморока Лёка и вертящийся вокруг себя Звонарь исполняли пляску дикарей, вызывая дух подруги.

И тут будто неведомая сила вспучила поверхность. Это Белка, подобно фурии, восстала из тлена для мести. В грязном салопе с бешеным взглядом. Она затряслась веретеном, окатив спасателей и весеннюю зелень чинос потоками «стикса»… На этом сцена отмщения закончилась. Все кинулись собирать сухую траву для розжига. Вскоре напились чаю и, перестав дрожать, продолжили путь. По мере приближения к цели из холма напротив вырастал вечный воин. Сначала показалась огромная голова в каске. К ним затылком. Скорее всего он мог смотреть только вперёд. Затем появились широкие плечи в накидке и ствол автомата ППШ. Ещё сотня метров и путники превратились в отведавших элексира «drink me» лилипутов перед исполином.

Звонарь, самый храбрый и громкий, поздоровался:

– Привет, Алексей! Давно не виделись. How are you?

Великана рассмешила развязность пёсика и обрадовала смелость.

– Добро пожаловать! – громом пророкотал он в ответ.

Лёка оттеснила Звонаря.

– Алёша, тебя не забывают. Вон, цветы, хлебушек и даже фронтовые сто грамм… Мы тоже любим тебя. Скажи, видишь ли ты тучи и дым на той стороне залива?

АЯ подошла и дёрнула девочку за рукав. Но та, не обращая внимания, ждала ответ.

Солдат для убедительности поднял козырьком руку над глазами, минуту помолчал, а после доложил:

– Обстановка спокойная. Там никому до нас нет дела. Тебе не следует волноваться, Лёка.

– А зачем ты стоишь тут на всех ветрах? – крикнула неугомонная девчонка.

Солдат подумал и спокойно ответил: «Чтобы помнили».

Разные люди и животные, прогуливаясь у подножия великана, набирались сил и мудрости…

По мере удаления от мыса, наши герои вырастали. И незаметно для них самих стали выше, чем были до похода.

АЯ позвала Азария в гости. Пока Лёка плескалась в джакузи, отмывая Белку и Звонаря, а новый приятель разжигал на террасе камин, АЯ снова превратилась в бабулю. Напекла пирогов, сварила какао и вынесла угощение наружу. Подальше от нетерпеливого бульканья.

Вест-хайленд-уайт-терьер – порода собак.

Чинос – брюки (англ.)

Азарий – помощник (слав.)

Глава 2. В которой весна помогает героям осуществить их мечты.

После похода новые друзья часто навещали дом на Тенистой улице. Бабуля быстро сообразила, как занять приятеля. Нужно почистить водостоки, застеклить дормер*, в который лихая ворона долбила клювом всю зиму, пока тот не треснул. Не иначе как сварливой птице не нравилось своё отражение… И заготовить дрова.

«Уайт» с Белкой сдружились навеки и совсем сошли с ума от весенних ароматов. Лёку не нужно было уговаривать, поэтому троица дни напролёт мерила лужи, создавала «плотины», взрывала их и затопляла участки внизу. Соседки выбегали с поднятыми кулаками, чтобы потрясти ими хулиганам, но шалунов уже следовало искать у реки. Сюда, в широкую низину отовсюду стекались ручьи-говоруны. Они так много болтали, всё одно и то же – такую муть несли… Речка с радостью их принимала и превратилась в стремительную реку. Затопила прибрежные кусты, намочила подолы осинам.

Ребятня, сидя на корточках, следила за потоком, и вместе с ним каждый уплывал в свою заветную мечту…

– Ах, какая умница! Какая бьюти! – лорд Де Грей забрал подстреленного фазана у «голдена» и присел перед собакой. Внимательно её осмотрев, заметил: – Но ты не нашего Клуба, душа моя. Чья же ты?

Джентльмен опешил, когда в его голове прозвучал ответ:

– Сэр, перед Вами будущее вашего Клуба, – Белка быстро взбежала на холм и скрылась за ним.

Судя по количеству добытой дичи, лорд оказался ярким представителем консервативной Англии начала XIX века и не потерял голову из-за явления ему «духа».

Звонарь угодил на несколько веков раньше. В трюм испанского корабля, попавшего в шторм у берегов Шотландии, где серая свита докладывала обстановку своей королеве. Толстая бурая крыса нетерпеливо постукивала когтями по тёмной доске. Её раздражало бездействие и незнакомый запах. Какая-то смесь щёлока и цветов: «Невероятная гадость!»

– Миледи, осталась последняя переборка, и мы вскроем трюм с провиантом. Чума завершит наш победный марш.

– Хорошо-хорошо, – проскрипела в ответ толстуха. – Но что это за запах, чёрт меня задери?

Крысы встали на задние лапы и с рвением зашевелили носами. Не определив на нюх, разбежались в поиске источника. Из тени опорного столба выскочил терьер и мёртвой хваткой вцепился в горло Королеве. Звонарь испытывал восхитительное торжество отмщения по мере того, как вонючее тело, оседавшее под ним, покидала жизнь.

Буря бушевала вторые сутки. Ураган повалил грот, разметав палубные надстройки. Гигантская волна завершила уборку галеона и отдала жертву скалам. Полчища грызунов, не дождавшись похорон, покинули судно накануне. Звонаря подхватила Затухающая Длинная Волна и вернула на родной берег.

Лёка осталась в нашем времени, но очутилась в океане, у берегов Марокко.

Возле вулканического острова, напоминающего очертаниями гуся*, резвилась стая дельфинов. Девочка сидела у главного на спине, сильной и гладкой, и крепко держалась за плавник, чтобы не соскользнуть.

– Милый Вожак, расскажи мне про этот остров, пожалуйста, – попросила она.

– Но мы тебя там собирались спасти, – удивился дельфин.

– Я уже получила то, о чём мечтала: счастье покататься на тебе. Высаживать меня не нужно. Просто интересно узнать что-то новое.

– Хорошо. Тогда слушай. Этот остров, – Вожак сделал стойку напротив, чуть не свалив неопытную наездницу, – поистине райское местечко. Он похож на девушку из провинции, у которой масса достоинств, но бедные родители. Они не могут дать дочери блестящее образование и любя утешают: «Нет ничего дороже естественности и уникальности – это главное». Девушка с виду скромная и послушная. За это её очень любят путешествующие немецкие и английские старички и старушки, а она с радостью присматривает за ними.

Терпению и трудолюбию девушки позавидовал бы сам Сизиф. Потому что в её случае эти положительные свойства трансформировались в чародейский дар создавать пресную воду из воздуха...

В жилах дикарки течёт кровь гуанчей, поэтому она безумно красива и горда. Рослая, стройная, сильная. С синими, как океан, глазами... Может несколько дней в одиночестве жить на дне потухшего вулкана или с досады бросить в старушек и старичков горсть раскалённой калимы*.Но блажь быстро проходит. Обычно она спокойна, и круглый год в её компании комфортно, как у Христа за пазухой.

Ночами девица мечтает о богатом и великодушном принце. Думает о своих достоинствах, и как бы всё это свести воедино. Ах! Если бы принц задумался на миг, какое она сокровище! Но не в характере красавицы предаваться меланхолии. Поэтому днём она устраивает карнавал. Все вокруг радуются и восхищаются ею, и прощают мелкие шероховатости, свойственные всему живому.

А где-то далеко, в большом белом городе, под окном прекрасного принца в листве щёлкает безумец-соловей. И принц, заслушавшись вполне может вообразить вдруг гибкую и страстную испанку, танцующую фламенко на острове в океане. И как знать…

Вожак засмеялся, окончив свой рассказ.

– Вожак, я люблю тебя! – произнесла очнувшаяся от грёз Лёка.

Рядом, как ни в чём не бывало, сидели Звонарь и Белка. Друзья поделились впечатлениями, бурчанием в животах и вприпрыжку побежали домой.

Там их ждал Азарий. Он уже сварил щи, сделал воздушное пюре и нажарил сочных котлет.

– А что мы будем пить?! – хором закричали бродяги.

– Я не получил распоряжений…, может, одну из банок откроем. Но подумав, добавил:

– Попейте пока воды…

Тенерифе – остров Канарского архипелага.

Калима – раскалённый песок из Африки.

Глава 3. В которой сказка рассказывает сама себя.

Когда Лёка вилкой смяла остатки картошки, положила сверху кусочек котлеты и, зажмурившись поднесла вкуснятину ко рту, вернулась АЯ.

– Добрый вечер, семейство! Как прошёл ваш день? Вижу все в сборе… и такой аромат. Мм! – её голос удалялся в сторону ванной.

– Да-да. После прогулки сначала лапы мыть, – проворчал в полудрёме Звонарь. Азарий и Белка прыснули.

Бабушка по-хозяйски шумно уселась. Внучка подвинула к ней тарелку с едой и с любопытством попросила:

– Рассказывай первая, где ты была. Потом мы хотим «третье», и после наступит наша очередь.

АЯ весёлым взглядом окинула тёплую компанию и кивнула в знак согласия.

– Я уронила банку, когда вытирала пыль с полки, – начала она, перемежая рассказ энергичным жеванием. – И оказалась в узком коридорчике коррекционного сада перед дверью с надписью «Детский педагог-психолог». На криво приколотом кнопкой листочке расписание. С 10.00 до 11.00 – подготовительная группа. Мне следовало подготовиться, так как стрелка часов приблизилась к десяти. Я наклонилась к полке с разложенными книжками в красочных обложках и тут получила в попу увесистый пинок. Резко обернулась к вошедшим детям. Ближайший белобрысый мальчик с большими голубыми глазами равнодушно посмотрел на меня и отвернулся. Дети молча ждали развития событий. Пауза затягивалась, и девочка Манюня не выдержала. Она по-бабьи упёрла руки в бока, и громко защищая товарища, заявила:

– Ты обещала сказку, если мы принесём «киндеры», а не книжку. Всей группой собирали. Вот Дима напомнил. Затем подошла к полке, взяла обувную коробку и поставила на стол. – Держи.

Картонка елозила по столешнице. В ней что-то шебуршало: доносились неясные звуки и обрывки речи. Я приподняла крышку и с опаской заглянула внутрь. На одну четверть та была наполнена фигурками из шоколадных яиц «киндер-сюрприз»: разрозненными деталями, штампованными пластмассовыми и самыми ценными – раскрашенными, объёмными, будто живыми, зверьками в их среде обитания. Игрушки затаились. Задумавшись, как превратить это в историю, я рассматривала их. На глаза попался дельфин, король, самолётик, акула… хм, акула… Как только фигурка короля оказалась в моих руках, жители коробки ожили.

– Хорошо, – сказала я, обращаясь к детям. Тогда рассаживайтесь, смотрите и слушайте.

В световой круг от лампы на столе выходили герои, произносили диалог и менялись с окончанием сцены.

В некоем подводном царстве-государстве жил да был Король. Однажды к нему с просьбой обратился молодой Дельфин:

– Ваше Величество, я полюбил Акулу. Позволь нам жениться.

– Замечательно, – ответил правитель. Но сначала отгадай загадку.

– Какую? – обрадовался влюблённый Дельфин.

– Скажи мне, в чём счастье?

Пажи – морские коньки проводили расстроенного визитёра к выходу.

– Да как же я узнаю, в чём счастье Короля? – плыл и сокрушался расстроенный Дельфин. – Видно, не судьба мне жениться на прекрасной Акуле.

Тут он заметил Водолаза, меряющего глубину.

– Господин Водолаз, позвольте обратиться к Вам с вопросом.

Тот выпустил облако пузырей и медленно кивнул в знак согласия.

– Знаете ли Вы, в чём счастье?

Водолаз покопался на дне и вытащил на поверхность тяжёлый сундук, доверху наполненный сокровищами (сундук в доказательство зазвенел драгоценностями). Обрадованный Дельфин вернулся в покои Короля с сундуком.

– Счастье в богатстве, – просвистел юноша.

– Да, и в этом тоже, – согласился мудрейший. – Плыви дальше.

В море Дельфин не нашёл более ничего подходящего. И тогда решил поискать на суше.

Сначала он увидел слона с большим деревом в хоботе. Тот ответил, что счастье в том, чтобы носить брёвна и помогать человеку строить. После заметил огромного бегемота, зарывшегося в жидкую грязь по самые ноздри. Было видно, что безделье доставляет ему величайшее наслаждение.

Король ответил обнадёженному Дельфину:

– Да, и в том случае, и в другом. Плыви дальше.

В то время, как высоко в небе герой услышал звук самолётика, внизу по дороге ехала голубая машинка. Они уже давно спорили:

– Счастье в том, чтобы парить выше птиц, выше облаков, покрывать большие расстояния за короткое время. Счастье в свободе, – рокотал самолёт.

– Но! Разве это свобода – измерять обзор количеством горючего в баках. Свобода в том, чтобы наслаждаться красотой земли, рассматривая её в деталях.

– Счастье в свободе, – сообщил Королю жених.

На что получил утвердительный прежний ответ.

Он поплыл пригорюнившись. Весёлый смех в зарослях отвлёк внимание печального Дельфина.

На солнечной поляне подъёмный кран и лошадка играли жёлтой пружинкой. По очереди надавливая, смотрели, как та подскакивает и взлетает. Каждый прыжок сопровождался заразительным смехом игроков.

Друзья на миг отвлеклись, сказав, что счастье в радости, и вернулись к развлечению.

В последний раз приплыл Дельфин во дворец. Он был уверен, что не справился с задачей.

Ответ Короля подтвердил его сомнения. «Да. И в этом тоже». Но морской владыка не отправил своего подданного за новыми ответами, а попросил подплыть ближе. Он сказал:

– Ты нашёл все ответы, кроме одного. Счастье в богатстве, труде и отдыхе, свободе выбора и умении радоваться жизни. Всё так. Ты очень постарался и многое понял, чтобы жениться. Морской царь умолк в ожидании.

– Счастье – в любви, – догадался Дельфин.

Бабуля помолчала и добавила напоследок:

– Не раз и не два мои маленькие подопечные вскакивали по ходу рассказа и подбегали поближе, пока незаметно для себя встали обнявшись, окружив стол. Дима прижался ко мне худым тельцем и ни за что не хотел отпускать.

АЯ смеялась, посматривая на очарованных слушателей.

– Когда протирала пыль в кладовке, нашла трёхлитровую банку с компотом из вишни. – она попыталась разрядить обстановку. Договорить ей не дали.

– Хотим!!! – закричали и запрыгали люди и питомцы.

Глава 4. В которой АЯ путешествует в своё детство, друг семьи меняет имя и помогает ей заготовить дрова, а Лёке – спасти Звонаря от болотных огней.

Бабуля уложила Лёку и вышла с гостями во двор. Они остановились у калитки, где клён шелестел листвой с ветром. Азарий сообщил, что собирается взять у соседа минитрактор, и, как только подсохнет в лесу, готов съездить на вырубку за дровами.

– Отлично! Гладя Белку по голове, АЯ посмотрела в глаза другу и поинтересовалась:

– Мы знакомы недавно. Могу я спросить, где вы живёте?

Он мягко улыбнулся. Болтовня в кроне затихла, лишь возилась неугомонная птаха.

– А там же, на Верхней улице и живём, – и спокойно добавил: до встречи!

Они попрощались.

АЯ плотнее закуталась в шаль, присела на качели террасы. Когда поскрипывание верёвок, звёздный свет и глоток компота смешались с ночной прохладой, её защекотал рассветный луч и разбудил хлопотливый пересвист пернатых в весеннем саду. В другом. На пятьдесят лет раньше.

Она сидела на толстом суку старой яблони, прислонившись спиной к шершавому стволу, с альбомом на коленях. В полуметре ниже, по чёрной пашне, усыпанной белыми лепестками, ходили важные грачи. Тёплый проныра-ветер листал альбомные листы с рисунками карандашом: Маргарита и Мефистофель, ландо в тёмной аллее… Вот открылась страница с Нищим Музыкантом и за дыркой в заборе ахнула любопытная старуха-соседка.

Небольшой огород напротив неё превратился в дворцовый величественный парк. С фонтанами, играющими на солнце менуэт. С прудами, в тихую гладь которых, изящно склоняя головки, смотрели лебеди. По аллеям бегали озабоченные пажи-крыжовины в длинных чулках и в полосатых штанишках-пуфах, и придворные балерины в пачках-первоцветах. Оказывается, все готовились к приезду Короля и укрощённой строптивой Королевны.

Любопытная баба перекрестилась три раза и поспешила предупредить маму АЯи о последствиях таких метаморфоз в её саду. Но забыла, зачем пришла, едва переступила порог кухни. Потому что длинный нос окутал густой аромат вишнёвого компота. Старческий рот наполнился слюной и вечной молодостью.

– А как ты?.. – она не закончила фразы.

– В каждую банку добавляю крупицу мечты, – добродушно рассмеялась мама АЯи…

«Мамочка, родная, надеюсь у тебя есть кому делать компот из вишни на Верхней улице». Бабуля поёжилась и поспешила в постель.

***

Весна и солнце на пару загнали вольную речку в прежнее русло, помыли город дождями, убрали нежной дымкой зелени и расстелили цветочные поляны одинаково для матерей и мачех. «Почему бы людям не расслабиться, наконец, и не отдохнуть пару-тройку сезонов. Привести в порядок мысли, сделать несколько полезных дел», – думала наивная и ветреная весна.

Но в доме бабушки повисло нетерпеливое ожидание. Малыши старались занять себя делами, благо весной их невпроворот. То спасали АЯю от обморока, когда она подняла деревянный щит возле бани. Под ним в сплетении бледных стеблей вытягивали худые шеи и лапки розовые голые мышата. То Лёка училась кататься на велосипеде, а Звонарь отговаривал хозяйку от глупой и опасной затеи. Всякий раз после очередного грохота железяки девочка громко плакала, а малыш лизал ей руки и подвывал. На помощь с антисептиком, пластырем и обнимашками теперь бежала бабуля. Она почему-то не отговаривала внучку. «Такая умная и такая глупая», – думал Звонарь.

Пока подживали ссадины на коленках, его хозяйка, лепила из пластика друзей и разных невиданных зверушек, и существ. Последние, казалось, вот-вот и оживут, но что-то перед этим должно было случиться. Лёка тоже не знала пока. Она с собаками парила в безудержном потоке весны. И в перерывах привычной жизни каждый по нескольку раз на дню выходил за калитку и вглядывался в перспективу улицы.

Ждали Азария. А пришёл Надея*. Он так и сказал: «Теперь зовите меня Надеей. Сегодня мы едем в лес».

Собаки ни за что не согласились ехать в громыхающем прицепе. Они трусили позади, то и дело отвлекаясь. «На переписку с братьями и сёстрами по разуму», – пояснил друг.

Вскоре заготовители добрались до нужной делянки под линией электропередач. В прицепе лежали бензопила, топор и три пары брезентовых рукавиц. Приятель очищал стволы от веток, распиливал на короткие чурки, а Лёка и бабушка носили и складывали в кузов. Волосатая братия увлеклась заманчивыми запахами, вспомнила охотничьи повадки и наворачивала круги всё дальше от делянки.

Когда кузов заполнился, опустились сиреневые сумерки и заметно похолодало. Бабуля ахнула, не обнаружив ни Лёку, ни псов. Друг попытался сказать, что они вот-вот вернутся и стоит немного подождать, но АЯ заторопилась:

– Мне срочно нужно домой. Проверить, какая банка открылась. Иначе я Лёку и Звонаря не найду. Поспешим!

Из перелеска выбежала Белка. Взрослые обрадовались, но по её виноватому виду поняли, что она одна…

Лёка тяжело дышала, спотыкаясь о корни и камни. Бежать она уже не могла, просто брела в просвете между деревьями и тихим от усталости голосом звала дружка. Деревья глухой стеной смыкались за спиной. Ветки кустов, мешая идти вперёд, цеплялись за подол. «Что воля, что неволя…», – ныл и ныл сверху ветер, пока девочка не разобрала слов. Собрав последние силы, она вскарабкалась на бугор и зажмурилась от страха. Впереди, насколько хватало взора расстилалось покрытое маревом и изумрудной зеленью болото, выпускающее в воздух призрачные огни. Каждый в ярком ореоле. Светляки двигались, уменьшаясь и увеличиваясь в размерах, удалялись и внезапно приближались, ослепляя. Это был целый мир чванного удушливого света.

Над топью возвышался наполненный целительным воздухом бездонный бархатный купол неба, усыпанный звёздами.

Лёка чувствовала – стоит ей оттолкнуться и она полетит... Если бы не Звонарь… И какая из звёзд Моя?! – она на миг растерялась, замерла на краю, а после с криком «Бабуля, я поняла!» – шагнула в пустоту.

Огни тут же сгрудились вокруг и куда-то понесли лёгкое тело.

– Мы тебя ждали. Ждали-ждали, – отовсюду неслись писклявые голоса, подхваченные эхом. – Ты будешь нашей Королевой.

– А где ваш Король? – Лёка произнесла вслух чужую мысль в своей голове.

«Не может быть! – догадалась она.– Это Надея и они с Белкой где-то рядом». Из глаз малышки брызнули слёзы.

– Почему ты плачешь? Мы несём тебя к Королю, – засуетились Болотные Огни.

Как только пелена рассеялась, девочка увидела на кочке свернувшегося в клубок Звонаря. В тот же миг чары исчезли, и они оба оказались на бабушкиной кухне. Рядом с преданным другом стояла АЯ, воинственно задрав ложку.

Тем вечером все молчали. Пили компот и смотрели на огонь. Друзья остались ночевать.

Надея – тот, кто жертвует собой (слав.)

Глава 5. В которой АЯ с друзьями отправляются на охоту. Бой Звонаря со змеёй.

Весна из ветреницы превратилась в цветущую красавицу и занялась последними волнующими приготовлениями перед встречей с северным летом. Каждый год она ждала предложения. Как знать, может, на этот раз скупец решит объединиться и увеличить территорию тепла.

Наше семейство тоже хлопотало по хозяйству. АЯ высаживала цветочные луковицы в прогретый и политый дождями грунт. Следом пойдут зелень и овощи.

– Бабушка, Звонарь опять улёгся, – пожаловалась Лёка. – Что с ним?

Прошло несколько дней после спасения, а пёс ходил снулый и в основном спал. Бабуля не особенно беспокоилась, ведь он ел, пил и гулял. Но чем дальше, тем больше дело принимало серьёзный оборот.

– Наверное, пёсик отравился ядовитыми испарениями на болоте, – подумала она вслух. Бросила цветник, завела машину, и они отправились к ветеринару. По дороге встретили Надею и поделились печальной новостью.

Взрослые о чём-то вполголоса поговорили, покивали головами и после слов «я как раз собиралась пострелять ворон у реки, приходи пораньше» продолжили путь.

Ветеринар осмотрел пса, задал хозяйкам правильные вопросы, выписал рецепт и проводил до двери.

– Это уже неважно, – ответила бабушка на непрозвучавший вопрос девочки. – Завтра он выздоровеет. Обещаю. Она ласково погладила собачку по голове.

По возвращении вернулись на участок. Поправили камни альпийского садика, почистили ручей, взрыхлили землю, добавили к мятлику семена шалфея и мака.

После обеда АЯ достала из сейфа ружьё и внучка с интересом включилась в подготовку к охоте. Каждый год в конце весны бабуля ходила к реке стрелять ворон, таскающих маленьких утят из гнёзд.

На этот раз Лёку заинтересовало оружие.

– Кто научил тебя стрелять? Откуда оно у тебя? А где ты берёшь дробь и как правильно заряжать? – посыпались вопросы.

– Ружьё мне подарил твой папа.

В комнате воцарилась тишина.

– Расскажи мне про них, – тоненьким голосом почти прошептала внучка. Её глаза наполнились и пролились светлыми слезами. Она резко смахнула их и твёрдо посмотрела на бабушку.

– Ты почти готова, дорогая… Сейчас одной мне не справиться... Совсем скоро, я обещаю, ты узнаешь правду. Сначала нужно помочь Звонарю. Бабушка ласково смотрела на свою любимицу. – Ты сможешь подождать ещё чуть-чуть?

– Ты говоришь загадками, но я подожду, – Лёка, сжав зубы, мотнула головой в знак согласия и провела пальцем по лаковому прикладу.

Всё равно, для неё Звонарь был на первом месте.

Рано утром Надея застучал в калитку деревянным молотком и объявил, что теперь он Градибор*. Друг говорил серьёзно, но прозвучало смешно, будто мальчишка играл в слова. Жильцы дома на Тенистой улице рассмеялись и в бодром настроении отправились к реке.

Пасмурный Лес не ожидал гостей так рано. Он не успел замести по углам серую прошлогоднюю листву и палые ветки. Только на доступных редкому солнцу полянах зелень пробила старую плешь и чуть-чуть утешила хозяина. «Жаль, что они, как птицы, не перелетели сразу на берег. Там как раз красота: цветы в осоке, котики на ивах, бобры плотину обновили, утки с утятами…» – сокрушался богатырь.

Но людям не было дела до лесного тщеславия. Потому что АЯ увидела форменное безобразие и, прицеливаясь, вскинула ствол. Неподалёку от излучины реки, где в прибрежных кустах находилось утиное гнездо, на развилке старой ели, поглядывая по сторонам, серая ворона железным клювом терзала чёрно-жёлтого утёнка.

Со словами: «Ну, паршивка, получай!» бабуля выстрелила. Падальщица глухо стукнула о подножие, усыпанное жёлтыми иглами. Градибор обтесал толстую ветку и насадил чертовку пугалом над гнездовьем. Вороны умные птицы, поостерегутся впредь здесь пиратствовать.

Компания прошла вниз по течению километра три, оставив после себя ещё несколько пугалищ. Они нашли сухое местечко на берегу, как раз на повороте реки, и устроили привал. Все проголодались.

– Осторожно! – залаял Звонарь и вцепился в брюки АЯи. Та вскочила. В паре метров от её ног раскачивалась потревоженная серая гадюка. Гадина была сонная и решала: уползти или наказать нарушительницу покоя. Она зашипела и неожиданно сделала выпад. Люди замерли, боясь спровоцировать разгневанную змею. Терьер оскалился и набросился. Но тварь легко уклонилась и, повернув к обидчице, быстро сократила расстояние между ними. Звонарь налетел сзади, и его голова превратилась в жуткую смесь свивающихся колец в окровавленной пасти. Через секунду всё было кончено. Дохлое пресмыкающееся закинули в кусты и подождали омовения героя. Пёс от реки возвращался вприпрыжку, хозяйка за ним не поспевала.

– Ну слава аллаху, – обрадовалась бабуля. Верно мудрец сказал: sicut sanitates sicut. Подобное лечится подобным. Теперь наш «хайленд» опять на высоте.

Лёка подошла к молчавшему Градибору и, что-то прошептав на ухо, чмокнула в щеку.

***

Недалеко от дома потерявшие бдительность путешественники подобрали выпавшего из гнезда воробьишку. Охотничий инстинкт увлёк Белку в сторону стайки старших родственников птенца, эскортирующих недотёпу к дому. Малыш хорохорился, вспархивал, путался крыльями в траве, падал клювом вперёд – спешил к соседской калитке. За сменой декораций на сцене наблюдал дворовый кот Бывалый. С перебитым хвостом и мордой пройдохи. Его жёлтые глаза щурились и прятались в толстых щеках. Скорее всего, он недавно занял удобную позицию под лавкой, иначе птенца не спас бы и сам птичий бог.Завидев собаку, пятясь, кот выбрался из засады и с видом завзятого циника свернул за угол дома. Его присутствие выдавала горбатая тень, протянувшаяся за периметр хаты.

Люди вырвали юного пилота из лап смерти и принесли домой. Посадили в клетку из набора для Барби. Поставили миски с водой и мешанкой. Новый жилец тренировал мышцы крыльев, прислушиваясь к чириканью собратьев во дворе. Друзья были счастливы, а завтра – просто волшебный день.

Градибор – создающий силу (слав.)

Глава 6. В которой, то радость, то печаль. Самый тихий День рождения.

Утром за калиткой девочку и собаку встретила влажная бисерная пыль, от которой не намокает одежда, а волосы распушаются облаком вокруг головы. Солнце, поборов тучи предыдущих дней, играло с ней в радугу и освещало молодой папоротник на мшистом пне в потаённом уличном тупичке. Узкая тропка его огибала и скрывалась в сочной зелени подорожника среди исполинских тополей, изогнувших стволы от самой земли «Откуда вы пришли сюда, великаны?!» – в очередной раз удивилась Лёка. В густой траве мелькало белое лохматое пятно. Поздоровавшись с каждым выдающимся кустиком и всем собачьим миром, дружок весело подставил лапы и живот под тёплые струи душа. Проглотив корм и не дождавшись добавки, растёкся в пятне света на лежаке. А бабуля с Лёкой под чарующий аккомпанемент Сфириса насладились блинами в кружевных передниках со свежей клубникой и йогуртом. Пили капучино, хрустели жареным кешью. И как ещё лучше начать День рождения любимой бабушки? Внучка не представляла. Разве что не ждать официального момента, а сделать неожиданный подарок. В самодельной коробке за стопкой книг пряталась уменьшённая копия домика в Тенистой улице. Внутри – пять лучших друзей. Через панорамное окно всё отлично видно.

«Надо добавить туда клетку с Воробьишкой», – подумала юная художница и направилась к рабочему столу.

В то же время АЯ, глядя на мигающий курсор монитора, пыталась переварить простые строки информационной статьи: «... не мешайте взрослеть птенцу...», «... за ним следят и кормят родители...», «дети/машины/хищники – не аргумент в птичьем мире...», «... если вы прочитали эти строки и поняли, что «спасли» здорового слётка, то отнесите его на прежнее место...». «А ты, дорогая, далеко не всё знаешь, к своему стыду», – растерялась женщина. В её детстве, пока google обретался в иных мирах, царём горы был человек. Краски дня внезапно полиняли. Раздалось: «Ах!» и громкий плач. Бабуля поспешила на помощь. На столе стояла розовая в завитушках клетка. В уютном белом гнезде, сделанном из обрывков бумажного полотенца, лежал мёртвый птенец. Бабушка и внучка похоронили его за домом возле каменной гряды между цепких корней кривых берёзок. Место придавили обломками кирпича. Получился восклицательный знак. Помолчали каждый о своём. Лёка сожалела, что нет рядом Градибора. АЯ – о том, что мир по-прежнему держится на честном слове и покаянии.

Когда вернулись в дом, их ждали.

– Привет! – пролаял Звонарь. – Мы вам так рады. Да… Вы настоящие друзья.

АЯ налила всем чая и поставила на стол блюдо с пирогами.

«Самый тихий и короткий День рождения бабули», – подумала внучка. Пересела поближе и прислонила к её плечу голову.

Та в ответ похлопала Лёку по коленке и отправила гулять.

– Не гоже вам дома сидеть. Лето промелькнёт – не успеешь опомниться. И посмотри, как распогодилось. Марш на реку!

Девочку и волосатых приятелей не нужно было уговаривать дважды.

Глава 7. В которой Лёка проводит последнее лето перед школой. Поход в парк развлечений. Герои узнают кое-что новое о себе.

Лёка, перетащив велик через одноколейку, взобралась на насыпь, и они оказались в царстве шиповника и луговых трав. По узкой утрамбованной тропинке между серыми хозяйственными сарайчиками, дачами и лоскутами обработанной под картошку земли ехала не спеша, слушая разговор спиц с осокой. До поры, пока рельеф не сделал резкий уклон, мимо местного кладбища до самого берега. Это место нельзя пропустить. Девочка расставила ноги в стороны от педалей и вцепилась в руль что было силы. Склон был изрезан морщинам из-за талой воды и покрыт ямами.

Звонарь уже смирился с новым увлечением хозяйки, но сейчас лаял и катился шариком рядом на всякий случай. Эмоциональная Белка, высоко подбрасывая лапы, летела впереди. Почти ослепнув от слёз, под аккомпанемент свиста ветра и дребезжание багажника их подруга оторвалась от земных забот.

После они лежали на берегу, наблюдая изменения цвета и фактуры текущей воды. Та то покрывалась рябью, то проливалась бархатом. В ней отражались серые близнецы облаков. Трава редкой кисеёй закрывала от них высокое-высокое небо с заблудившимся где-то там звоном пичуги. Со щёк ушёл жар, сердце успокоилось.

***

Летние дни шёлковыми лепестками упали с цветущих деревьев… прошумели листвой… сгорели в костре Ивана Купалы – уплыли скромными венками по реке… просыпались на землю морошкой с черникой, подберёзовиками с рыжиками. Цветной подол мелькнул среди августовской поредевшей листвы и слился с закатом.

Последний месяц уже дышал прохладою, порой пронизывал воздух ледяными иглами, напоминая о грядущих холодах. Над землёй нависло серое небо, выпуская короткие злые дожди и туман, отчего дни будто съёживались, становясь короче.

В один из таких дней, когда из дома и выходить-то не охота, их навестили друзья. Белка поздоровалась с каждым, подавая лапу, и представила хозяина с новым именем.

– Какое чудное! Есений*, – захлопала в ладоши Лёка. – Мы соскучились… Хотите пойти с нами? – спросила о чём-то вспомнив.

Гость извинился за долгое отсутствие, сославшись на неотложные дела и поинтересовался, куда их приглашает малышка.

– В последнее воскресенье лета мы с ним прощаемся в городе. Катаемся на катере по озеру. Ходим в театр кукол. Едим мороженое у Баскина и Роббинса… А в этом году пойдём в парк развлечений. Ведь первого сентября я иду в первый класс… Только бы погода не подкачала, – она с надеждой посмотрела на гостей.

Те сразу согласились.

Воскресенье погодой не порадовало. Призрачное солнце не грело, но вызывало сонливость. Деревья роняли ослабевшую листву. Парк развлечений выглядел одиноким неряшливым стариком. Пронизывающий ветер играл с мусором и пластиковым пакетом. Надувал его, безуспешно стараясь поднять на крышу павильона.

Кто-то невидимый привлекал озабоченных горожан, гоняя лошадок на карусели и крутил колесо обозрения. Вторя завыванию ветра, скрипели и повизгивали металлические детали механизмов.

Посетители невольно стушевались и остановились у касс в раздумье. Из глубины парка послышалась отдалённая бравурная музыка.

– Вы работаете? – вежливо уточнила бабуля.

– Да-да. Сегодня цирк даёт последнее представление. Поторопитесь. Оно начнётся с минуты на минуту.

Мужик в болоньевой кепке с двумя козырьками высунулся в окошко, ощерясь, вслух посчитал посетителей. И посерьёзнев, деловито спросил: – Собачек тоже считаем или подождут у входа?

С зажатыми в руках билетами компания пробежала по аллеям к цирковому шапито. На его жёлто-красной полосатой крыше, раскрывая в приглашающем жесте длинные руки, скалила зубы и вихлялась в разные стороны надувная фигура ковёрного. Весело стучали барабаны, гремели тарелки, играла труба. Старинный громкоговоритель не умолкал:

«Последние гастроли! Последние гастроли! Кто не успел – тот опоздал!».

АЯ, улыбнувшись, отвела в сторону брезентовый занавес и тёмная щель входа с силой засосала внутрь всех пятерых.

Весь периметр цирка, снизу доверху, подобно сотам, был перекрыт зеркалами в деревянных рамах. Невидимый источник света отражал в них живых, гарцующих где-то вольтижёров, группу силовых акробатов, надувающих мускулы и щёки, смертельные трюки эквилибристов под куполом, каскады смешных падений с высоты на спину и лицом эксцентриков и прочие чудеса циркового искусства. Отражающие поверхности выше первого уровня пестрели, дрожали, извивались, беспрерывно меняли картинку в бешеном калейдоскопе демонстрации силы, ловкости и куража.

Нижние экраны мрачно темнели. Зрителей, кроме вошедших, не было. Выход исчез или не был обозначен. Друзья, рефлекторно обороняясь, встали спина к спине. Раздался тихий, шипящий свист и Звонарь навострил уши.

– Иди вперёд, – прозвучало в голове у каждого.

Белка шагнула. Зеркало перед ней осветилось и отразило собаку с тремя милыми головками. Те могли видеть весь восторг зрителей. Отовсюду, вторя шагам «голдена», раздались восторженные восклицания: «Белла! Красавица! Ах, ах! Белла! Ей рукоплескал океан поклонников. Голова у Белки закружилась, и добрая собака провалилась в тёмный проём забвения.

– Цена иждивенчества и тщеславия, – хохотал безумец.

Звонарь не выдержал и бросился на выручку. Ему навстречу оскалилось кровавыми иглами клыков лохматое существо с мёртвыми глазами.

– Как тебе на вкус убийство? Ведь, то была совсем другая крыса. А-ха-ха-ха! – заливался мучитель.

Рот пса наполнился вонючей крысиной горечью, и Звонарь исчез.

Лёка от злости заревела и тут же превратилась в фурию с металлической пикой в руке. С безумными криками «Лжецы и негодяи!» летала, круша всё вокруг. Сыпались зеркальные пластины, превращаясь в смертельные лезвия. Экраны с циркачами гасли один за другим, пока помещение не погрузилось во тьму. Звон и шелест стекла смешивался с мерзким хихиканьем: «Она не в курсе… Полный ноль... Да и кому нужна слабая правда?.. Только гнев даёт силу жить». Девочка в отчаянье шагнула и пропала. Последнее, что услышала – глухой стук рамы, упавшей, подобно гильотине, за спиной.

У АЯи от страха за грудиной вырос раскалённый шар и на висках выступил пот. Гнусный голос прошептал вкрадчиво:

«Ты же всё знаешь… Закостенела в своей гордыне? Спустись на землю. Иди… и спаси».

Ледяной рукой, из последних сил, женщина толкнула зеркальное полотно.

Далеко позади зазвучал глумливый смех… Зеркало резко упало, отрезав путь назад, открыв неведомый замысел, известный одному Кукловоду…

Тьма заполнила собой каждую клетку тела и парализовала. У этого места было название «Ничто», и каждый стал ничем. Люди и животные окаменели в безволии от осознания своей никчёмности. Только кровь продолжала бежать по жилам, только стучали их сердца. Но не могли достучаться…

«Ещё чуть-чуть… ещё…», – пыхтел в неистовстве низкий грубый голос. Кукловод трудился над их душами. Слышалось хриплое сбивчивое дыхание.

Он не закончил. Из невероятной глубины мира к ним опускался ясный свет. У самой поверхности обернулся юношей в длинном белом плаще с истрёпанным, истерзанным в бесконечных битвах, словно крылья у орла, подолом. «Есений!» – выдохнули друзья.

И тут же на них уставились сотни зелёных глаз-табло с надписью «выход».

«Пусть Лёка укажет верный, и я прощу ваше варварство», – разочарованный тон Кукловода не обманул взрослых.

Но девочка растерялась. В глазах двоилось. Зелёные табло наплывали друг на друга. «Как в болоте», – подумала она, вспомнив, и закрыла глаза. А после резко открыла и ткнула пальцем в единственное без надписи. Табличка, как карта, перевернулась рубашкой вниз и открыла слово «Правда». Подобно карточному домику посыпалось всё сооружение.

Потрясённые друзья стояли на зеркальных осколках, ослепляющих души, и жадно глотали холодный, но такой сладкий воздух освобождения.

Бабулиным палантином внучка перевязала лапы Белке, чтобы та не поранилась, и все осторожно перешли на чистое место…

Когда остановились у берега озера с беспечным утиным семейством, голубями и чайками, сгрудившимися у ног старушки с батоном, Лёка оглянулась. На месте шапито бессмысленно вихлялся рекламный баннер.

Есений – ясный свет (слав.)

Глава 8. В которой Лёка узнаёт про своих родителей. Принимает наследие и отправляется во взрослую жизнь.

На троллейбусной остановке они попрощались с Есением. Друг сказал, что дома их ждёт Ладислав*. Он спешил и быстро откланялся. Белка осталась. Она казалась спокойной и держалась Звонаря.

Над их домом вился дымок, и путешественники в радостном предвкушении поспешили.

Когда дверь отворилась, Белка радостно бросилась к своему хозяину.

Внутри горел тёплый свет, весело потрескивали дрова в камине. Приятель предложил умыться и поскорее, пока всё не остыло, садиться за стол.

Никогда еда не была такой вкусной. Ещё утром жильцы дома в Тенистой улице многое воспринимали как должное. Но только не теперь. Недавно они узнали себя другими и стали ещё больше ценить жизнь, наполненную до краёв неожиданными открытиями.

Вместе убрали со стола и разлеглись перед огнём. Бабуля обратилась к другу:

– Если ты теперь Ладислав, то настала пора Лёке узнать про родителей.

У девочки ёкнуло сердце.

АЯ потянулась обеими руками к банке, нажала на пластину-пружину, и дом закружил вихрь полярной метели.

Буран в мгновение ока заморозил всех, и чуть было не унёс куда-то Звонаря. Чёрный небосвод над головой, словно жидкая мерзлота, тёк и переливался молочно-зелёными призрачными лентами и завитками.

– Где мы?! – закричала Лёка, как слепая, протягивая вперёд руку.

Её пальцы уткнулись в обросшую снежной шубой стену. Девочка отпрянула. Она почувствовала, что превратится в ледышку, если немедленно не услышит ответ.

Когда АЯ заговорила, сразу стало тепло. Ничто в увиденном не изменилось, но теперь странники смотрели на происходящее, будто на живую картину, из тёплой комнаты.

– Дорогая моя девочка! Я готова рассказать о твоих родителях.

Лёка, чтобы не заплакать, зажмурилась.

– Они были полярниками. Простыми техниками, преданными своему делу. Уходили в экспедицию на полгода. Следили за работой генератора, исправностью механизмов. Водили вездеход с грузами. Я не могу сказать наверняка – бабуля всхлипнула – но, кажется, мой сын и невестка, твоя мама, были одержимы севером и не планировали осесть где-то в средней полосе. Поэтому ты, милая, родилась… неожиданно. Женщина не сразу подобрала подходящее слово. – Вскоре на станции, вот здесь, случилось несчастье. Связь прервалась, а прибывшие спасатели не нашли людей. До сих пор никто не знает, куда те исчезли.

Она замолчала, и все долго смотрели на огонь, сжигающий горечь утраты.

– Я не смела рассказать раньше, слишком мала ты была. Не представляю, как тебе сейчас тяжело. Но после всего, что мы сегодня пережили, я увидела, какая ты сильная, – она с облегчением вздохнула и продолжила. – В подтверждение тому Добрая Слава твоих родителей сегодня с нами.

Бабуля положила Ладиславу на плечо руку и улыбнулась:

– Всегда лучше вовремя узнать правду, чтобы не терзаться и не тратить понапрасну время. Я приму любые упрёки, любое твоё решение и не буду мешать тебе до конца моих дней. Клянусь, – бабушка уже спокойно смотрела на внучку.

– Я тоже не знаю, где твои мама и папа, но знаю, что они сейчас на связи, – тихо сказал Ладислав и нажал кнопку на панели телевизора. Экран смарта сначала зарябил, затем потемнел и на нём появилась белая точка. Она, быстро увеличиваясь, взорвалась, осветив мужскую и женскую фигуры. Люди улыбались. Их глаза выражали нежность. Ни у кого другого, кроме этих двух, не получилось бы так смотреть на Лёку. Не было слов, не было фона и примет. Только живые лица любимых. Девочка замерла, пытаясь запечатлеть образ. Звонарь толкнул её в ногу, а после забрался на колени и, повозившись, удобно устроился.

Экран погас. Повисла тишина. Каждый боялся неловкостью нарушить священные мгновения.

Наконец Лёка посмотрела на взрослых и попросила:

– Можно я с собаками схожу к воробью? Попрощаюсь как следует.

Возле схрона они, слушая колыбельную ветра, посидели на «бараньем лбу»* Жёлтые листья ещё не засыпали восклицательный знак.

«Простите мою злость. Я вас люблю... Знаете, сегодня я будто подросла», - проговорила дочка, глядя на грустные осины.

***

Дом гудел как улей. Лёку собирали в школу. Идти ей не хотелось. Оторвать от себя целое детство – это, надо вам сказать, без слёз невозможно. К тому же её одели в форменное платье в клетку, заплели косички со здоровущими капроновыми бантами, руки заняли георгинами. Из букета торчала бабушкина ложка. «Да-а. А на ногах белые гольфы – болячки и ссадины так и бросаются в глаза», – трусила первоклашка. – Её увидят все – такая засада!». И тут же она вспомнила слова мужественного Алёши на виру: «Им нет до тебя дела, поэтому не следует волноваться». Она быстро успокоилась, заметила ложку, добрые лица и мордочки своих близких. Те ей улыбались, преданно смотрели, и стало очевидно: будут ждать встречи столько, сколько бы дорог ей не предстояло пройти. Бабуля взяла напутственное слово:

– Моя дорогая! Сегодня мы выпускаем тебя в широкий мир и спокойны за тебя. Ты овладела секретным словом, которое ни взвесить, ни оценить. Моя ложка впридачу, – она подмигнула. – Это твоё наследие. Ты преуспеешь в любом деле, о котором мечтаешь.

Звонарь и Белка радостно виляли хвостами и кивали.

– Это слово «вовремя», – догадалась Лёка.

АЯ и Ладислав в знак согласия кивнули.

Лёка продолжила:

– Спасибо вам. Тебе, бабуленька и тебе, мой…

Она уже умела читать и знала умное слово «акростих».

Ладислав, не дав ей договорить, прижал палец к губам:

– Тсс! Пусть это останется нашим секретом.

«Бараний лоб»* – выступающие на поверхность скалы, сглаженные ледником.

Послесловие. Для тех, кто не догадался, кто такой новый друг семьи с Верхней улицы:

Азарий – помощник Надея – тот, кто жертвует собой Градибор – создающий силу Есений – ясный свет Ладислав – добрая слава.

Rock-n-Roll– forever!

Тьма быстро сгущалась над сугробами. Кусками рафинада в банке с тушью.

Короткий проулок, в котором находится известный в заполярном городе рок-бар, походил на траншею после массированной бомбардировки. Несколько последних мартовских дней с резкими перепадами температуры – оттепелями с метелью и неожиданными морозами – превратили это место в ледяной трофи. Глубокую и узкую, убитую напрочь и невероятно скользкую двухколейку. В высоком коридоре грязного спрессованного снега.

Место пользуется спросом у водителей, потому что заканчивается автосервисом. Там можно пройти техосмотр, перебортовать колёса, а заодно помыть… хм!... автомобиль.

До поздней ночи на чёртовой дороге подскакивали на колдобинах, елозили, скребли днищем, рискуя оборвать выхлопную трубу и тормозные шланги о горбыли, десятки озверевших мужиков. Беззвёздное небо равнодушно поглощало отборный мат…

Надо заметить, что безымянную улочку образовали всего-то два здания.

Слепой торец дома ещё сталинской постройки, окрашенный тусклой серо-буро-малиновой краской, с узкой входной дверью. Редкие смельчаки-пешеходы, решившись сократить путь от центральной улицы до своей квартиры в спальном районе через эту задницу мира, все, как один, громко вздрагивали, когда внезапно попадали в освещаемую зону от датчика движения на стене хитреца.

Не могу не похвалить дом за предусмотрительность. Благодаря ей многие жители сохранили связки и кости своих конечностей.

И да, легче перенесли шок от вида, расположенного напротив здания. Собственно – цели моего рассказа.

Когда-то здесь, скорее всего, располагался склад. Или гараж для грузовых машин. Ближняя в/ч могла отдать его городу в аренду в тяжёлые экономические времена. Ну, это так – несущественные детали.

Несмотря на внушительные размеры, из-за длины и цвета дом казался приземистым. Окрашенный в окончательный поглощающий цвет, с тёмно-красной крышей и наличниками на нескольких квадратных окнах (в конце, где подсобки, и с парадного хода) – точь-в-точь напоминал домовину.

Но лаконичная стильная надпись «Rock and Roll», внятная приписка «music-bar» и раздувшая от важности естественные размеры электрогитара на отдельном постаменте не оставляли пришедшим времени на раздумья.

Вся его глухая боковая стена украшена большими монохромными постерами великих рок мэнов...

То ли подвешенный на толстые цепи настоящий «Урал» с коляской во главе галереи... То ли разбушевавшаяся в этом году зима, до половины завалившая снегом попавших в передел кумиров миллионов… А наверняка – нелёгкая, вечером в пятницу тринадцатого, понесла меня к клубу. План запечатлеть последнее пристанище наиболее именитых рок певцов, на удивление, не казался бредовым.

– Тётка, эй, тётка! – раздался взволнованный голос где-то над головой.

– Она здесь. Я вижу руку с телефоном, – равнодушно ответил мягкий баритон.

Это случилось, когда взобравшись на бруствер я выбирала удобный ракурс для фото. Успела запечатлеть засыпанных снегом по пояс Кипелова, Хэтфилда и Цоя. Оступилась и слетела с насыпи в чёрный лаковый натёк в колее. Поскользнулась на нём и пребольно ударилась бедром. Не останавливаясь, цепляясь за выступы, стала карабкаться назад, вспоминая небезызвестного Ивана Бездомного, мотавшегося по Москве и всем своим безумным поступкам придававшего решающее значение…

Смеялась над собой и боялась, что меня крутит нечистый. Но разговор наверху не смолкал.

– Мы же ещё живые, в гроб, в душу, в …, – бушевал Валерий. Я уже ног не чувствую.

– Мне нравилась Россия, пока не случилась эта срань Господня, – откликнулся Хэтфилд.

– Это же Джеймс Хэтфилд! Да, не может быть! – мои мысли путались…

И дух захватило так же, как в июле 2007 года, когда шестидесяти двух тысячная толпа зрителей поднимала волну на концерте Metallica в "Лужниках", а я катилась на ней.

– Мы собирали стотысячные стадионы фанатов. Так вставляет – не поверишь, – голос лидера группы дрогнул.

– Отчего же, мы – тоже, – голос Кипелова прозвучал спокойно. Меня вставляет от ваших гонораров. Помолчал и решительно добавил.

– Не поверишь, но тебя сюда повесили, потому что ревёшь, как медведь. У нас говорят: «для острастки». Он сдержанно хохотнул.

– Ну…, ты мужик!.. – то ли с сомнением, то ли с гордостью пробормотал знаменитый фронтмэн.

– И где же она? – в разговор вклинился нетерпеливый Цой. Не дождавшись ответа, повернулся всем телом к Элвису и заговорил с ним.

– Друг, слышь? Моя девушка больна… Я бы сидел тут и смотрел в чужое небо… и не так уж всё плохо – когда есть пачка сигарет… – в голосе звучал скрытый намёк.

Трудно представить что-то более грустное после прозвучавшего ответа Пресли.

– Когда-то, о-очень давно, я просто подарил целый кадиллак my mom… Их у меня были десятки, нет, сотни… были… было… – глухой, с характерными бархатными нотками, голос прерывался. – А сейчас ничего нет, – прошептал он и затих.

Виктор подождал ещё из уважения и мысленно вернулся к своей последней поездке в Ригу. Его воспоминание вероломно прервал Костя Кинчев.

Опершись на звёзды, тот выставил микрофон прямо под серые берёзовые ветки и остервенело прокричал: «Вас, упавших с Луны, я проведу тропой тайны, где любовь – только воздух…, где ты – это я, где я – это ты…». Получив молчаливый неодобрительный ответ, обратил свой огненный взор на соседа справа. И довольно ехидно заметил.

– Бобби, ты понимаешь, что здесь не Африка? Что расстёгнутая до пупа рубашка не соберёт толпу местных скептиков. Их можно очаровать только картиной неземной жизни… И тут же, смутившись от неуместной спеси, скинул куртку. Плант ловко плечом поймал френч и в благодарность взорвал ночь неземным соло.

– Дурни вы, мужики! Кто-то совсем близко тихо засмеялся и закашлялся. Не поймёте всё никак. Где родился – там и сгодился. Мне наша земля нравится. Пусть их кричат: «Уродина!»

Замечание разбудило Короля. Элвис вытянул шею и заглянул за берёзу. В сгустившихся сумерках тёмным силуэтом, прислонённым к дереву, стоял какой-то весь помятый очкарик с гитарой. В руке дымилась сигарета, а толстые стёкла круглых линз весело отсвечивали перекрестье дороги.

Человек, воплотивший в реальность сказку о Золушке, хмыкнул. Скинув материальную ношу, он стал восприимчивее.

– Кто-то же их тут не даром собрал. Точно не те сопляки, что отправились в Непал, а не попали…

– Может, тот богатый, у которого с карманами оторвали тело до плеч (постер с лид-вокалистом группы U2 был оборван), дикари, поджидающие, когда курица нанесёт золотых яиц, чтобы зарезать её? Как его? А, да – Боно… Куда закатился золотой век рока? – он сокрушённо, по-стариковски покачал головой. – Или этот шляхтич, от гонора прямой, как шпала? – Надо подумать. А лучше спросить. Внешность имеет значение очень короткое время. Мне ли этого не знать.

– Эй, длинный особнячком! Скажи нам что-нибудь.

Эдмунд, а это был Шкляр, спокойно ответил: «Братва, считайте, что у нас с вами здесь «Пикник» у обочины. И продолжил: «Нас в этой дыре не похоронить. Чтобы была музыка, нужны фраза и живой инструмент. Фраза уже есть…»

Я не стала дожидаться окончания слов. Оскальзываясь, то и дело заваливаясь на сугроб, пробралась к парадному входу. Инструмент заслонили сразу два внедорожника. Чёрный «лендровер» и синий «шевроле». Не было места для разбега, чтобы повалить артефакт.

Пока в растерянности соображала, что делать, рядом, перекинув через перила грузное тело и заскрипев кожей штанов, приземлился огромный мужик. Судя по всему, он готов был облегчиться прямо здесь, рядом со мной. И тут меня осенило.

– Слышь, чел! Тебе двадцатка баков нужна?

Мужик помочился, шоркнул молнией и повернул ко мне заросшее бородой до самых глаз багровое лицо. Помолчал, что-то соображая. А после придвинулся вплотную и, дохнув пивным перегаром, весело пропищал:

– А я тебя знаю! Ты Алегыча мама.

В моей голове включился проектор памяти.

Вот в воздухе раздался рокот поршневого самолёта на бреющем полёте и, словно в замедленной съёмке, из-за поворота выплыл первый чоппер. У него несообразно маленькая голова, длинные тонкие руки руля и тучное тело, образованное парой седоков. Водителем с рюкзаком пивного брюха и его подругой. Людей в чёрном. Из-под шаров глухих шлемов полощутся на ветру длинные волосы.

На региональной трассе, утонувшей в пустынных кочковатых берегах, поросших чёрными облысевшими кустами, промелькнули кадры с колонной байкеров, направляющейся на областной форум. Утренний туман глушит звуки и съедает очертания предметов…

Я тряхнула головой, освобождаясь от непрошенного воспоминания, отшатнулась и налетела на «шевроле». Мужик легко подхватил меня.

– Мы тут с братвой зависаем, трём базар перед фестом… А что ты хотела?

Наконец, и я узнала его. Это был Белаз.

Действовать следовало быстро, пока не прибежал хозяин завывающего пикапа.

– Нужна эта штука, – я ткнула пальцем в гитару.

Белаз бешено завращал глазами и, не говоря ни слова, сорвал символ клуба с места.

Не сомневаясь ни на йоту в разумности своих действий, я взобралась на снежный завал с фанерной двухметровой гитарой. Хромая и проваливаясь в снегу, доковыляла до первого постера. Руки Маккартни оказались свободными.

И тут же с противоположного конца здания раздалось громовое: «Yeah!»

В помещении бара образовалась гробовая тишина, обычно сопровождающая временную дыру. Люди замерли в движении. Кто в повороте, кто в наклоне. Открытые рты… Катящийся по зелёному сукну шар… Из крана льётся коричневая струя… Через край бокала, на стойку сползает пена.

Электронные рифы спускались с небес, как девятый вал. Могучий голос рвал связки – будил тёмный город.

Через два дня власти распорядились убрать снежные завалы не только у клуба, но во всём проулке. Через два месяца в шинах возле подновлённых постеров хозяева бара высадили лунную травку*.

*лунник оживающий, honestry (англ.)

Плакать нельзя смеяться

Говорят, животные чувствуют опасность загодя. Ощущают её на расстоянии, будто у угрозы есть особый запах. Поговаривают, что и человек способен на такие фокусы: у одних перед бедой душа не на месте, ну а кто-то утверждает, что жопой чует…

Вот и в этой истории за несколько минут до того, как вооруженные люди в балаклавах, топоча берцами по замызганным ковровым дорожкам, ворвались в обшарпанный номер третьесортного отеля, в дремучей душе одного из грабителей родилось то самое предчувствие… Наспех закончив шить, он перекусил нитку, резво подорвался с дивана, пробурчал проснувшемуся напарнику: «Чот кендюх прихватило», и рванул в туалет.

Стараясь не греметь, приподнял крышку сливного бачка и убедился, что тот по-прежнему занят. Посидел на унитазе для проформы, ещё раз вспомнил когда-то любимого английского доктора – автора забойных детективов – и перекрестившись на удачу, тихо вернулся на диван.

Но едва успел украдкой погладить свежий шов на видавшей виды обивке, как дверь с грохотом распахнулась и номер заполнили крики:

– Лежать! Мордой в пол!

Перво-наперво нашли ствол в бачке. А когда грабителя поставили на ноги, тот кивком указал на сообщника. Последний тут же смекнул что к чему. Неожиданно выхватил у ближайшего сотрудника пистолет и истерично заверещал:

– Ах ты, сука! Сдать решил?!

Грянул выстрел.

Неудачник, замочивший хозяина ограбленной квартиры, тут же схлопотал маслину и, загадив диван кровью и экскрементами, отправился к праотцам еще до приезда скорой. Стукача, подписавшего протокол и свидетельские показания, отпустили под подписку о невыезде, но лишь затем, чтобы в этот же вечер он получил заточкой в печень от своих, ибо сдавать подельников – не по понятиям. Так что предчувствие его не обмануло.

Менты, нашедшие орудие убийства, главного подозреваемого и сумку с награбленным, остались довольны.

А вот хозяин гостиницы – не очень. Выбитую дверь он починил, но чистить диван даже не стал пытаться. Заменил менее потрёпанным, а вонючий отправил на свалку…

***

Городская свалка на пустыре напоминала мираж в пустыне. На серо-буро-малиновых холмах, в восходящем мареве с ядрёным запахом, дрожали пёстрые бумажные и тряпичные флаги. Солнце, норовя выжечь груды хлама, брезгливо запускало в них свои пальцы.

Жизнь здесь кипела вовсю: гудели мухи, склочные чайки рвали друг у друга несъедобные куски, поднимали в воздух, чтобы тут же уронить. Каркали о своём вороны. Шмыгали, пугая воробьёв, пройдохи-крысы.

По пятницам сюда свозили строительные отходы и отжившую своё мебель.

На обочине грунтовки, неподалёку от виадука – последнего пристанища отверженных мегаполисом – сгрудились бомжи. Здесь дорога петляла подъездом к захоронению отбросов. Если бы не пожухлая полоса травы и кустов между отвалами и людьми, те бы напоминали кучу такого же мусора.

Вскоре на дороге показалась колонна оранжевых самосвалов. Машины сделали разворот веером, вывернули содержимое кузовов в седловину рельефа, и также организовано отчалили.

Ожидающих качнуло. Раз, другой, а после, в едином порыве, хватая друг друга за рукава и отталкивая, они рванули за добычей. В воздух поднялся столб пыли и дикий ор.

Бомж согласится со всем, в чём его обвинит трусливый социум, но никогда – с дискомфортом личного пространства. Пусть это будет картонная коробка, пусть драная мешковина или прожжённый кислотой машинный чехол. Пусть даже полиэтиленовый пакет на голове во время сна… Но это его, отвоёванная в неравной схватке с подлюкой-жизнью, свобода.

Ему не чужда и меркантильность. Если при таком раскладе свободы станет чуть больше – «ну, что ж – ништяк!» – вскроет помятую жестянку и спляшет джигу на условностях.

В упомянутый день, когда большая часть отходов была ревизована, изгои — кто со слегка расслоившимся фанерным листом, кто с приличным куском фольги или упаковочной «пупырки» – раскрыв рот замерли возле продавленного дивана.

У дивана не было задних ног. Его уже успели загадить птицы. Он также, как обступившие его, не мылся годами. Но едва заметные атласные полоски на затёртой матовой основе пробудили в отчаянных душах давно забытые чувства.

Этот диван, ещё новым и ярким, мог стоять в богатой гостиной. На нём отдыхали или занимались любовью. Наверное, в нём что-то хранили…

«Диван! Это такая полезная штука. Ого-го!»

Пока люди со скрипом в черепах пытались хоть в мечтах вернуть не худшую часть своей жизни, подошёл припозднившийся чокнутый пироман.

Когда-то этому мужику удалось получить ксиву о своей безобидности и выбраться из психушки. Тряс ей перед всеми, а всё равно виадучные его опасались и обходили стороной.

Руки длинного и худого, как жердь, бродяги были по обыкновению заняты чёрной с колёсиком зажигалкой и пустой пластиковой полторашкой с торчащей из горлышка тряпкой. Он протолкался вперёд и проглотил готовое сорваться с языка «Чо, как?!»

Быстро, заслонив собой обзор от остальных, выставил дрожащие свои клешни и заорал на притихшую компанию:

«А ну! Кому задницу поджарить? Ха! Все ваши хавиры спалю. Мой диван!»

Муравейник мгновенно опустел. Отдельные трудяги волокли за собой рулоны рубероида, арматуру, ржавые трубы, мешки с мелочёвкой, – всё, что обязательно сгодится лютой зимой.

Царь горы, останавливаясь, чтобы передохнуть, рывками дотащил диван к своему лежаку из сбитых фуфаек. Тут же разлёгся на нём и с довольным видом уставился на стальные переплёты моста.

Он и сам когда-то был инженером. Работал в конструкторском бюро. Разработал линию бесперебойного ткацкого процесса и довёл до ума на подшефном камвольном комбинате.

Новшеством заинтересовались зарубежные партнёры, готовые купить патент за валюту. Так и произошло. Вот только вдруг оказалось, что патент принадлежит коллеге и лучшему другу…

Автору ноу-хау снесло голову напрочь. Он замкнулся. Часами смотрел в потухший монитор. Перестал выполнять задания и не реагировал на замечания. Бесцельно бродил по зданию. Заглядывал в кабинеты, но не отвечал на вопросы сослуживцев.

Его могли увидеть в подсобках и на складе оборудования – абсолютно не предназначенных для инженерного корпуса местах… И когда в помещении смазочных материалов нашли тлеющую паклю, без разбирательств уволили.

«Бедолага», «Да, не свезло, так не свезло», «Сам виноват, клювом не надо щёлкать», – жалели и одновременно судили люди.

Тогда порождённая праведным гневом и уязвлённым самолюбием жажда сжечь дотла всё привела бывшую светлую голову в городскую психиатрическую больницу. Но поскольку пациент не дал эскулапам твёрдой пищи для определения мании, ему сняли острое расстройство и спустя полгода тщательного обследования выписали домой.

Оказалось – на улицу. Жена не пустила на порог, из окна смотрели насупленные дочки. Не судиться же с ними.

Шли годы.

«Никому не нужен бедный пироман,

Если нету связей и пустой карман»,

– нудил под нос грязный бродяга в мокром переходе подземки.

– Пойдём к нам, – предложила однажды какая-то баба в клетчатом платке. – Я за тобой присматривать буду.

– Пошла ты! Куда ещё?! – проворчал он, а ноги потащились следом.

Так оказался в «семье» таких же париев.

Никто не догадывался, какой кусок пакли тлеет в его костлявой груди.

***

Вместе с диваном и корявой загородкой, замастыренной из досок и чёрной плёнки, у бомжа появилась база, на которой скачущие, часто бессвязные мысли он надеялся собрать в стройные ряды.

Дни шли чередой, но осень, как всегда, подкралась незаметно. Захватила врасплох берёзы и осины. Засыпала жёлтой мелочью холодные лужи. Хлестала по лицам, забиралась в рукава и за воротники. Люди жались к бочке с разведённым огнём, прихлёбывали кипяток и бездумно пялились перед собой.

Особенно холодной ночью, не переставая ворочаться, мужик вдруг охнул. Худой бок пронзила боль. Он потрогал ушибленное место и пошарил по сиденью. Под обивкой рука нащупала твёрдый предмет.

Оглядевшись и не заметив никого поблизости, бомж встал на колени и достал из ботинка ложку. Заточенным краем попробовал разрезать ткань, но та не поддалась.

За спиной раздалось шарканье и противный голос прогнусил:

– Мне холодно. Пустишь погреться?

С вышедшей в тираж старой проституткой, что привела его когда-то под мост, зимой, чтобы не замёрзнуть, они часто спали вместе.

– Убирайся, тварь! – он зашипел и удивился, что, как дракон, не выдохнул пламя.

– Чо ты! Совсем уже кукухой поехал? Ладна, ладна, ухожу, – баба захихикала и убралась прочь.

Едва рассвело, закрыв собой сиденье, лядащий распорол шов на обивке и засунул руку внутрь. Среди трухи пальцы нащупали гладкий деревянный угол. Сердце ухнуло и подпёрло горло. «Похоже на шкатулку», – мелькнуло в голове. Теперь надо было достать предмет и рассмотреть.

«Как же это сделать незаметно?». Бомжи, хоть и выглядят отрешёнными, но в своём мирке на раз заметят необычное.

Несколько дней пришлось усыплять бдительность братвы. И только когда фриганы ушли на рынок за просрочкой, достал находку.

На коробке из орехового дерева золотыми буквами были вырезаны слова: Служить и Защищать! Автоматический замок щёлкнул, и на бархатной подушке он увидел револьвер с инкрустированной золотом рукояткой. Рядом в продолговатых ячеях лежали шесть блестящих патронов.

Хлопнув крышкой, бомж помотал головой, пытаясь освободиться от наваждения. Коробка никуда не делась.

Теперь преданный и отверженный знал, как избавится от костра, на котором поджаривалось сердце. Только бы никто не пронюхал и не продал его секрет хозяину дорогой вещицы.

Днями и ночами, забыв обо всём на свете, он строил планы, где найти покупателя сокровища. Прикидывал, сколько денег может выручить. Считал в бутылках, канистрах, затем в бочках… Получалось достаточно много горючего, чтобы устроить грандиозное аутодафе.

Пусть сгорят все, кто его предал. А это вообще все. Одержимый местью, предчувствуя реванш, стонал в предвкушении. Метался и что-то бормотал в тревожном сне по ночам.

***

Три месяца он не мог заставить себя отойти от дивана даже на шаг и перепрятать находку. Перестал есть, только пил. Все решили, что пироман сильно заболел. Да так оно и было.

В январе, прощаясь с синим утром, бедолага в последний раз смотрел на сжигающий все нестерпимые запахи жизни жаркий костёр своих лихорадочных мыслей, поднимавший столб трескучих искр в ледяное небо. Пока оно, наконец-то — «Наконец-то!» — не сжалилось и не охладило воспалённый мозг.

Старая бомжиха всё это время отиралась поблизости. Что-то не давало ей покоя. Держала хозяина дивана в поле зрения. Вот и этой ночью, чутко прислушиваясь, она долго стояла в тени опоры моста.

Едва забрезжил рассвет, набралась смелости и тенью скользнула к дивану. Чудик с открытыми глазами лежал на спине. Не похоже, что спал. Почуяв неладное, баба легонько ткнула его палкой. На землю шмыгнула потревоженная крыса.

– Спишь, чёль? –- громким испуганным шёпотом позвала старуха. Тот не пошевелился.

– Оглох, чёль? – бомжиха ткнула сильнее, уже разочарованно и зло. – Подох тварь.

Она разогнала грызунов и, бормоча под нос, принялась обшаривать труп и диван:

– Здесь… что-то есть… точняк что-то заныкано…

Нащупав прореху, не задумываясь запустила в неё скрюченную артритом лапу и принялась шурудить внутри. Бормотала проклятья, когда натыкалась на ржавые сломанные пружины. Захрюкала от удовлетворения, когда выудила шкатулку.

В своём углу вынула из-за пазухи находку и с любопытством рассмотрела. Блеснули золочёные буквы “Служить и защищать”. Щёлкнул замок. Глаза бомжихи расширились и она изумленно выдохнула:

– Какого … ?!

С красного бархата на неё смотрел ствол с позолоченной рукояткой. Сразу же под длинным дулом, в два ряда уместились блестящие патроны. На каждом надпись. В первом ряду: “Служить: Виагра”, во втором: “Защищать: Дюрекс”.

Бомжиха провела кончиками пальцев по нижнему ряду, выбрала один и сжала – на ладонь скользнул пахнущий клубникой презерватив. Женщина лишь на мгновение отвлеклась, вспомнив свою бурную жизнь. В богатых домах и гостиницах, было дело, не раз пользовалась такими игрушками для взрослых. «Запахи у них были разные. Особенно приятный медовый» …

Сентиментальное воспоминание стёрла вспышка тоскливой ярости. Баба захлопнула ящик с пистолетом-инъектором, и уже не остерегаясь помчалась к дивану:

– Ах, ты ж сволочь! Тварь ты такая! Паскуда! Вот на это ты меня променял?! – в ледяной стыни глухие удары напоминали стук деревянного молотка по сырой отбивной.

Обессилев, издала обречённый вопль и, размахнувшись, швырнула коробку в отвалы.

Шкатулка в последний раз сверкнула буквами и ударилась о мёрзлую землю. От удара замок щёлкнул, и выехало потайное дно.

Переливаясь всеми цветами радуги в лучах утреннего солнца, в глубокую щель среди бесконечного мусора, слепящим ручейком утекали самые чистые и самые вожделенные на свете камни.

Штырь

Штырю старый ретривер по кличке Лето достался от невестки. Та допрыгалась с парашютом и повредила позвоночник. Теперь может натягивать тент на свою коляску в дождливую погоду и представлять, как парит над базальтом безлюдной Исландии. Или куда там её ещё чёрт заносил.

Штырь привык быть один. Прозвище ему давным-давно дала дворовая шпана. Может за высокий рост и худобу. Может за упрямое сопротивление земле согнуть деда.

Раньше своё время старик проводил в пустующей комнате сына. Сделал себе верстак. И натянув увеличительную линзу на левый глаз, целыми днями паял разноцветные проводки и выпиливал диковинные метизы.Соседей не беспокоил. Квартиру оплачивал исправно… А потом появилась Лето.

– Какой дурак вообще мог дать такую кличку собаке? Хоть у этих породистых в их собачьем паспорте и не такое прочитаешь... Тьфу ты!

Пёске пусть и пошёл одиннадцатый год, а всё же она сохранила свойственную породе подвижность. Бывало и побегает, и взбрыкнёт. Ласковая и толковая. Старалась Штырю угодить: носила тапки и если подбирала куски на улице, то по-хитрому – тот не замечал. Дед пожалел отдавать пса в приют и стал кликать Леткой.

Теперь каждый день двор провожал парочку на прогулку. По утрам и вечерам – в девять. Ходили они по одному и тому же маршруту. По двум проулкам до второстепенной улицы, выводившей из ступора спальные районы в шумный торговый центр. Дабы жители могли обменять время своей жизни на дозу надежды на счастливую и дорогую – другую и вернуться восвояси.

Эту дорогу Штырь пересекал поперёк, придерживая Летку у ноги – не дай Бог какой-нибудь дурной лихач собьёт ненароком. Не оглядываясь, они спускались в широкую заснеженную ложбину, освещаемую зелёной люминесцентной подсветкой от огромного спортивного комплекса, развалившегося на краю ямы.

Хрустели снежком. Звонко или сипло, в зависимости от температуры за бортом. Летние прогулки даже не откладывались в памяти. Потому что лето в северном краю – мираж в пустыне. Ты так долго идёшь до него, а когда думаешь, что вон за тем барханом оазис – там оказываются всё те же равнодушные пески.

Так что – снег. Тысячи блюд из снега. Влажного и колючего – как облака и как зола в адской печи... Жалящего пронизывающим ветром и пушистого, приглашающего утонуть в детстве... Сказочных, украшенных снегом, словно толстым слоем густых сливок крыш, и весёлых смертельных сосулей... Тысячи кубометров застывшей воды, уродующей дворы, выписывающей сотни направлений в травматологию и бесконечные наряды дорожным строителям... Тонны крупчатой каши, в которой елозят размахрившиеся нервные окончания хозяев, одинаково малолитражек и внедорожников.

Снег, прикрывающий многослойный пирог проблем большого города и тем реабилитирующий себя.

В ложбине утром и вечером горели фонари. Но даже они не пробивали призрачное зелёное марево. Здесь нечасто ходили люди. Обычно чтобы сократить путь. Катались на санках дети и внуки владельцев гаражей. Прятались влюблённые парочки. И гуляли собачники. Отсюда выводила длинная лестница, по одну сторону ограниченная коряво сшитыми листами рифлёного забора. За ним, который год, строился мировой суд.

Вся долина была застроена гаражами с плоскими крышами, покрытыми полуметровым снежным покровом. Сотни пирожных для гигантской свадьбы.

Посередине урочища в крутых берегах протекал открытый узкий ручей. Поражённый раком мочеточник города. Над его буро-коричневой жижей курился зловонный пар. Десять шагов по мостику над ним могли вывернуть наизнанку сладковатой тошнотворной смесью гнили и химии.

Обычно Штырь и Летка в этом месте ускорялись и, поднявшись по лестнице, глубоко вздохнув, продолжали обход долины по верхней её границе – километра три-четыре длиной. Этого вполне хватало до вечера и старику, и собаке.

Но в тот день всё пошло не так.

Стояла необычная для будней тишина. Со строительной площадки не доносились удары гидромолота. Городская какофония сюда не проникала. Ни одного вскрика случайной птицы. Ни звука. Сверху смотрела одноглазая вечность.

Только они миновали зловонное место и начали подниматься по лестнице, прямо за гофрированной металлической преградой, на уровне ног, раздался резкий механический визг. Настолько внезапно, что Летка подскочила вверх на две головы. С силой вырвала поводок из рук Штыря, отчего тот упал как подрубленный, и пулей улетела вверх. Между порванными краями листов дед уловил слепящий глаза блеск и зажал пальцами уши от нарастающего сверлящего мозг звука. Тот молниеносно достиг верхнего края лестницы и с сокрушительным грохотом рассыпался в углу заграждения.

Пока старик на четвереньках добирался до верхней площадки, он почти смирился со своей бренностью и готов был первый раз за двадцать лет позвонить единственной дочери, с которой поцапались из-за полной ерунды, чтобы просить её забрать к себе. Но, увидев Летку, сходу стряхнул малодушную слабость.

Собака лежала на боку. Её тело сотрясала мелкая спастическая дрожь. Гордость породы – миндалевидные глаза были как у дохлой рыбы.

– Ну ты это чего? Давай, поднимайся! Нам вона ишо скока топать!

И когда пёс не среагировал, Штырь, так и не поднявшись сам, на четвереньках стал гладить собачью голову, приговаривая: «Леточка, ну ты чего? Вставай! Ну пойдём ужо! Эх, как же так-то! Ну вставай, девочка!». Не замечал, что борозды на лице холодит вода, что колени занемели и уже не разогнутся ни за что. Всё гладил и гладил свою собаку, утешая. Пока не почувствовал, как она лизнула ладонь.

Старое сердце выпустило экстрасистолу и Штырь сел на задницу. Подтянул к себе Летку, и они посидели ещё. Не оглядываясь, медленно двое удалялись от чего-то ужасного.

Пережитое так потрясло, что пройти весь путь в тот раз не представлялось возможным. Поэтому, дойдя до первого спуска к гаражам, старик решил им воспользоваться, чтобы сократить расстояние. Но Летка неожиданно повернула направо. Не перечить же псине, едва не отдавшей Богу душу. Штырь поплёлся следом.

Они шли по правому берегу канавы. Здесь, на удивление, не воняло. Было тихо и безлюдно. На снегу дорожной насыпи виднелась пара-тройка коротких цепочек уже не свежих детских следов и полозьев санок.

В месте, где над ручьём пролегала дорога, его заперли в две коллекторные трубы. По обеим краям отверстия закрывали решётки из толстой арматуры, наваренной на рельсы. Сейчас решётки были подняты. На них висели обрывки пластиковой упаковки, шерсти, какие-то тряпки. Появился и запах. Острый запах железа.

Земля, покрытая свежевыпавшим рыхлым снегом, быстро впитывала, но не могла спрятать бурые брызги. Те расплывались, разрастаясь…

В полиции Штырю покрутили у виска и послали не так далеко, но уж очень обидно. Он-таки позвонил дочке. И после три часа вдалбливал опухшему от пива зятю про нечистое место в родном городе. Пока мужик не протрезвел и не вспомнил старые замашки хорошего копа. И не пообещал «посмотреть, что к чему». На досуге.

Штырь к ним переехал, а Летка через два месяца померла. «Сгорела, как свечечка». Старик и раньше был молчуном, а тут и вовсе – слова не вытянешь. Всё копался в своей комнате, куда перевёз оборудование из прежней.

В апреле, когда сошёл снег, старый заблажил: «Хочу, мол, к невестке съездить. Про Леточку рассказать». Дочка скрепя сердце согласилась. Дала телефон сотовый и потребовала звонить каждый час.

– Ага, – согласился дед и порадовался, что ещё одной проблеме конец.

Городская ложбина, над которой навис фитнес центр, не изменилась ни в чём. Разве что там и сям кусками лежал подгоревший снизу снег. Да каркали сварливые вороны.

Решётки на трубах были закрыты. Полозьев санок он не увидел. Но дед знал (целый год думал) – они будут открыты восьмого числа, в полнолуние.

В урочное время высокая прямая фигура старика бросила длинную, как нож, тень в долину. Почти до моста. Штырь нёс туристический рюкзак. Нисколько не удивился необычной тишине. Наоборот приободрился. Повозился возле металлической лесенки, ведущей к решётке. Если бы не был стар, а его слух отличался бы большей остротой, звук, похожий на свист закипающего чайника метрах в двадцати выше по склону, может, и насторожил бы. А скорее бы – удивил.

– Откуда здесь взяться чайнику?

Он вытащил из рюкзака чёрную непромокаемую сумку, отмотал из неё несколько метров провода на локоть, а сумку, вложив всю силу в замах, закинул в трубу и довольно проворно вернулся обратно на насыпь.

Он не знал, с чем имеет дело, не знал, сколько у него времени. Поэтому пробежал, разматывая на ходу бухту с проводом, ещё метров пятьдесят вверх. В направлении, противоположном от лестницы. Сердце выскакивало из груди.

Здесь, спрятавшись от дороги за терриконом из снега и песка, почти задыхаясь, повернул ручку взрывателя. Тишина оглушила. Луна, издеваясь, глядела сверху. Штырь чуть не заплакал. В боковом кармане пискнул сигнал смс.

– Чёрт! Старый хрен! – трясущимися руками дед достал гладкий, готовый выскользнуть телефон и, то и дело ошибаясь, набрал номер.

Земля внизу вздыбилась, в небо полетели камни, куски бетона и брызжущего белым пламенем металла. Запахло серой. Но пожара не было. На месте моста зияла чёрная дыра. Завыли машины спасателей. И через десять минут никто не смог бы увидеть, что происходит внизу.

Позже местное телевидение и радиовещание по сводке сообщило о бессмысленном террористическом акте, в котором никто не пострадал. Сделали предположение о мести властям собаководов, у которых из-за строительства суда отобрали удобную площадку для выгула питомцев. Виновных не нашли. И дело замяли.

В соседнем спальном районе сплетничали, что в марте прошлого года упившиеся в гаражах мужики недосчитались чьей-то внучки. Следствие по делу не продвинулось ни на шаг…

Говорили, что был один сумасшедший старик, якобы что-то знавший о деле, но его никто не стал слушать.

*ГСК - гаражно-строительный кооператив

Утоли Моя Печали

Жили да были три некогда неразлучных товарища. Семён-Кот. Вадим и Юра. Дети руководителей среднего звена одного северного города. Их дружбу cкрепила общая тайна. В детстве отец Юры, директор горного комбината, увлечённый идеей Гипербореи в их регионе, брал ребят в походы.

Чиновник, муж и отец преследовал две цели: привлечь падких на сенсации инвесторов в предприятие и найти, наконец, клад благословлённых Солнцем. Ему в руки как-то попал подтверждающий старинный манускрипт. И папаша на этой почве свихнулся. Ребят идея также увлекала на раз. Друзья даже побратались.

Никто не знает, чем кончилась эта история. Но люди поговаривали... Ведь все трое закончили престижные учебные заведения. И получили места под самым солнцем.

Вадька — экономический факультет МГУ, Юрчик столичный горный — на том же факультете. Кот — Щуку. Вадим через 10 лет основал крупнейший сырьевой холдинг и вошёл в элиту делового мира по капиталу (Скажите, на какие такие шиши? — судачили обыватели). Вывел цехового мастера Юру в кресло Генерального директора ГОКа, на прежнее папашино место, и откуда уважаемый Юрий Алексеевич не стремился в столицу.

— Ну, не хочет дубина славы. Патрон сделал широкий жест и позже горько об этом пожалел.

Правда, теперь положение и гонорары обязывали Юрку соответствовать должности. Пришлось прикупить и обустроить дачу близ деревни Сочной, в двадцати километрах от столицы. Там он отдыхал летом и зимой со второй женой и маленькой дочкой.

Кот жил особняком. Его не интересовали земные хлопоты, а всегда тянуло на спецэффекты. Сейчас он руководил частным театром эпатажа.

Все трое были акционерами промышленного конгломерата. ***

В коридорах небесной канцелярии громыхнуло... Ещё и ещё. Да так сильно, что внизу, на Земле, завихрилась уличная пыль, замигали фонари, взвыли сирены. На город с оттяжкой упали первые тяжёлые и мокрые штемпели. Люди, собаки и кошки, сверху вроде весело, бросились врассыпную — будто горох. Бегущие вспоминали фокус, как одной рукой придержать одновременно зонт, юбку-шляпу, а другой — пакет, сумку-портфель. Животные жались в переходах и подворотнях.

Тем временем стены воздушных дворцов потемнели и в следующее мгновение, пронизанные гневной молнией, треснули. Небосвод затянули тёмные, набрякшие водой противопешеходные мешки. Грубое плетение свободно и прицельно пропускало холодный поток.

— Это надолго, — пробурчал Лорд.

Муся из соседнего района, жеманно перебирая лапками, придвинулась к его боку настолько близко, чтобы попасть в зону исходящего от пса тепла, но не настолько, чтобы нарушить отношения.

— Хозяин бы сказал, — Не гневи Бога, — подумал он. Верно прогневили. Теперь ни пожрать толком, ни поспать, — дог хмуро посмотрел вверх...

Лорда с ведомственной почтой привезли в Москву три года назад. В подарок от хозяина известного холдинга его российскому северному наместнику и другу.

Одной тёмной февральской ночью он проснулся от неясного звука за французской дверью подмосковной дачи. На территории вспыхивали датчики движения, по запорошённым кустам и строениям скакал свет от фонарей, скользили две тени. Вскочив с лежака, собака фыркнула, зарычала и громко залаяла.

В этот же момент крошево от того, что только что было дверью, с грохотом влетело внутрь гостиной. Огненный метеорит миновал голову и ударил собаку в грудь, от чего крупный пёс завернулся волчком на месте и улетел в дальний угол под ореховую горку. Зазвенело-посыпалось столовое серебро с хрусталём.

Его спас садовник Хафиз. Полиция в ту ночь среагировала не внезапно, и здоровенный башкир успел снять тюбетейку в хозяйской спальне, помолиться Тенгри-хану в детской, услышать скуление и увезти раненого любимца на раздолбанной "Ладе". Далеко они не уехали. Прятались неизвестно от чего в охотничьем домике.

Но другим — кому-то — это стало известно. Однажды на высоком берегу шумного по-весеннему ручья Лорд грел бока на солнышке и смотрел, как беспечный болтун скачет по камням. В лесу постреливал сухостой. Хрустнула ветка, другая... Пёс навострил уши. В следующий момент вскочил и прихрамывая побежал к сторожке.

Преданный садовник сидел, прислонённый к крыльцу, с аккуратной дыркой во лбу (кровь с затылка падала на ступеньку тягучим каплями, медленно растекаясь), с застывшим, обращённым к небесам взглядом. Дог просидел у тела сутки, пока не пришёл запах, спугнувший животное.

Голод — не тётка, он ушёл в город. Там мыкался под мостом, дрался с местной злобной шпаной за сбитую в лепёшку фуфайку возле сваи. Бесприютность согнула некогда холёную собаку в дугу. Лорд быстро перенял местный звериный нрав и теперь не стеснялся в оценках и выражениях.

Но благородную натуру не сломать. Это в крови. Поэтому дог оброс плешивой, непрезентабельной свитой из слабаков и неудачников.

— Вот Муся, к примеру. Шла бы в своё Останкино. Да впрочем — чёрт с ней! Жрёт чуть, не досаждает. Бывает, сворует у таджиков связку сосисок — тащит Лорду. Тогда её боятся все. Не саму, а её слюны, зубов-игл, лезвий когтей. Недаром у неё кличка — Бешеная Муся...

Он смигнул сорвавшуюся с переплёта каплю и уставился на бедолагу, будто приклеенного к чугунной бульварной скамье напротив.

Тот в светлых брюках и рубашке решил промокнуть до нитки. Прилипшая ткань рельефно выделяла нерельефные мышцы худых ляжек и рук. Человек прикрывал зонтом живот, вернее, рыжий кожаный портфель на коленях.

— Дивно, — подумал Лорд и рыкнул на уже неприлично прижимавшуюся знакомую.

Вдруг в кармане у худого вспыхнул свет. Он неловко двумя пальцами, с трудом вытащил сотовый, покивал головой, а после вскочил и, прижимая портфель, согнувшись, как заяц, поскакал через лужи прямо к Лорду. Собака, заворчав, слегка попятилась.

Водитель чёрного внедорожника окатил мужчину из-под колёс, и равнодушно скользнув по нему взглядом, остановился возле. Дверца открылась не сразу. Худой терпеливо ждал. За тёмными стёклами невидимый пассажир коротко бросил:

— Ну-ка свистни. Это, часом, не Лорд там.

— Фьють! Лорд!

Пёс встал. Глаза силились рассмотреть силуэт того, кто позвал отдалённо знакомым голосом.

— Это он. Ёшкин кот! Давай, тащи его сюда! — не обращая внимания на обиженный вид водилы, приказал пассажир.

Дверца машины со стороны водителя открылась, тот, чертыхнувшись, спрыгнул в бурую лужу. Лорд, не веря своим глазам, боком подвинулся знакомому навстречу.

— Ну, и куда тебя такого? Полезай в багажное отделение. Да не буду я закрывать, не ссы!

Уговаривать не пришлось, Лорд с радостью расстался с улицей и её неудачниками.

Всё это время Худой с разинутым ртом стоял рядом. Пока водитель не вырвал из его рук портфель, не сунул за ворот писаки пухлый конверт и не хлопнул по челюсти снизу тыльной стороной ладони. Ещё не до конца успокоившись, зыркнув по сторонам, вывел машину на шоссе и тихо прошипел:

— Утоли мои печали, Натали.

Из салона раздался смешок и баритон проворковал:

— Смени пластинку, Витя.

После откинулся на мягкую спинку сиденья. С удовлетворением отметил, что неожиданное начало обещает удачу.

— Если нашёлся Лорд, точно найдётся и другое. Вечером почитаю материалы. Он ткнул носком туфли в портфель.

— Я его нагну, Юрий Алексеевич. Понюхает у меня пороху. Обещаю. ***

Это случилось около трёх лет назад. В ГОКе Юрия Алексеевича ЧП. Молодому рабочему сушильным барабаном оторвало кисть руки. Комиссия в составе представителя федерального технадзора (из-за серьёзности инцидента), местных спецов, включившая жену пострадавшего, действовала по уставу.

Оборудование отключили на время расследования. Место обнесли лентой. Подняли всю документацию, рабочие журналы, провели осмотр оборудования. На второй день мастера и начальник смены в один голос заявили, что техника и технологический процесс находятся в штатном режиме.

До тех пор молчавшая незаметная женщина, вдруг сообщила, что при осмотре вместе с областным представителем Ростехнадзора обнаружила явные нарушения этого режима. Как то, что не включается ни два, ни даже одного раза сирена перед обязательным осмотром рабочей площадки. Что не подключены концевые выключатели, что огромный сушильный барабан сдвинулся с положенного места и находится в аварийном состоянии. Что установка эта 1978 года выпуска…

Но главное — указала на явные противоречия в двух инструкциях, регламентирующих поведение работника на смене. Он не должен соприкасаться с работающими деталями и должен тыльной стороной ладони определять не раз и не два за смену степень нагрева подшипников, редуктора и прочая. Он должен оповещать мастера и отключать оборудование в случае неисправности.

И это бы означало — останавливать весь(!) обогатительный комплекс. — Чур меня!

Таким образом, число ошпаренных, обожжённых, увечных на том производстве растёт...

Они также нашли части руки. Нашли отсутствие ограждения на площадке у барабана и осветили место происшествия фонариками сотовых, поскольку наличествующих 7 люксов против требуемых 20 хватало лишь для того, чтобы сцепиться с вращающейся огромной мясорубкой. Никак не от пресыщенности счастливой жизнью, подобно пресловутым гиперборейцам.

Комиссия превратилась в пчелиный рой. Вокруг с трудом выстраиваемого престижа, не отвечающего международным стандартам комбината и претендующей на европейскую респектабельность компании стали собираться грозовые тучи. Все хором "недоумевали", как такое могло произойти.

Надо отметить, что человека удалось спасти и госпитализировать в соседнем городе, где ему сделали операцию. Молодого рабочего освидетельствовали на предмет опьянения, сильнодействующих веществ, оценили его физическое состояние и не выявили отклонений.

Парень проработал девять лет на одном месте без единого замечания и получил высшую рабочую квалификацию. Через день, как пришёл в себя, сообщил жене, что накануне несчастного случая написал в журнале сдачи дежурства об аварийном состоянии агрегата. Никаких ответных действий не последовало. На следующей смене ему не повезло: во время осмотра его пальцы остались в непострадавшей перчатке.

Несчастные случаи на таком производстве не редки. И предприятие защищает себя законодательной базой, подушками безопасности сложных для слабого ума амбивалентных инструкций, свитой двурушных чиновников, прикормленным инженерно-техническим персоналом и круговой молчаливой порукой.

Но не в тот раз. Маленькая женщина изменила ход истории корпорации. Ударила в самое сердце. И колосс, для которого престиж и репутация, сложенные из нервов и крови защитников офшорного счёта частной фирмы, посыпался.

— Если производственные травмы происходят с завидной регулярностью, то не такое-то и совершенное ваше оборудование, не такие-то лучшие условия труда, господа обсрамшись.

Комиссия две недели создавала иллюзию бурной деятельности. Выявила кучу неполадок. Осталось найти виновного. При встрече с потерпевшим случилось непредвиденное. Вместо того, чтобы покорно пройти в загородку для забоя, ягнёнок подал голос:

— Я работал по инструкции — п.п., №.№. Случилось то, что случилось, согласно БТИКС 50-16, пункту 1.3. «В процессе работы на сушильщика возможно воздействие опасных и вредных производственных факторов, в том числе - травмирование движущимися, вращающимися, разлетающимися предметами и частями оборудования». Это может произойти с каждым рабочим на участке. Против себя свидетельствовать не буду. Считаю себя невиновным. И больше не проронил ни слова.

Бизнес контора на берегу Лиммата уже готова была отрубить одну свою неудачную голову.

— Говорили же вам! Нееет! Северное сырьё - лёгкая, дешёвая прибыль. Идиоты! Забыли, что всё дешёвое — старое и сильно смердит. Теперь вовек не отмоешься.

На месте трагедии началось вселенское светопреставление. Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт. Техсостав устроил штурм убогим мозгам.

— Давайте заменим журнал. У меня есть опыт. Впереди целая ночь. Берёшь новый и переписываешь весь. Возле печи полежит и к утру от прежнего не отличишь.

— Ты балда! А барабан тоже заменишь на новый?

— Да пошёл ты, Николай Анисимович...

Итак — всю ночь.

Утром явилась комиссия: — Покажите журнал.

— Какой журнал? — для вида посопротивлялись мастера. Но выдали.

Генеральный директор филиала собрал совещание. И сделал непоправимую ошибку — опубликовал короткое коммюнике. В котором было объявлено, что руководство, согласовав свои действия с головным офисом, вынесло решение создать для пострадавшего фонд, обеспечивающий ему медицинскую реабилитацию, протезирование и пожизненную пенсию по инвалидности от предприятия. Несмотря на то, что рабочий признал свою неосмотрительность в конце смены.

Народный радетель, попытавшийся накормить волков и спасти овец, совершил широкий жест в обход центральной конторы и своего благодетеля. Но его не оценили. Теперь идеально отлаженный механизм компании при движении издавал невыносимый поросячий визг в определенный день каждого месяца. У бенефициара стала развиваться паранойя. На закрытых приёмах влиятельных лиц головы присутствующих поворачивались в его сторону, притом тела оставались в прежних позах — задом к недоумку.

Русский характер сломал Вадима. Ни тёплый лаковый борт личной яхты, ни ласки изящных аборигенок не смогли остудить закипевшую обидой кровь:

— Козёл, я его из дерьма вытащил. Ну, не хотел наверх — ладно. Сидел бы в своей берлоге царём леса. Так нет! — совесть у него не подохла. У — падла! Я тебе устрою.

Русская мафия погасила пожар в душе. Через полгода после событий поздно приехавшая на место происшествия следственная бригада обнаружила на пепелище обгоревшие трупы бывшего гендиректора, его семьи и повреждённый газовый баллон. А чуть позже и труп садовника. Из-за отсутствия улик дело зависло.

Комбинат продали бескомпромиссному отраслевому брату из Череповца. История стала потихоньку зарастать мхом забвения. Хозяин холдинга решил, что пришло время красивым жестом смягчить ледяные сердца обывателей Форбса. Вечеринка по-семейному покорила шейки влиятельных мужей, поскольку их пригласили с питомцами. На обширной изумрудной лужайке беспечно носилась детвора с расселами, йорками, Кинг-Чарльз-спаниелями и прочей волосатой братией за фрисби, и смахивающие пот лощёные слуги.

Камера зафиксировала, как тем тёплым октябрьским вечером от кованых ворот сырьевого магната прогулочным шагом в сторону припаркованного ровера удалялись двое. Широкоплечий господин в джинсах, коктейльном пиджаке и бейсболке с откормленным мраморным догом.

В овальном кабинете хозяина, посередине бесценного ручной работы персидского ковра дымилась ароматная собачья куча. Никто не догадался связать эти два события с каким-то несчастным случаем в холодной сырьевой стране.

— Лорд, это начало. Соберись. Собака доверчиво положила большую голову на плечо новому хозяину. Вряд ли он решится повторить один трюк дважды. Машина урча тронулась с места.

Нашему Зорро также никакого дела не было до однажды неудачно не туда нырнувшего парня. Догнавшей того нужды пересмотреть тщательно оберегаемые моральные ценности, когда все товарищи и ранее лояльное начальство вдруг разом отвернулись от него и оставили в одиночестве.

До момента, пока он не поборол тянувшуюся два года депрессию, не начал грызть гранит экономики и юриспруденции... Ему, ушедшему в конце концов во фриланс, однажды из зарубежного банка от лица, пожелавшего остаться неизвестным, пришло уведомление о назначении благотворительной пожизненной долларовой ренты.

— То, что нас не ломает, меняет наше мышление. Такой расклад судьбы человеком Кота устраивал. И он по-прежнему радовался, что его натура — гулять по-своему — уберегла от торгов с дьяволом...

Прошло ещё три года.

Во второй декаде января Форбс обновил рейтинг своих героев. Фамилии основателя преуспевающего сырьевого производства среди них не было.

Незадолго до этого известия, приятного для кучки сильных мира сего мэнов, в районе Сейшел выгорела до тла и ушла на дно большая частная яхта. Водолазы подняли останки мужчины и женщины. Их идентифицировали...

Ранним февральским утром в храме Николы в Кузнецах у иконы Утоли Моя Печали поставил свечу странного вида мужчина. Одетый в кашемировое пальто и бейсболку.

Как раз под изречением: «Суд праведный судите, милость и щедроты творите кийждо искреннему своему; вдовицу и сиру не насильствуйте и злобу брату своему в сердце не творите».

Час до рассвета

Яркий сон как добротный фильм с глубоким смыслом, хоть на паузу ставь, таял, теряя непрерывность сюжетной линии…

– Хм! Какой-то конкурс. Вначале мальчик лет двенадцати на раз-два сломал мои железобетонные убеждения – ректификат жизненного опыта. За ним, женщина в белом халате, похожая на аспирантку, взяв в руки исписанный лист А4, отошла метра на три и продемонстрировала происходящие с изображениями изменения, просто поворачивая бумагу – буквы и цифры меняли угол наклона, поднимаясь перпендикулярно над поверхностью. Лист уменьшался либо увеличивался в разных проекциях… Вроде понятно, но закружилась голова и слегка затошнило…

Впечатляла трансформация мыслеобразов, убедительно демонстрирующая страшную силу произвольных преобразований: делаешь выбор и становится возможным всё. Мозгокрутский мастер-класс – одним словом – ну и ну!

Несмотря на приснившийся под утро кошмар, удалось выспаться. Пора собираться в дорогу.

Решение поработать в январские каникулы на зимней даче было принято ещё в ноябре. Надо вытряхнуть из себя рутину городской суеты, полюбоваться зимними видами, подумать в тишине над одним рассказом. И уже проверено – там тексты становятся плотными и упругими, словно теннисные мячи.

Валли (Валик по-домашнему), мой ретривер, чувствует, что движуха началась, путаясь под ногами, подкидывая игрушки и канаты. С этой собакой справиться невозможно. Интеллект ему нужен лишь для самосохранения. Все остальные чувства – девятый вал единой любви. Погребёт и не заметит…

Я забила багажник до отказа продуктами (магазинов окрест днём с огнём не отыщешь – вокруг девственная лесотундра). От нашей дачи на расстоянии примерно двух-четырёх километров есть несколько соседей. Люди деловые и творческие, ценят редкое одиночество. Летом мы порой собираемся у кого-нибудь на барбекю. Сейчас живут только у Турчаниновых (те традиционно встречают Новый год за городом). Остальные дома пустуют – ждут хозяев.

Выехали рано, затемно, в надежде, что по приезде будет пара относительно светлых часов, чтобы разобраться с генератором, наносить дров и поймать короткий закат. Солнце только-только подобралось к нашей широте.

Три часа по неровному, заснеженному, закрученному чокнутым геодезистом тракту в крутых молочных берегах, усыпанных засахаренным изюмом, поросших черничником, редким ельником и кривыми берёзами скал вытрясли все мозги.

Хорошо хоть снегу в этом году не навалило – со второго раза внедорожник подпёр-таки дачную калитку. Валик носился к дому и обратно, изображая помощь. Генератор запустился за минуту до звонка соседа Геннадия с предложением подсобить.

– Лады! С приездом!.. А коли заскучаешь – набегай, с Люськой потрещите!

– Спасибо, Гена! Непременно, оповещу, если что.

Одноэтажный дом отогрелся быстро. В жерловине камина весело плясали шуты и тени. Валик разлёгся перед огнём, шевеля бровями, поднимая уши, когда в глубине сипело, трещало и в защитное стекло стреляли угли.

Как только окна дачи засветились тёплым, а из трубы повалил дым вокруг сгустился сумрак. Засеребрился снег на полу и балюстраде балкона, замкнувшего здание по периметру. Внизу, метрах в двадцати, заросшая по берегу кустарником, застыла излучина реки. Низовая метель выдула тонкий слой снега и открыла там и сям прозрачные окна во льду. «Надо завтра побегать на коньках. Заглянуть».

В этот момент близкий и пологий противоположный берег занялся, вспыхнув горячим оранжево-красным огнём, как стог в поле… как порох – быстро и весь! Озарилось небо, похожее на заполненную кудрявыми подкопчёнными снизу облаками-барашками овчарню. Лёд у берега залил густой кроваво-чёрный лак. Через речку к нам потянулись багровые затёки. А в следующее мгновение свет рампы погас, и сцена погрузилась во мрак. Лишь моя любопытная тень, потеряв осторожность, пыталась досмотреть драму на реке.

«Смешно. Всякая ерунда в голову лезет. Это – всё утренний сон». Мысли лениво брели к тому месту, откуда я решила поехать на дачу. Одна не давала покоя с октября, когда родился рассказ про юношу с производственной травмой. Герой – реальный парень, сын моей сестры, и происшедшее вызвало бурю гнева и неожиданную жажду мести. Тогда, очевидно, я посеяла ветер безответственности (перегнула палку с кровавыми сценами в сюжете) и уже не могу отмахнуться от неконструктивных фантазий. Чувствую – пора выправить текст, не дожидаясь бури…

Валик прибежал на свист, и мы вернулись в дом. Когда-то мама говорила: «Не ложись на пустой желудок, а то черти приснятся». Наломавшись дорогой, с генератором и дровами, я с ней согласилась. Голодная до чёртиков.

Завернула пару картофелин в фольгу и сунула под угли с краю. Пламя заискрило голубым. Через полчаса собака хрустела кормом, а я забылась в запахах печёной картошки. «Хорошо бы домашней простокваши. Но лучше – чашка какао и Маркес…»

Утро началось с поцелуев. Валли лизнул осторожно, а когда я открыла глаз и не успела увернуться, одним махом умыл лицо. «Ну, хитрюга, больше не пущу в кровать». Мы поиграли в догонялки во дворе. Пёс елозил на спине, дрыгая лапами, трясся, как веретено, и с энтузиазмом снова нырял в сугроб.

Даже не пытаясь оторвать его от любимой забавы, завела наш сказочный домик на полную катушку и заодно собрала в рюкзак спальник, воду, перекус, жидкость для розжига. Долгая практика путешествий в глухих краях приучили не полагаться на авось, хоть в магазин за хлебом идёшь.

Мы позавтракали и отправились на реку. По лесенке спустились к прибрежным кустам. Здесь, смахнув с лавки белую шапку, присела, чтобы надеть коньки. Лёд на плёсе застыл ровно и просвечивал до мелкого дна. Валли на открытое место не пошёл, как я ни упрашивала. Оттолкнувшись от поверхности, покатилась под завораживающий звук – режущий, металлический короткий и постукивание деревянных колотушек по барабану реки. Когда оглянулась, дача с дымком из трубы быстро удалялась, по берегу нёсся клубок –- Валли. Чтобы не упасть, посмотрела, куда несусь, а когда снова обернулась, за поворотом ничего из прежнего не увидела. Только в разреженном холодном воздухе раздавался удаляющийся настойчивый лай.

Идеальный лёд не отпускал – так бы и скользила до бледно-лимонного горизонта… «Надо возвращаться, иначе огонь погаснет и дом выстынет». Я повернула, а очертания берегов не изменились. Повернула ещё, и ещё – ничего. «Что за чертовщина?». Медленно, змеёй под ложечкой, сворачивался в тугой узел страх. Лёд под ногами издал нежный хруст и треск горящей скомканной бумаги, тут же острое стальное лезвие пустило тонкий кривой разрез в ледяной толще и по моим нервным окончаниям. Я рванула к берегу, бурая вода из промоины первая порвала финишную ленту.

Отдышавшись, слегка уняв сердечный молот, прислушалась. Лай разносился отовсюду, в какую сторону ни повернись. Так направление не определить.

«Нужно переобуться, подняться выше – осмотреться». Нет, берега у реки всё же не одинаковые. С моей стороны рельеф возвышался. Я с облегчением засмеялась. Значит, дача впереди и направление известно. Что-то замурлыкав (не иначе как на адреналине), стала пробираться в кустах вдоль воды.

Примерно через сто метров путь преградила горная гряда. Речки рядом не было. Где-то раздавался лай, но световой день таял на глазах.

Я заорала главным образом оттого, что разозлилась из-за собственной неосмотрительности. Шла, глядя вниз, чтобы не подвернуть вдобавок ногу, и на тебе, приплыли. Всё пространство слева затянул сумеречный туман. Своими жадными клоками захватывая угасающий свет передо мной…

Заметно похолодало. И, кажется, я заблудилась. От невероятного предположения мои ноги подкосились, я рухнула в снег. Глухой голос пса теперь доносился сверху. Чёрный полог неба усыпали мириады звёзд. Где-то там Валли...

«Так недолго и сбрендить. Стоп! Включай мозги, дорогуша. Вспоминай. Про такие места не раз слышала от геологов и лопарей». Про исчезающие скалы, про русла непонятно откуда возникающих неизвестных рек, про гибнущих туристов в зонах искажения времени и пространства… Сейчас главное – определиться с местоположением и развести костёр.

Навигатор смартфона показал, где я. Всего-то около пяти километров от дачи (если учесть, сколько времени прошло, то ближе) и, как оказалось, с километр от места, где Лорд из моей повести грел бока на весеннем солнышке. Я точно на своей стороне реки, но русло «сдвинулось» и надо переждать. Может, несколько часов, может, пару дней. Есть возможность сходить к избушке, где прятались от бандитов мои герои.

На костре разогрела тушёнку, достала термос и, окончательно придя в себя, закутавшись в спальник, уснула.

Меня разбудил холодный язык Валика. Потянулась к собаке, а оказалось с клапана на лицо упал снег. Стоянку укутало снежное покрывало. Реки не было.

Машинально собирая рюкзак, мысленно утешала своего обеспокоенного друга: «Валик, вот увидишь, день-два – и мы будем вместе. Ты только не замёрзни там без меня, дорогой». Предательские слёзы потекли по щекам.

Пока поднималась на взлобок, не покидало чувство, что это место я не в повести описала, а часто здесь бродила в реале. Вот тут Лорд свернул к охотничьей сторожке. Вот… где-то здесь… совсем рядом… я вгляделась в заросли... И если бы это случилось весной (как в книге), то дома я бы не обнаружила. Но напротив, метрах в пятистах, похожий на монохромный рисунок карандашом или призрак дома Эдгара Аллана По, он меня дождался.

Охотники и впрямь строят небольшие домушки-схроны. Для инвентаря, запасов провизии. Недолгого хранения улова-добычи. Но этот был не в пример большим. С сенями для верхней одежды, сетей, ловушек и банных веников. Вдоль стены широкая лавка… Только сейчас от всего остался покосившийся проём с прогнившей доской крыльца. Всю конструкцию повело набок, её едва держали накренившиеся перекрытия и два мощных корня, ползущих по лицевой стороне. Крыша большей частью съехала на землю. Сквозь изношенный ситчик деревянной обшивки просвечивала разрушенная печь с трубой и неровные штрихи молодой поросли. «Как же так-то быстро дом развалился?» Не успела подумать, как над головой в ветках запел ветер, здание заскрипело, ещё больше накренилось и выдохнуло: «Не входи!»

«Ну, это уже чересчур!» Меня затрясло и сбилось дыхание. Согнувшись пополам, пытаясь продышаться, хватала ртом снег, чтобы глотнуть воды, пока не заломило зубы и этим привело в чувство.

«Очевидно – я здесь не зря, значит, нужно выяснить – зачем?»

«Посмотри, ты нас создала, устроила здесь кровавое побоище и бросила», – прошептал дом. «Ты обязана была предвидеть конец истории, чтобы не возвращаться. У тебя час, чтобы навести порядок», – корни на стене затрещали от натуги.

«Так, вспоминай. Что здесь случилось?» Преданный садовник отнёс раненого хозяйского пса в охотничий домик… выходил его, но сам погиб. Бандиты, нанятые униженным и охваченным жаждой мести нуворишем, безжалостно убили семью якобы предавшего общие интересы друга, а заодно зверски – невинного работника… Ага! Милиция нашла тело на вот этом крыльце, без головы и конечностей… Так, а зачем такая бессмысленная жестокость? Кому понадобилось бы его опознавать?.. Значит, и похоронен на краю какого-то неизвестного кладбища, а скорее, сгорел в крематории… Ты вообще думала об этом герое как о человеке? Нет? Ты думала о парнишке своей сестры, попавшем в мясорубку современного политизированного производства. Ты хотела поднять волну читательского возмущения, забыв напрочь, что зло порождает зло и рукописи не горят…»

Я смотрела на остатки крыльца. В неверном лунном свете, там, где разлилась и разбрызгалась кровь, снег не держался, таял, оставляя явные следы… До сих пор. Закоченевшими пальцами, с трудом попадая по клавишам, начала править текст в редакторе – слава Богу, связь работала.

И снова мне пришлось развести костёр, чтобы согреться и переночевать. Место для ночлега выбрала у вырванной с корнем старой ели. Сквозь беспокойный сон доносился свист и вой разбушевавшейся пурги. Утром на месте дома и передо мной расстилалось поросшее мелким кустарником заснеженное поле. За ним – невысокая горная гряда. И я знала – внизу ждала река… Через час из-за поворота показалась наша дача. Из трубы шёл дым, а Валли не лаял…

Наверное, от неловкого движения тяжёлый том съехал с колен и с грохотом упал на пол. Разбудив меня и напугав Валика.

Я босиком прошла до кухонного стола, одной рукой налила в стакан воды, а другой машинально проверила, заперта ли дверь. На столе вспыхнула панель сотового – сообщение от литагента. В такое время? Нехотя открыла: «Выполняю просьбу редактора. Дословно. Надо заметить – творчество автора развивается по экспоненте. Последние изменения вошли в окончательный вариант».

«Хм! О чём это она? Аа-а!» – широко зевнув, вернулась в кровать, похлопала ладонью по месту рядом. Валли достаточно одного предложения – пёс растянулся во всю длину, подпихивая руку, чтобы его обняли. Засыпая, прошептала дружку на ухо, что утром мы идём на реку кататься, а теперь – спать!

Утренний хлеб

Узкий каменный язык улочки, облизывая повороты, поднимался до самой конторы нотариуса Лодовико Ричи.Каждое утро юрист из окна дорого авто наблюдал одну и ту же картину. Впереди, ещё не видная, тарахтела по брусчатке тележка развозчика хлеба и слышался его звонкий голос.

Вскоре занавес поворота открывал сцену целиком. Справа проплывал «калач» пекарни старика Орсини. В перспективу улицы малыш Тито, в грязной майке, коротких штанах и разбитых сандалиях на босу ногу, толкал полную круглых булок тележку. Стараясь перекричать грохот колёс, он что было мочи орал: «Хлеб!.. Горячий хлеб!.. Разбирай!» Выходили хозяйки в накинутых наспех платках, выползали нищие и калеки из своих нор. В жестянку падали редкие монеты.

Лодовико, привыкший с детства просыпаться чуть свет, с трудом переносил этот спектакль. Он заслужил несколько минут тишины перед напряжённым днём актуария. Когда дело касается передачи прав, наследства и доверия, необходимо быть предельно внимательным и осторожным.

Сеньор регистратор, буркнув «Петух», толкал водителя в спину. Тот сигналил и сгонял препятствие на тротуар. Мальчишка вслед восхищённо свистел и щерился. Вместе с ним позади оставался, перебивавший запах бедности, густой аромат свежей выпечки.

Однажды Лодовико удивила необычная тишина у пекарни. Не стучала тележка. Тито, свесив голову, сидел на крыльце.

Нотариус вынул из кармашка часы, хмыкнул и вышел из машины.

– Ты почему сегодня не выполняешь свои обязанности? – спросил нарочито сурово.

– Хозяин уснул за конторкой и не просыпается… Бесплатного хлеба больше не будет, – судорожно сглотнув, мальчик поднял на господина мокрые глаза.

Мужчина крякнул, молча сделал несколько быстрых шагов в сторону автомобиля… Остановился и вернулся.

– Сиди здесь и жди меня.

Тито мотнул головой в знак согласия.

Из толстой кожи мягкого сиденья память перенесла педанта на длинную низкую лавку в полуподвале портового Неаполя.

Он видит себя среди одиннадцати детей грузчика Карло Ричи. Те сидят в ряд и ждут возвращения матери. Дневной свет из тусклого окошка под потолком падает на каменный пол. Оттого что голод скручивает животы в тугой узел становится ещё холоднее. Старшие пытаются отвлечься, рассматривая бестолковый танец пыли в косом луче. Маленькие не выдерживают и попеременно хнычут. Вот зашлась в безудержном плаче малышка Лаура. Но никто не шевелится, чтобы не спугнуть удачу.

Наконец дверь скрипит и первым в комнату входит запах горячего хлеба. Мама руками отламывает куски и делит на всех…

– Поворачивай, – приказал водителю господин.

Мальчик застыл в ожидании на каменных ступенях.

– Мне нужен писарь. Пойдёшь ко мне в ученики? – регистратор торопливо, без предисловий сделал предложение.

– Да. Пойду с условием, – неожиданно дерзко ответил парнишка.

Редкие брови сеньора поползли на лоб, но он тут же рассмеялся. Осознав, что смеётся от души в кои-то веки, глубоко вздохнул. «Бедность – лучшая наука. Ему ли не знать».

– И какое условие, сеньор разносчик?

– Во-первых, я по-прежнему буду раздавать по утрам бесплатный хлеб. Не бойтесь, ваша контора открывается позже. – Во-вторых, … я не знаю, кто будет хлеб печь, – он горько расплакался.

– Ну, это моя забота. И мне нравится такой подход к делу. – Скажи, у хозяина есть братья?

– Да. Вся его родня в Неаполе.

Войкукка

Тарья потихоньку просыпалась. В голове вместо мыслей плыли облака блёклого летнего неба.

Каждое утро похоже на предыдущее. Хозяйка и дом в молчаливом согласии собирались спокойно провести ещё день. Губы женщины начали складываться в довольную улыбку, но кровать заскрипела, окончательно её разбудив.

«Сегодня должно чем-то отличиться… Пятьдесят лет. А, леший забери, сколько их. Не моё дело!» Резко отмахнув в сторону лоскутное одеяло, голая, как спала, вышла на задний двор.

Отсюда из-за пристроек коттеджа не видно упирающегося в залив мыса, лишь виднеется полоска ельника на противоположном берегу.

Постояла на крыльце, глубоко вдыхая настоянный на хвое прохладный воздух, а после, прижав ладонями груди, чтобы не тряслись, поскакала по сосновым кружкам в конец двора.

Встала под бочкой и, потянув вниз металлическую петлю, обрушила на себя холодный водопад… Вода на миг смягчила линии высокого сильного тела с широкими плечами.

Клацая зубами, стянула с верёвки махровое полотенце, с остервенением растёрлась и, укутавшись с головой во влажную ткань, вернулась в дом. Взбудораженная кровь покалывала кожу, но Тарья, натянув шерстяные носки, свободные вельветовые брюки и свитер с растянутым воротом, быстро согрелась.

Вдогонку утренним мыслям решительно села перед зеркалом у рукомойника. Из-под светлых бровей её пристально рассматривали зелёные с тяжёлыми веками глаза, отмечая неизменность отражения: ровно подрезанная пониже ушей соломенная, слегка припорошённая сухим снегом копна волос, высокие скулы, короткий нос, упрямый подбородок и молочная шея. Тонкая линия губ иронично изогнулась.

«Есть сезоны и дела. Сейчас лето, значит, – грядки, рыбалка, грибы-ягоды и камни. Всё просто».

Пока завтракала, следила за эмалированным кофейником на плитке и слушала «Юле»: «… в мире. Переходим к региональным новостям. Вчера в районе Калло береговая охрана арестовала семейку Хикипяя, отца с двумя сыновьями (младший Юха-Пекка был совершенно мокрый) и их соседа. Все четверо рыбаков, по-видимому, находились под воздействием алкоголя или чего-то ещё. Они, махая руками в сторону залива и перебивая друг друга, возбуждённо кричали, что видели что-то. Что оно утащило мальца в воду. Мужчин отправили в амбулаторию для установления причин неадекватного поведения. Ждём продолжения этой анекдотической истории…».

«Ну да, пить надо меньше». Тарья выключила приёмник и вместе с одеялом, геологическим молотком, хлебом и термосом положила в рюкзак. Натянув куртку и прихватив ведро с мешанкой, вышла во двор. В сарае блеяла Ида – «Иду уже».

Сквозь щели крыши пробивались пыльные лучи. Птицы в ожидании корма, квохча и толкаясь, устроили переполох у корыта. В воздухе летали перья. Главную склочницу, толстую белую хохлатку петух прижал на пару секунд к земле и тем угомонил. Тарья одобрительно посмотрела на рыжего хозяина гарема и с удовольствием вдохнула кисловатый запах птичника. «Хорошо тут у вас, да мне пора отправляться».

Слева от входа в курятник у неё мастерская. На верстаке стояли готовые фигуры из окрашенного камня: гора Алладина, ослик и часть белки (не хватало передних лап и головы). Лежали инструменты и безымянные ждущие камни. Сегодня она поищет подходящие для белочки. Накинув резиновый круг на калитку, вышла со двора.

Отсюда, на гребне уклона, виднелся угол местной кирхи и два креста. С крайним она поздоровалась, там Микаэль. Он многому научил жену, в том числе делать фигуры из камней (подбирать нужные по форме и склеивать). Правда, сам не очень хорошо разбирался в цветах. У неё зверьки выходили как живые…

Семь лет назад Мика застудился в путине и умер от двустороннего воспаления лёгких. Салака тогда пёрла как сумасшедшая – больного не довезли в Пори вовремя… А за год до того Яни уплыл на пароме в Швецию за лучшей долей… Она вздохнула. С тех пор у неё ни мужа, ни сына.

Под ногами шуршала каменная крошка, тропа, полого поднимаясь параллельно береговой линии, вела знакомым путём. «Разве что-то изменилось?» – Тарья продолжала отстаивать свою безучастность в статичной жизни. «Вот он маяк. Пусть башня, увеличиваясь в размере, словно из земли вырастает, до неё не меньше трёх километров. И это всего лишь фокус. Время – такой же фокус. Так что путь и маяк на месте», – она упрямо тряхнула головой.

«Сейчас проведаю лейоне*, а после поищу подходящий материал у скал… Поработаю, и этот день, будь он неладен, пройдёт».

За бугром вид местности резко менялся. Позади внизу остались высокие сосны у домика с красной крышей и длинный каменный язык мыса, лакающий светлые прибрежные воды. Впереди, насколько хватало взора, игрушкой в руках завывающего безумца беспорядочно холмились и меняли очертания дюны.

Тарья шла к оврагу, под который упорно и безуспешно подкапывался утренний бриз. Холм над углублением зарос песчанкой и очертаниями напоминал крупного льва.

Лейоне лежал неподвижно, лишь дрожала кисточка хвоста да густую тёмную гриву трепал настырный упрямец. На его белом песчаном животе женщина, подложив под голову рюкзак, обычно отдыхала.

Низкое небо затянуло ватными облаками, но было тепло. Ветер тут же нашёл новую забаву и, тихо посвистывая, баюкал гостью. Однако та не стала ждать, когда хитрец засыплет ей глаза: села на пятки, достала хлеб и термос, собираясь закончить свой завтрак.

Медленно жуя и запивая домашний хлеб ароматами горячей африканской пустыни, наблюдала, как мягчеют простые цвета и линии привычного морского пейзажа. Белое небо на противоположном берегу подчеркнула синяя линия леса, переходящая в расплавленную лазурь акватории. Там на приколе стояло несколько рыбачьих катеров и лодок. Ближе к берегу залив мелел, и бирюзовые волны надели пенные шапки. «Наверное, чтобы не раниться о выбеленные скелеты стволов».

Тарья тихо засмеялась и разом замерла. Её блуждающий взгляд наткнулся на фигуру человека. С несвойственным волнением в тревожном предчувствии она собрала рюкзак и, увязая в песке, направилась в ту сторону. Остановилась в паре метров, не решаясь приблизиться и заговорить.

На сером валуне, свесив босые ноги в облинявших джинсах-клёш, сутулясь сидел парень. Сквозь ветхую ткань бесцветной рубахи выпирали рёбра и острые лопатки. Льняные грязные кудри ветер смешал с прибрежным мусором в колтун.

Несколько томительных минут ничего не происходило. Затем незнакомец медленно повернулся, и женщина, чтобы не закричать, зажала рукой рот. На исхудавшем лице с хрящеватым носом и шрамом на голой верхней губе светлые прозрачные глаза её любви… разве что бородёнка реденькая отросла.

Прежде чем она упала, вспомнив про сто лет, человек спрыгнул в песок, подошёл и, заглянув в глаза, положил лёгкую мальчишечью руку ей на плечо…

Тарья и Юсси были неразлучны сколько помнили себя. Тогда в деревне жили три семьи, не считая викария, и пятеро детей. Две сестры и брат Йоханнес (Юсси) Ярвинены, Мика Мякеля и она, Тарья Нумми. Сестры приятеля и мальчик Мякеля старше лет на пять, и одногодки младшие с ними не водились.

Люди в деревне ласково называли их одуванчиком – войкукка. У девочки прямые волосы соломенного цвета, а у мальчика – льняные кудри.

В сосновом бору этот одуванчик проводил большую часть дня. Ребята собирали шишки на растопку и для поделок. Считали вслед за кукушкой. Подолгу, сидя на скользком от игл бугре, смотрели на ползущую баржу с древесиной, гадая, в какую страну она плывёт…

Мелькали годы, менялись занятия: летом – работа на ферме, в огородах, сенокосы, рыбалка, долгие велосипедные прогулки; осенью – школа, грибы-ягоды; зимой – корзины на продажу и катание на лыжах да санках; весной, затаившись в овраге, дети часами наблюдали гнездовья ласточек и стрижей…

Им было по пятнадцать, когда Юсси заплёл в косы Тарикки стебли осоки с дикими фиалками и назвал свою подругу русалкой, а она предложила себя. Мальчишка только посмеялся: «С русалкой – через сто лет, не раньше».

В тот год к ним приехал Урпо, собрал всех ребят у кирхи и каждому вручил пакетик с таблетками. Их следовало раздать в школе. За работу пообещал каждому голубенькую хрустящую бумажку с олимпийцем Пааво Нурми (десять марок) и добавить ещё по одной за новый заказ.

С того дня войкукка цвёл и разбрасывал семена не в одном месте, друзья перестали встречаться. Юсси замкнулся, стал раздражительным. Тарья слышала, что её любимый заделался дилером, два раза в месяц отвозил на острова дурь. Девушка плакала, но не могла никому довериться. Даже когда он бросил школу, а однажды – вовсе исчез.

Парня искали, но не нашли, и его родители со временем переехали в город выдавать дочек замуж… Она тоже вышла замуж за Мика Мякиля. Сосед окончил мореходку и отслужил в армии. Завиднее жениха на мысу всё равно не было…

Тарья очнулась и, будто со стороны, посмотрела на мужиковатую финку средних лет и молодого сутулого бродяжку. Те сидели лицом к морю. Прилив, подкрадываясь, заливал их ступни, но они не замечали. Ей никогда не доводилось видеть подобную пару обречённых на одиночество.

Человек, зажав в кулаке хлеб, скупо откусывал и долго жевал, затем делал шумный глоток из термоса и острый кадык на худой шее резко вздёргивался. Она стыдливо наблюдала, чувствуя, как за грудиной плавится здоровый кусок льда.

– Я – Тарья. Ты откуда?

Незнакомец неопределённо махнул в сторону залива.

– По всему видно, что идти тебе некуда… Пойдёшь со мной… Я ещё крепкая. Буду звать тебя Юсси, – дикая мысль родилась в голове и тут же сорвалась с языка.

Тарья неловко начала объяснять своё решение, мол, помоешься, поспишь, отдохнёшь… и ей не надо денег… но замолчала, прислушиваясь к рождавшейся в душе буре: «Никуда не отпущу!.. Теперь».

Он слушал, наклонив голову, и молча пошёл рядом.

Первые три недели эти двое почти не покидали кровать, и та пела на все лады. По дому и во дворе ходили нагими. Одежду парня она выстирала, починила и сложила на полке. Сама одевалась, когда ездила за продуктами, выводила козу и в фартуке готовила для Юсси толстые оладьи с мёдом…

Тот, прежний мальчик, бегал за ней, чтобы вытереть о платье сладкие пальцы, а она визжала и изворачивалась.

Своего постояльца Тарья привязывала ремешками к ножкам кровати и кормила сама, а после слизывала с губ и бороды потёкший мёд.

Он заинтересовался камнями, доделал белку, к лапам прикрепил жёлудь с рифлёной шляпкой. На рыбалку, за ягодами и грибами надевал одежду Мика. Тарья улыбалась, потому что на юноше всё висело, как на вешалке, и потому что никогда не была счастливее.

Их никто не тревожил. Отец мужа и родители Тарьи уже несколько лет жили в городском пансионате. По воскресеньям в пустой кирхе звонил колокол, и старый викарий молился о живущих и упокоившихся.

Гость понемногу привыкал. Вдруг начинал что-то рассказывать. Так, будто выполнял поручение. Какие-то обрывки воспоминаний, невероятно волновавшие Тарью. Женщина не смогла бы ответить почему. Просто замирала и пыталась представить, как всё происходило:

«… наш сухогруз пришёл в Лаутоку за сахаром (мы, северяне, мечтали о тропическом рае на Фиджи)… Я увидел дома из гнутой, рваной жести и палок, сотни метров извивающихся, как змеи, подъездных путей станции… Кишащий муравейник потных аборигенов: мужчин, женщин, детей – работников завода, снующих по трапам с тачками и бочками… Терпел душные влажные сутки нескончаемой работы.

У местных не было подходящих приспособлений, и наши краны оказались бесполезными. Через несколько дней привезли металлические поддоны с кольцами, и тогда дело пошло споро. Напряжение мы снимали гашишем, который отключал на несколько часов».

Позже, уже осенью, Тарья затащила Юсси с собой под бочку и окатила ледяной водой. Она смеялась, растирая парня полотенцем, а тот, едва шевеля посиневшими губами, рассказал про чудной, засыпанный чёрным вулканическим порошком, остров у берегов Марокко, на котором пресную воду вырабатывают сосны из облаков. То место больше всего походило на рай – безопасную материнскую утробу, где все безмятежны и радуются просто так. Правда, неподалёку в пустыне живёт ведьма Калима, она кидается в беспечных раскалённым песком.

«Его рассказы нас связывают», – вдруг догадалась Тарья.

Незадолго до испытания, перед тем как уснуть, парень вернулся к первой истории:

«… На обратном пути мы стали в Шанхае. Матросы пошли к шлюхам. В ужасающей трущобе, в тесноте и мраке опиумного притона, среди вонючих, грязных тел я умер…» С того момента Тарья стала невероятно оберегающей.

Их потревожили, когда снег перестал таять. Глубокой ночью жильцы дома под красной крышей мирно спали. В тёплом сумраке по гладким брёвнам потолка скользили отсветы пламени из печи… И почему бы не продолжаться такой благодати? Но нет, не на земле.

Сначала у входа посыпалась поленница – промороженное дерево звонко щёлкало и тарахтело. Заскрипел снег. Раздалось громкое ворчание, будто над самым ухом, сопел зверь. Он тёрся о стену, наваливался на неё, сотрясая. Тарья, обратившись в слух, похолодела. Юсси не проснулся.

Она не могла определить, сколько прошло времени, но наконец со склона раздался рёв уходящего медведя. Тогда женщина, едва переведя дух, стала одеваться. Взяла переломку и вышла во двор.

У поленницы было много следов, судя по отпечаткам, молодого самца. Здесь животное опорожнилось, и стояла вонь. Голодный и агрессивный, он придёт снова на отмеченное место.

Тарья лихорадочно прокручивала варианты спасения:

«Лесник и контора береговой охраны в соседней деревне. Идти туда опасно. Значит, Ида – единственный выход».

Рано, когда день даже не знал, что он народится, из потревоженного сарая хозяйка вывела изумлённую, упирающуюся козу. Отвела её на взлобок и привязала к металлической петле, вбитой между каменными плитами. Перепуганная и преданная коза падала на колени, трясла головой, тянула верёвку, пытаясь оборвать, и жалобно блеяла, когда неумолимая, незнакомая баба всё равно ушла.

Два раза выносила Иде поесть. Не хватало, чтобы та околела. И снова далеко в окрестностях раздавались вопли разочарования.

Но вот наверху всё стихло, Тарья с тоской подумала о замёрзшей Иде, она и сама уже ног не чуяла. Тут-то на бугор вышел косолапый. Вытянув верхнюю губу, не обращая внимания на заметавшуюся козу, легко вприпрыжку стал спускаться к дому. Тарья прицелилась. «Ещё чуть-чуть. Перезарядить не успею. Вот. Сейчас». Прогремел выстрел. Зверь споткнулся и рухнул.

На онемевших ногах дохромала к нему. Козы нигде не видно, только обрывок верёвки. Вокруг головы медведя расплывалась пурпурная корона. «Мне очень повезло, выстрел точный, пониже левого плеча… Но как я сюда попала?! Он же шёл прямо на меня». Тарья сжала глаза рукой и провела ладонью по лицу. Посмотрела на берег, там на приколе стоял катер.

Юсси в доме не нашла. В открытую дверь на порог намело снега, и хата выстыла. От калитки заднего двора к воде вели овальные следы снегоступов. Женщина надела такие же и прошла след в след. Белая пушистая кайма вокруг чёрной полыньи осталась нетронутой. «Отныне всё вместе», – Тарья не раздумывала. *** – Батюшка, мы путешествуем, ищем тихое место и недорогой коттедж в аренду на месяц. Хотим отдохнуть и порыбачить. Нам посоветовали сюда. А с кем можно договориться? – два молодых парня с подругами обратились к викарию через забор.

– Да можно. Только в том доме давно никто не живёт, потому и дёшево. Приберётесь сами. Вся утварь и постель есть, разве что продукты и бензин завезёте. Да, лодка в сарае – пользуйтесь.

Через пару дней он спустился на огонёк к новым постояльцам. Молодёжь на свежем воздухе устроила барбекю. Тренькала гитара.

– Добрый вечер! – решил заглянуть к вам, спросить, как устроились, – викарий от калитки помахал в знак приветствия.

Гости, весело улыбаясь, хором ответили.

– Какое чудное место! Тишина и благодать. Может, расскажете о нём подробнее? – попросил гитарист.

– Оно и впрямь чудное. Но не от слова «прелестное», а от слова «чудо», – батюшка задумался, а когда увидел заблестевшие глаза, тихо засмеялся и согласился.

– В этом году мэрия приняла решение расширить туристическую базу в районе Мери-Пори. Наша деревня заняла приоритетное место. Здесь больше десяти лет человеческая нога не ступала, ну, кроме моей одной (он тихо рассмеялся) … Птицы, звери непуганые, ягодники, грибницы не порушенные. Даже вода в заливе слабосолёная. Хотят создать здесь природную релаксирующую панораму с использованием видеосъёмки со спутника и 3D трансляторов. Этакий музей живой природы… М-да.

Гости уже подумали, что старый священник забыл, о чём хотел рассказать. Но он, покачав головой, как бы договариваясь сам с собою, продолжил:

«Так вот, это прозаическое девственное место хранит удивительную неразгаданную тайну (романтичную и грустную, как водится). Меня она волнует по сей день. До восьмидесятых здесь жили три крепкие семьи. Одиннадцать душ, не считая нас со старухой.

Мальчика из семьи Ярвиненов и девочку Нумми связывала невероятная дружба. Они и внешне напоминали единое целое – одуванчик (старик улыбнулся воспоминанию): соломенные волосы у неё и льняные кудри у него… Как вы можете догадаться, эта связь переросла в глубокое чувство.

Но случилось несчастье. Сюда завезли наркотики, и Юсси пошёл по наклонной. В семнадцать он пропал. А Тарья вышла замуж за односельчанина Микаэля и вскоре родила Яни. Семья Юсси покинула мыс. Сын Тарьи после армии с концами уплыл в Швецию, а через год по дороге в больницу умер муж от пневмонии.

Пароходство назначило вдове пенсию, но за короткое время на неё свалилось слишком много испытаний. Мы часто беседовали, однако это не помогло. Тарья призналась, что её счастье вместе с Юсси давно ушло с острова.

Женщину стало одолевать снохождение, и, чтобы не разбиться на скалах, она привязывала себя ремнями к кровати на ночь. Однажды, по-видимому, забыла …».

Он передохнул и продолжил:

«… В 2010-м случился ряд удивительных событий. Тарье и Юсси, будь они живы, исполнилось бы по пятьдесят лет. 18 июня, как раз в её день рождения, по радио передали, что в районе маяка береговая охрана арестовала пьяных рыбаков, твердивших, что видели какое-то «существо», но им не поверили и история вскоре забылась. Где-то в октябре здесь появился медведь-шатун. Ему приглянулся пустовавший коттедж Мякиля. Приходил к нему не единожды, порушил поленницу, оставлял заметы. Помню, наш лесничий Рихард не мог взять в толк, зачем животное идёт к пустому дому на открытую местность. Однако это ему помогло завалить зверя.

Лесник оставил катер поблизости, а сам залёг за оградой дома. Он дождался. Бродяга вышел на блеянье козы. У Тарьи раньше была Ида, но объяснить откуда шёл звук в тот момент Рихард так и не смог. Он снял шатуна из штуцера точно в сердце. Дом Тарьи открыли, надеясь найти какие-то ответы. Ничего особенного не обнаружили, лишь ножные ремни да на полке с одеждой мужскую пару… А давайте я покажу».

Священник прошёл в дом. Заинтригованная молодёжь поспешила следом.

– Та-а-к, где же они?.. Вы почему на полу спите? – невпопад обратился к гостям.

– А невозможно уснуть, кровать скрипит, видно сильно рассохлась, – улыбаясь, ответила девушка.

– Рассохлась, говорите… Ага, вот они.

Викарий снял с полки пакет и вынул аккуратно заштопанные джинсы и приталенную рубашку с длинными языками воротника – всё по моде семидесятых. Размер тинейджерский. От силы 44.

– Эта одежда не могла принадлежать мужу или сыну Тарьи: первый был крупным мужчиной, а второй родился намного позже хозяина вещей, – пояснил настоятель.

– Может, хозяйка хранила вещи своего мальчика? – предположила одна из гостей и тут же с сомнением покачала головой.

Когда все вышли на воздух и расселись у костра, старик продолжил рассказ, который, по-видимому, шёл к завершению – лицо рассказчика исказила печаль. «… Они нашли следы снегоступов, оборвавшиеся у полыньи. Намётанный глаз лесничего отметил, что прошли двое. Снежные края у воды не были нарушены. Объяснений не нашлось… Мы унесём эту тайну в другой мир», – викарий утвердительно кивнул. И добавил:

«Я слуга божий и верю в неисповедимые пути Господни. Также крепко верю в то, что здесь произошла чудесная история. Войкукке было дано прожить земную любовь». Ребята поблагодарили старичка и проводили к дому. За оградой виднелись две могилы. Микаэль Мякиля 03.1955-12.2003гг, Тарья Мякиля – 06.1960-06.2005гг.

Войкукка – одуванчик (фин.) Лейоне – лев (фин.)

Костюм

Через час после полуночи, прячась от беспощадного солнца на теневой стороне, пыльной и заброшенной на вид, словно реквизит Мосфильма для картины «Золотой телёнок» улицы, сутулясь и то и дело оглядываясь, торопливо шёл мужчина с большим пластиковым пакетом для мусора в руке. Даже невнимательному встречному могло броситься в глаза дикое несоответствие в его облике. На щуплом теле, как на вешалке, болтался размера на два больше шикарный костюм от Армани. Чёрная классическая тройка. Брючины мели тротуар.

Но встречных в этом месте не могло оказаться. Потому что северный город забылся тревожным сном в изнуряющем ожидании конца невесть откуда выскочившей пандемии. И потому что улица, по которой спешил незнакомец, принадлежала ритуальному бизнесу.

Никто из местных уже не скажет, как это случилось. Здесь, рядом с пожарной охраной (теперь частью МЧС), кучковались сталинской постройки, в облупившейся побелке или облицованные более богатыми дельцами тёмными панелями двухэтажные и одноэтажные дома-магазины торговцев последними земными вещами для усопших… С названиями в виде категоричных императивов смерти.

Зловещее солнце слепило глаза, выбивало слезу, превращало нежные и трепещущие листья на деревьях и кустах в металлические, с тонким режущим краем лезвия.

Мужчина нырнул через щель в ограде соседнего больничного городка в спасительную тень парка, но прежде зацепился за торчащую проволоку рукавом. Ткань затрещала и порвалась. Раздалось грассирующее: «Ччёрт!», и мелькающий в пятнах света странный силуэт исчез из поля зрения…

Толик Выготский, в преступном миру – Гоша, отдал Богу душу. Или не Богу… Не суть. Его не сломили ни равнодушный устав детдома, ни одеколон, ни клей «Момент», ни жестокие воровские законы. Он поднялся, завоевал авторитет среди бандитов среднего звена. Но недолго щекотал своё тщеславие. Закон подлости – закадычный друг – преподнёс Толяну неожиданный сюрприз. В 23 его скосил ковид-19.

Узкий криминальный круг, учитывая слабость братка к дорогому барахлу и обстоятельство, тряхнул общаком на шикарный итальянский костюм покойному и в знак уважения объявил грант на конкурс для местных мэтров похоронного бизнеса. Важность событию и накал страстям придавал тот факт, что между солидной и дорогой подготовкой к проводам и собственно погребением располагалась только ширина шоссе – между домом земной тщеты (магазином ритуальных услуг) и домом скорби (местным крематорием). Так что большинство владельцев, хоть и закалённых, но не справившихся с когнитивным диссонансом, вызванным таким фактом, отказались от участия. За грант поборолись двое. Потерявшая в тяжёлой битве за самоопределение совесть и толерантность Соня Кодряну и жадный Фима по кличке Бенин.

Ему в молодости довелось поработать доктором в недолгой социалистической истории этой африканскойреспублики. Оттуда Фима вывез повреждённый на идеях вуду и кровожадной практике прежних жестоких королей мозг. В лечебнице избавился от ярких видений бегающих без голов людей и кур, но острый еврейский ум приобрёл меланхолическую окраску. Фима заинтересовался бальзамированием, а вскоре всё отцовское наследство вложил в похоронное дело. Его магазин от прочих отличали приметы биографического прошлого: название заведения – Порто Ново и скрытый от посторонних глаз предмет в личном кабинете. Там Фима с трудом сводил дебет с кредитом в кресле, опиравшемся на четыре человеческих черепа, сработанном из натурального дуба. Потрясший его воображение оригинал находится в музее Абомея.

Соня в конкурсе победила. Она лучше всех понимала умерших и их родственников, мечтавших последней помпой, одним разом, отпустить себе все грехи.

Поэтому самый лучший бальзамирующий состав, маникюр и макияж создавали не травмирующий нервные окончания живых вид… Самый дорогой из возможных костюм… Самые свежие голландские лилии и ирисы. Неважно, что это всё через несколько часов сгорит в беспощадном пламени газовой печи. На руках останется не обременяющий душу, примиряющий, успокоительный пепел… Соню в городе ценили и платили сторицей.

А Фима при таком раскладе тут же нашёл профит для себя.

Ранним утром упомянутого дня Соня спустилась в магазин, чтобы проверить в последний раз все приготовления к обряду. В отдельном кабинете застыла ледяной глыбой у открытого осквернённого гроба. На шёлковых подушках лежала восковая оболочка с головой и кистями мирно уснувшего молодого человека… Мелькнула безутешная мысль о превосходной работе профессионалов… В белых х/б трусах, выглядевших дороже и весомее того, на что были надеты, и в длинных чёрных, бесполезных носках. Костюм и туфли отсутствовали. На лице Сони, словно вырезанном из дерева, не дрогнул ни один мускул, только губы ещё больше посерели и в глубоких глазницах вспыхнул адский огонь.

Гроб отправили вовремя. Урну с пеплом никто не востребовал, Гошины подельники пили из-за карантина по своим хатам. Её забрала Соня. Как напоминание о непреложной мести.

Через пять дней в единственной городской синагоге собрались пять человек в тёмных костюмах и ермолках. Жених с раввином подписали два договора, об обручении и брачный. Под хупой молодой человек надел кольцо на тонкий пальчик невесты в присутствии двух свидетелей.

Фима женил сына.

Второй свидетель, давнишний друг семьи и тайный Фимин завистник, сумел-таки заметить на плече роскошного пиджака жениха искусную штопку, уменьшил жалящую самолюбие сумму в тысячу раз и не смог сдержать тихого снисходительного смеха облегчения…

Мир по-прежнему, куда-то катили люди…

Путь бумеранга

Я запомнила, двадцать восемь лет назад, тринадцатого сентября, дверь в наш класс сначала приоткрылась, тихо прозвучало какое-то напутствие, а затем широко распахнулась, и директриса Фаина Николаевна пропустила вперёд себя новичка.

– Здравствуйте, ребята! Не вставайте. Познакомьтесь с вашим новым товарищем. Это Щерба Валентин. – Можешь занять свободное место. Она указала рукой на четвёртую парту у окна.

Головы учащихся синхронно поворачивались в сторону инородного самодвижущегося предмета – Щербы. В то время было принято всех называть по фамилии, пока не придумают кличку.

В уме пацанов рождались комбинации из колких слов, обидных насмешек и поводы для драки. Глаза девчонок округлились и стали выразительными.

Новичок двигался, как кошка, и был хорош собой. Самый высокий в этом классе. В отличной физической форме. Короткие, густые и непокорные, волосы завихрялись на макушке в двух направлениях. Серые глаза, тонкий нос и редкие веснушки, как оказалось впоследствии, на бледной гладкой коже.

Сейчас лицо, шея в вороте клетчатой рубашки и сильные кисти рук были смуглыми. Его семья только вернулась из Судака.

Вака не приживался. В классе ни с кем не сошёлся. На задирание не реагировал. В коридоре, в столовой, на переменке или если вызывали к доске, снимался с места на раз и шёл так, будто вёл мяч. Надо сказать, что он редко мазал в корзину. Учился хорошо.

Никто не знал о нём больше, чем парень позволял узнать.

Если мальчишки быстро охладели к потенциально опасному противнику, то девчата, наоборот, с каждой неделей становились озабоченней. Придумывали разные способы, чтобы попасть в круг внимания слэм-данкиста.

Первой решилась самая яркая звёздочка. Остроумная Дашка Женевская – Жека. Гимнастка и певица в одном флаконе. На большой перемене, лавируя между одноклассниками, томно мурлыкала: «Вдох глубокий, руки шире, не спешите, три-четыре».

Накануне седьмого ноября, впервые, учащиеся по-настоящему удивили классного руководителя. С вывернутой шеей они не спешили покидать аудиторию. Валя Карань налетела на дверь, рассыпала мусорную корзину и, покраснев как рак, выскочила прочь. Кто-то заржал.

Возле проёма дракон 10-го «б» сгрудил зелёные от зависти головы. На четвёртой парте Жека и Щерба наклонились над учебником химии…

Каникулы пролетели незаметно. Это случилось в первый школьный день.

Замирая от страха, в нетерпении и неодолимом желании быть замеченной (Жека получила отлуп), я стояла на свободном месте между учительским столом и тремя рядами парт. Бешено прокручивая в мозгах подходящие фразы.

С пугающей скоростью на меня надвигался свингмен – Вака. Он держал в поле зрения что-то на уровне колен. Словно перед ним была широкая спортивная площадка, а не стена в 10 «а».

Я успела широко улыбнуться, воскликнуть: – Привет! Ва…, почувствовать толчок в грудь и оказалась на полу. Чтобы защититься, рефлекторно выставила руки и основной удар пришёлся на них. Но всё же крепко приложилась затылком об стол и задом – об пол.

А главное, мои ноги разъехались, подол форменного платья вспорхнул, хлопнул пощёчиной по лицу и оголил всё, что было под ним. Белые трикотажные штанишки прикрывали накрученные на круглые тканевые резинки коричневые хлопчатобумажные чулки в тонкий рубчик. Вся жалкая конструкция от падения развалилась, чулки съехали.

Меня до тошноты медленно покружило вокруг воронки, а после я туда провалилась.

Место оказалось похожим на то, что можно было видеть в нашем городе хоть каждый день – часть железнодорожной станции. При том – вовсе незнакомое.

Я стояла под знаком остановки. Время съело на нём краску и название, оставило ветхую, траченную коррозией грязно-серую рамку… На краю заброшенной пассажирской платформы. Её бетонное основание покрылось трещинами и на границе с ржавой металлической, рифлёной полосой частью выкрошилось. Рядом со мной сидела моя "британка" Буся и пялила янтарные глаза влево от нас.

Здесь родился, вырос и окреп сумрак. На границе яви и кошмара пробуждающий чудовищ.

Сверху, сквозь кроны деревьев, обступивших платформу со всех сторон, словно на театральную сцену, проникал рассеянный свет. Под нами он заканчивался мелкими жёлтыми листьями. На пушистой чёрной шубке кошки выглядевшими трепетными крыльями бабочек.

Прямо перед нами, меж рельс, виднелся настил из шпал. Но на противоположной стороне деревья стояли стеной и никакого прохода видно не было.

В направлении, куда смотрела Бусинка, и куда уходила колея, железные жилы густо заросли подорожником и плющом, спустившимся с глухой стены станции. Зелень была такой яркой, что сама по себе являлась источником света.

Изогнувшиеся дугой рельсы скрывались под замершим электровозом без колёс. Его токоприёмник, подобно небрежно надетой кепке, съехал набекрень. Видна была кабина. Внутри ничего не разглядеть из-за расстояния и всего в трещинах лобового стекла, изрезанного слепящими осколками отражения.

Задник «сцены» тонул в дремучей растительности, и можно было только догадываться, из какого тёмного мира прорвалась жуткая рожа этой громадины. Потому что три включённые фары складывались (вне всякого сомнения) в мину чванства. Махина только и ждала, когда светофор рядом сменит красный.

Не понимая, что делаю, я спрыгнула на пути, прислонилась к платформе, высвободилась из ремней ранца. Достала удочку опрыскивателя, привинтила к баку, надела респиратор, вновь – ранец и нажала кнопку. Из тонкой изогнутой трубки, через рассеиватель, на траву брызнул ядовитый дождь. От соприкосновения с ним изумрудные листья скручивались и чернели.

Было очень тихо. Ни порывов ветра, ни шума в кронах деревьев, ни пенья птиц, ни скрипа песка под ногами. Только тихий шёпот травы перед смертью.

Но вот, откуда-то из глубины, до нас докатилась первая, ещё слабая волна дрожи. Кошка зашипела, прижала к черепу уши и стремглав бросилась вправо…

Мне сообщили, что без сознания я была четыре дня. Оказалось, неловко упала. Ударилась основанием черепа. Говорили – мне крупно повезло, но я думала только о том, как опозорилась.

Через две недели вернулась в школу. Одноклассники отнеслись с сочувствием. Не напоминали о случившемся и не подсмеивались.

Валентин Щерба покинул нашу школу. И вскоре все о нём забыли. Кроме меня.

Моё видение, не знаю, что это было, но было точно – не повторялось.

Прошло несколько лет, я тоже оставила город детства. ***

– Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция – «Ботанический сад», – объявил механический голос.

Свист и мерное покачивание, шелест газетной страницы на сквозняке, снова свист, замедление – и народ придвинулся к выходу. На платформу высыпали пассажиры, вагон заполнили новые, двери съехались, и поезд, ускоряясь, исчез в чёрной дыре тоннеля.

По привычке, не глядя по сторонам, маневрируя во встречном потоке, я продвигалась к эскалатору выхода из метро. Ещё минут тридцать, и можно будет снять в прихожей суету дня, включить Криса Сфириса и заварить чаю покрепче.

Механически отметила виртуозность высокого сухощавого господина, который, направляясь в мою сторону, умудрился никого не задеть, пересекая человеческую реку по диагонали... Тут беспощадная память ударила под дых – накрыла с головой…

И вот уже мы с ним стоим на той самой платформе из моего видения. Вака – чуть впереди меня, вполоборота к электровозу. Широкие плечи укрыло твидовое пальто, на шее по моде намотан длинный шарф. Тяжёлый запах пачули сдавил мои коронарные сосуды.

Светофор впереди переключился на зелёный…

За мгновение до того, как мне погрузиться в черноту, я увидела сноп искр, услышала металлический визг и скрежет, топот и истошный женский вопль:

– Аааааааааааааа! …кнула! …ите!

*Слэм-данк — вид забивания в баскетболе, при котором игрок выпрыгивает вверх и одной или двумя руками бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз. *Свингмен — баскетболист, который сочетает в себе навыки лёгкого форварда и атакующего защитника.

Счастливчик

– Нина Арсеновна, Ваш Давид с серебряной ложкой во рту родился. Такие родители уважаемые и такой талант! Не могу налюбоваться его коллекцией. Золотые руки у мальчика. Вы счастливица, голубушка! В следующем месяце будем выставляться в Тбилиси. Уже всё и со всеми оговорено.

– Ну-ну! Дай-то Бог! – легонько похлопав по колену, выразила признание гостю статная хозяйка дома.

Её волнистые волосы у висков, словно изморозью, прихватила ранняя седина. Лёгкая улыбка и лучистый взгляд глаз с восточным разрезом были обращены к сыну…

«На тебя, балбес, вся надежда была». Рука с бутылкой дрогнула и выплеснула часть содержимого на заваленный пластиковыми тарелками с остатками еды журнальный столик. Давид попытался стряхнуть жидкость с одеяла всё той же рукой и залил ещё больше.

Чертыхнувшись, поставил бутылку на пол, неловко вскочил, качаясь пошёл в ванную. За ним потянулась постель, сметая с грохотом стул, бутылку и весь мусор со стола на пол. Мужчина лягнул ногой воздух и стряхнул с себя остатки постели.

Он хотел помочиться и снять мокрую футболку. И только. Но на обратном пути зеркало его подловило. Теперь, опершись на край раковины руками, покачиваясь, он смотрел на заросшего чёрной щетиной молодого человека. На опухшие веки и одутловатое лицо.

Они познакомились, казалось, очень давно. Когда умерла мама. Сейчас сосед молчал. Даже казался тупым. А тогда...

Давид очнулся во второй половине дня. Солнце уже ушло за пределы террасы. Страшно хотелось пить. Но он не мог пошевелиться. Голова жила отдельной жизнью. Её налили свинцом и больше она ничего не вмещала. Больно было глазным яблокам, затылок жевало чудовище. По щекам текли слёзы.

– Вчера умерла мама, – прохрипел кто-то чужой. Левое плечо заломило. Давид на мгновение перестал дышать. Страх парализовал. Ужасно гримасничая, сквозь щёлку посмотрел на муть перед собой. Оттуда медленно вынырнула чья-то рожа. Взгляд ускользал, губы дёргались, но всё-таки этот кто-то был рядом.

– Ты кто? – произнёс тот же голос.

– Значит, это я говорю. Но это не только не утешило, а ещё больше напугало.

Мужик вроде как прислушался. И вдруг открыл заросшее дупло рта и спокойно проговорил: "Ты помолчи, а то хуже будет. На вот, попей!"

Об иссохшие стенки пищевода звонко ударила холодная струя рассола. Давид тогда обмочился. Впервые...

Он рос в красивом и богатом грузинском доме у пологого склона горы, возле мелкой горной речки. Папа был дипломатом. Когда Давиду исполнилось чуть больше четырёх, отец не вернулся из командировки. Мама плакала, ходила к батюшке. Через неделю собрала чемодан, закрыла дом, и они на старом «гольфе» уехали к бабушке в горное село. Сын не спрашивал, а мама и бабо не говорили, что случилось. В семье не привыкли болтать лишнее.

Мальчик пошёл в школу там же, в деревне. В классе было четыре ученика. Он пятый. Молодой учитель не стремился удрать в город. В любое время года, если погода позволяла, собирал школьников в красивом ущелье над речкой. Здесь они разжигали костёр, пекли лепёшку, заворачивали в неё сыр. Ели и пили горячий чай из кружек с торчащими из них ветками чабреца и кипрея. Учителя звали Шалико. Он читал, а притихшие мальчишки слушали «Витязя в тигровой шкуре».

Шалико рано заметил рисунки Давида. Ещё нетвёрдая детская рука упорно нащупывала движение и жизнь за рамками плоскости. Мальчик рисовал воду, птиц, облака, хлеб. От взгляда на его рисунок сердце начинало учащать свой ритм. Молодой человек не думал долго. Он сказал Нине, что работы сына надо показать профессионалу.

Так они вернулись в родной дом. Теперь два раза в неделю на два часа мама возила сына в Тбилиси.

Новый учитель. Художник. Признался, что не станет морочить за деньги голову молодой мамаше. Он даст мальчику основы, поставит руку и покажет работы другим. Давид ещё в первый класс не пошёл, когда о нём сделали передачу на местном телевизионном канале.

Аккуратно причёсанный мальчик в сером костюме за десять минут эфира сказал только одно слово. Это слово было: «Да». В ответ на вопрос улыбающейся телеведущей о том, станет ли он великим художником. Таким же, как Нико Пиросмани.

Мама очень волновалась и всё время поправляла белый кружевной воротничок на гладком вишнёвом платье. Давид для неё стал бы великим в любом деле.

Первые признаки болезни проявились у мамы, когда сын перешёл в последний, одиннадцатый класс. Он отказался от дальнейшего образования. Второй раз они закрыли свой дом и уехали к бабушке. Та ухаживала и приглядывала за больной. Иногда находила ночью босую, в одной сорочке у ограды пастбища. Вела за руку домой, мыла в тазу окровавленные ноги, переодевала, поила тёплым молоком и укладывала в постель.

А Давид на автолавке возил в село продукты.

Мама умерла через пять лет. Она поскользнулась на овечьей тропе и упала в расщелину. Случайно не разбилась, просто замёрзла там. Бабушка к тому времени уже плохо ходила и видела. А Давид стал выпивать. Один. На полу автолавки с распахнутой дверью.

Несколько человек: две соседки в чёрном, учитель с ребятами и бабо – похоронили маму Давида. Он тогда пьяный уехал в город. Там его задержала полиция. Отобрали машину, права и посадили в обезьянник. А после отправили домой.

С тех пор прошло сколько-то времени. Сколько – Давид не знал. Он жил в забытьи. Иногда через туман к нему ныряли какие-то существа, похожие на людей. Они приносили еду и водку за вещи из дома. С пьяным упорством парень отказывался от наркоты. Считая, что так не будет. «Сказал! – И всё!».

В дверь кто-то назойливо звонил. Теперь стало понятно, что уже давно. Звук впился в мозг, как сверло. Нетвёрдо, то и дело натыкаясь на предметы, хозяин добрался до входной двери. Глазок был замазан краской. Попытался соскрести, сломал ноготь и, ругаясь заорал: «Кто-о?!»

За дверью промолчали, но звонок прекратился. Давид побрёл обратно. Из-за двери послышался приглушённый голос Художника: «Это я, мальчик, открой мне!».

Они не виделись почти десять лет. Это слово «мальчик», это обращение… – словно кипятком ошпарило.

– Не. Я не могу! В другой раз приходите.

За дверью помолчали, а после в щель под ней проскользнул листок из блокнота.

– Давид. Это мой номер. Я буду ждать по этому адресу каждый день в 18. Каждый день, пока ты не придёшь. На лестнице застучали башмаки. И всё смолкло.

В проспиртованной душе бушевало пламя. Радость от того, что он может открыть бутылку и налить стакан – руки почти не тряслись. И он рванулся в комнату. Запнулся за ножки стула и упал на пол. Одна сломалась по косой (венские – они такие) и вспорола пах. Давид закричал. Тёмная кровь текла уверенно, как ручей. Он схватил простыню и заткнул рану. Теряя сознание, почувствовал, как слабеет рука.

– С освещением что-то не так. Свет мигает...

Давид открыл глаза. Виден был потолок с проносящимися светильниками. Рука в резиновой перчатке, держащая бутылку со скользкой на вид тонкой трубкой, и кусок коричневых штанов. Давид с усилием ещё скосил глаза, увидел плачущую, с размазанными по лицу соплями, рыжую бомжиху Нинку и стал терять сознание.

– Давление падает. Приготовьте реанимацию!

В тающем свете слабо пульсировала мысль: «Мама вернулась. Была за дверью и вот – сейчас»...

– Молодой человек! Вы родились...

– Знаю. С серебряной ложкой во рту.

Доктор хохотнул: «Нее-т, милок, круче – в рубашке!»

Неисповедимые пути

За железнодорожной станцией, под сенью тополей и лип, укутанный ароматами сирени и жасмина, в уютной зелени садов и огородов утонул городской частный сектор. Его улицы, переулки и тупички, застроенные давно и будто бы регулярно, обрастали с годами удобными тропками-связками и человека несведущего вместо нужного адреса могли завести на край заросшего бурьяном оврага или «бомбочки». Таких ям, выбитых снарядами давних боёв, полных тёмной воды и поныне почти не обросших осокой и лопухом, как положено обычному водоёму, в округе было не счесть.

Отрезанный от города стальными рельсами район имел деревенский вид и такой же самодостаточный характер. С достоинством пользовался городскими привилегиями, оплачивая услуги рабочей силой и собранным урожаем. За это был метко прозван «мешком», завязками к которому служили более ста метров пешеходного моста над станцией.

В нём неспешно протекала жизнь советских рабочих семей. Позади священная война, звучавшая отголосками в названиях школы и улиц – на память и в назидание, впереди светлое будущее. Но пока после трудового дня жители, занимаясь домашним хозяйством, предавались нелёгким раздумьям о том, как свести концы с концами от аванса до получки. Однако большинство не покидало до самой смерти: от добра добра не ищут. А маленькие радости и маленькие трагедии оставались частью неписаной истории района. Ничего экстраординарного, всё как у всех…

Ранним июньским утром в Сапёрном переулке, у дощатого забора одного из домов, остановился невысокий мужчина средних лет, в кепке и мятом пиджаке. Стоял спиной к улице и бабке Томилиной, по-простому Прохоровны, как раз нёсшей на коромысле два полных ведра. Слышно было шарканье войлочных тапок, тяжёлое дыхание и плеск падающей в дорожную пыль воды.

Поравнявшись с чужаком, шаги смолкли на миг, старуха побуровила согнутую спину взглядом, пытаясь угадать, что за птица и зачем прилетела к ихой Таське с утра. Но мужик не обернулся. Уперев локти меж деревянными зубцами, отклячив тощий зад и щурясь от дыма, смотрел на хату.

С этого места видна была торцевая сторона строения. На цветник, забор и гостя она в ответку смотрела чистеньким окном в отложном воротнике наличников и входной дверью под скошенным навесом. Три ступеньки от входа вели вниз на тропинку, что параллельно улице бежала к калитке. Там к забору прислонился велосипед, из открытого почтового ящика торчала газета «Труд» и за кустом сирени пряталась лавочка.

Приезжий вспомнил, как мастерил её, как после парочки, облюбовав укромное место, отполировали доску до сатинового блеска.

Двое, дом и вернувшийся хозяин, замерли в ожидании. Мужчина покуривал, а через круглые дырки причелин* избы курился солнечный луч. Вот человек заметил, как занавеска на окне качнула головку герани.

"Ну что, братцы-кролики, встречайте", – он бросил под ноги окурок и направился ко входу.

Прохоровна меж тем не спеша дошаркала до своего подворья, поставила вёдра на землю, прислонив коромысло к плетню, постояла в раздумье и, вдруг резво обернувшись, воскликнула:

– Фёдор, ты что ль? Сослепу небось не узнала... С возвращением!

Хотела что-то спросить, но, заметив, как решительно сосед зашагал в её сторону, суетливо ухватилась за перевясло*

– Ага, я... Что, напужалась, бабка? – со смехом подумал опознанный, оскалив щербатый рот

Дверь его дома и томилинская калитка хлопнули одновременно. Фёдор оглянулся и увидел дочь.

Тася, не глядя по сторонам, сбежала с крыльца, направляясь, как легко можно было догадаться, в продуктовый. Высокая и стройная, в ситцевом платье без рукавов и в кедах на босу ногу. Конский хвост весело мотался из стороны в сторону. В руке сетчатая авоська.

Когда девушка стала выводить велосипед на дорогу, рядом с её рукой на руль легла отцова рука. Их взгляды наконец пересеклись.

Неловкая выходила встреча, если считать, что не виделись пять лет. Дочка выглядела обиженной. Природную привлекательность лица исказила злая гримаса: сжатый рот и холодный омут зелёных глаз.

– Пусти! – придушенно прошептала она, потянув руль к себе.

– Тася, я вернулся, – отец смотрел озабоченно, не опуская руки.

– Да мне пофигу, – девушка рванула велик к себе, перекинула ногу через раму и, оседлав, покатила. Встречный ветер оголил загорелые бёдра.

«Как дочка выросла, совсем взрослая, а повадки пацаньи», – по инерции отметил Фёдор, почувствовав, что на смену радости накатила привычная тоска и разом навалилась усталость.

Не заходя во двор, присел на лавочку, достал мятую пачку «Примы». На газоне рыжая курица что-то ковыряла в траве когтистой лапой. Но птичьи голоса, краски и запахи погожего дня померкли, сменились горькими воспоминаниями...

В это время из дома напротив вышел старший сын Хрипуновых, Генка. Он видел стычку соседа с дочкой и решил позвать дядьку к себе. Отец всё равно на сутках, а сам Генка Фёдора не винил. Не он, так кто-нибудь другой нашёл бы… Так что можно и чаем напоить. Небось, с дороги устал мужик. Посмотрел на того, задумавшегося в позе кучера и, утвердительно качнув головой, ушёл в хлев. По дороге обратно позвал:

– Дядя Фёдор, привет! Заходи на чай.

Дверь за ним хлопнула, звякнув тяжёлой скобой. Но сосед, погружённый в себя, будто бы не слышал.

«Она и в четырнадцать была такая же. Строптивая. И в ранней смерти матери его обвиняла. Хоть умерла жена от рака крови… В чём его вина? А получалось, что он кругом виноват. Что ни сделай, ни скажи – всё невпопад».

Чувствовал, что девчонка крутит им, как своим хвостом, и отбивается от рук. Отец в нём такое допустить не мог. Перед умершей был в ответе. Потому справлялся со строптивой дочкой самым простым способом – завинчивал гайки.

Миром в их доме потому не пахло. Большую часть дня дочь проводила в школе и в своей комнате. Он тогда работал прорабом и, бывало, по двенадцать часов не вылезал из резиновых сапог и строящихся объектов. Так что общение между ними свелось тем летом к «да» и «нет».

Фёдор решил набраться терпения: «Такой период в жизни дочки выдался сложный – сама подросток, да ещё мамку потеряла. Ничего, побузит и повзрослеет. У кого всё гладко-то бывало?»

Но беда, как известно, в одиночку не ходит.

Тем памятным злополучным вечером вся молодёжь, затарившись «Солнцедаром», сгрудилась у деревянной танцплощадки возле местной группы. Ребята играли запрещённый рок, изредка меняя дикие ритмы на медляк, умасливая старичьё. Перебравший бормотухи Митя махал руками и что-то выкрикивал.

Фёдор Таську на танцы не пустил. Но караулил в тени акации у пятачка, зная, что пацанка всё равно ослушается. Здесь около полуночи, его отыскал взбудораженный Генка, чтобы сообщить, что видел Тасю на дороге к ставку, и что не знает, где брат…

Отец Хрипунов приходил в бешенство, когда младшего сына и позднего ребёнка Митеньку обвиняли в хулиганстве, случавшемся в околотке с завидной регулярностью. Сгорел заготовленный на зиму стог сена, кто-то снял с колодезного ворота удавленного кота, чья-то собака, зажатая между шпал, простояла ночь на задних лапах – шли жаловаться к Хрипунам.

«Сыну умишка не хватит такое сотворить. Неужели непонятно?!», – отбрёхивался Глеб.

В душе он сомневался в своих словах, подозревая сына, и был благодарен людям: «Хорошо хоть в милицию не жалуются. Всё же соседи, почти родня».

На районе было не принято выносить сор из избы.

В подтверждение сомнений ему на ум приходило ещё одно дело, всерьёз пугавшее. За год до случая с Тасей на работу не вышла молодая учительница немецкого. Не оформив увольнение, уехала, бросив класс, не дотянув пару месяцев до летних каникул. Местные «сороки» трещали, мол, накануне видели училку бредущей к дому в одной комбинации: стыдоба-то!

Но это происшествие никто в округе не связывал с хулиганством или с чем-то пострашней. Никто, кроме Глеба.

С рождением первого ребёнка жизнь у Хрипуновых не заладилась. Сначала у Валентины появились странности. Жена могла часами смотреть в одну точку, не реагируя на заходившегося в крике малыша. Удивительно, но в том, что жизнь перестала быть лёгкой и предсказуемой, муж винил новорождённого. Стыдился, что не в силах подавить неприязнь к старшему сыну. И поэтому всё внимание и отцовскую заботу отдал второму ребёнку.

А Митя, как у них говорили, вышел малость с приветом. Вырос с версту, а ума с орех. Из третьего класса через два года был отчислен за неуспеваемость. Спецшкол поблизости не наблюдалось, и батька оставил парня помогать по хозяйству. Благо работы невпроворот. Сынка никакой не гнушался. Из-под свиней навоз чистил, весной пахал огород, осенью копал картошку и ездил с отцом заготавливать дрова… Вдобавок молчун. Одним словом – незаменимый помощник.

Всё это не мешало Глебу замечать, что малой недостаток ума возмещал хитростью. Воровал по мелочи. Яйца куриные из-под кур (там же в птичнике пил сырыми, бросая рядом скорлупу), серёжки пустяковые у жены, рукавицы у брата... Все безделки и вещи прятал в коробке под кроватью… Однажды старика смутил расхристанный вид отпрыска в загоне для коз...

Всё видел, но оправдывал сына из жалости: «Родной же. А как дальше-то? Одному ведь придётся выживать». Мужик не надеялся ни на жену, у которой рождение второго ребёнка не выбило «клин», как ожидалось, ни на Генку.

И ещё больше жалел Митюху, удивляясь, когда тот, размазывая по лицу слёзы и сопли, просил защитить от злых людей. Отец и защищал сына как умел – разоряясь, матерясь и угрожая всему миру у пивного ларька.

После происшествия, суда и похорон, семья Хрипуновых попала в разряд прокажённой. Хозяйка окончательно перестала выходить из дома. Всё ковырялась в грядках на огороде или стояла соляным столбом посреди подрастающей картофельной ботвы. Соседи по возможности обходили их двор стороной. Одному только Генке сочувствовали.

Старший сын не мог дождаться, когда свалит из семьи в железнодорожный техникум, в Слоним. Но отучившись, неожиданно вернулся. Устроился помощником машиниста на локомотив. Батьке, башмачнику со стажем, пришлось поклониться начальству в ножки ради протекции. Через полгода парень уже работал машинистом на маневровой «чомке» и легко справлялся без напарника. Сейчас Геннадий Глебович числился уважаемым членом коллектива, имел грамоты, ему доверяли технику и незамысловатые секреты. Скромный и надёжный парень. Поговаривали, что отец этих заслуг сына будто не замечал. И возмущались при случае:

«У нас всегда так, защищают и жалеют самых пропащих, а хороших людей не замечают. Даже в семье»…

Дочку Фёдор нашёл возле озера. С воды тянуло зябкой сыростью, низовой ветер шумно трепал прибрежные кусты. Подобно крапивнику, в них спряталась Тася. Присела там и замерла. Ночью только собака смогла бы обнаружить схрон. Когда отец негромко позвал, девочка с криком выскочила из убежища и, вцепившись в него одной рукой, другой безуспешно пыталась стянуть полы разорванного вдоль платьишка. В призрачном лунном свете она была похожа на привидение: лохматое, с выпученными глазами существо на босых бледных стеблях ног, измазанных чёрным.

У Фёдора перехватило дыхание. Силком оторвав дочь от себя, схватил за плечи и, пытаясь заглянуть в лицо, заорал:

«Кто?! Кто это сделал?!»

Тася дрожала и мотала головой. Спохватившись, что так ничего не добьётся, отец надел на неё свою рубаху и увёл домой. Там уложил, укутав ватным одеялом, и ушёл, сказав, что скоро вернётся (чтобы ждала и не боялась).

Чуйка гнала мужика к мосткам. Он метался, как челнок, рыская вдоль густо поросшего шиповником, мелкой ольховой и ивовой порослью кочковатого берега и ёлками прибрежного откоса. Недалеко уходил от мостков и возвращался. Чтобы ветки не цеплялись за одежду, подхватил с земли увесистый сук…

На Митеньку наткнулся, когда в очередной раз оказался у сходней, но с подветренной стороны. Парень, открыв рот, мирно похрапывал в тени постройки. В лунном свете, на толстой нижней губе, как целлулоидная, поблёскивала слюна.

Фёдор в изумлении замер на мгновение, мелькнула глупая мысль: «Почему он здесь?» Взгляд скользнул по фигуре к ногам, и в голове загудела кровь: штаны эта скотина так и не натянула…

Там же чуть позже, по звуку, его нашла парочка, искавшая укромное место. Мужчина сидел возле тела и тихо подвывал. Ребята сбегали в отделение за милиционером.

Участковый Керимов домой к Ореховым один не пошёл, а взял с собой дружинницу Самылину. Бойкая девица, пока помогала потерпевшей найти вещи, кое-что узнала от неё. Девочка, лязгая зубами, пробормотала, что напавшего не видела, он сдёрнул её с мостков. Что произошло дальше, не помнила. Очнулась с мешком на голове…

На суде все снимки не показали.Но и обнародованных хватило, чтобы понять, что происходит с телом, попавшем в камнедробилку.

Тася на заседании не присутствовала и не свидетельствовала. Судья из местных, учитывая все обстоятельства, вынес самый мягкий из возможных приговор. Дабы волки сыты оказались и овцы целы. Подшив к делу результат обследования психиатра, признал Фёдора Ивановича Орехова виновным в непредумышленном убийстве по причине невменяемости. И объявил приговор – пять лет поселения, без права апелляции, с принудительной психотерапией.

Весь срок Орехов отбыл на стройках в Латвии. Он попросил свояченицу Татьяну взять к себе дочь на первое время, пока та не оклемается. Так и сделали. Тася жила у родственников до окончания школы. После поступила в медучилище и уже полгода как работала медицинской сестрой. Ни на одно письмо отца она не ответила. Однажды к нему приехали свояки. Накормили домашними пельменями, поговорили ни о чём, сообщили, что у дочки всё слава богу в учёбе, и отчалили.

Первое время осуждённый вскакивал по ночам. Ему грезился убитый Митя. Во сне парень хитро щурил заплывшие багровым глаза и молча покачивал толстым пальцем. Когда взгляд поруганного отца опускался к окровавленным чреслам насильника, он начинал кричать. Через три месяца интенсивной терапии видения исчезли. Заключённый пошёл на поправку. Но палец Мити, качающий маятником тусклые будни, то и дело заставлял сердце зэка сбиваться с ритма. Фёдор не мог объяснить, почему усматривал в этом жесте какой-то неизвестный ему упрёк. Беспричинное беспокойство и некоторая суетливость с завидной регулярностью охватывали канувшего в небытие спокойного и рассудительного прежде прораба Орехова…

У соседей скрипнули оконные створки:

«Ну ты идёшь, что ли?» – позвал Генка.

Медленно, будто из глубины, Фёдор возвращался в настоящее. Тяжело поднялся с лавки и, перекинув рюкзак через плечо, шагнул к дому, выдававшему профессию хозяев окраской. Все пристанционные хозяйственные постройки были такого же тёмного, красно-коричневого колера.

Даже погружённому в пережитое Фёдору дом Хрипуновых показался заброшенным. Походу, хозяев уже не волновали ни домашний уют, ни чужое мнение. Валя в халате, нагнувшись над грядкой, подвязывала помидорные стебли цветными полосками и на «Здравствуйте!» не обернулась и не ответила. Прихожая хаты, заваленная хламом, пропахла плесенью и кислым запахом слежавшейся грязной одежды.

«Чтой-то они? Видать, вовсе сникли», – царапнула сердце неожиданная вина.

Дверь в жилую комнату была снята с петель. Небольшой её квадрат, неравными частями на кухню и спальню, разделила ситцевая занавеска, сейчас отдёрнутая к стене. Так что видны две койки, кое как прикрытые покрывалами, и домотканый половик. Напротив входа, в простенке меж окон, стол с одной тумбой. Большую часть столешницы занимал работающий телевизор. На экране с выключенным звуком бегали и кривлялись рисованные зверьки. На стене повыше были прибиты грамоты в рамочках, обвешанные дешёвыми побрякушками, и несколько любительских снимков с фигурными краями, приколотые простыми булавками к обоям.

Большую часть кухни занимала голландка. К печи прислонён совок с заметённым мусором, на голом полу остались следы от уборки мокрым веником. На плите чайник и кастрюля, закопчённые с боков.

Неряшливый, унылый вид жилища скрадывали вид и дух от топящейся печи, пряники в вазочке и дымящаяся поверхность кружек…

«А с чего это я борзею? Человек мне чаю предложил, а я? Не велик барин, сам-то», – устыдился гость. А вслух произнёс:

– Спасибо, Гена. Чайку – это хорошо с дороги. А у меня к чаю и бальзам «Рижский» есть. На травах. Там, говорят, двадцать с лишком травок разных. Лечебный. Ты как? Не против?

– Нет, я не против, – Генка как-то враз обмяк и коротко улыбнулся. – Я тоже из поездок привожу ромашку и зверобой. Сушу и после в «Краснодарский» добавляю. Получается вкусно и полезно.

– И то дело. Молодец. А сам-то где живёшь?.. Расскажешь, как вы тут без меня?.. – он поперхнулся, кивнув на кружку. – Горячий.

Генка скупо поделился, что живут они тихо-мирно. Работают. Что он оборудовал себе под жильё баньку на заднем дворе... Что жениться пока не собирается, хочет накопить деньжат… Работой и отношением начальства доволен.

– Вон, можешь посмотреть на грамоты мои, – в спокойном голосе ни гордости, ни бахвальства.

Фёдор посмотрел на мальца с уважением. Встал и прошёл к окнам. Картонки за победу в социалистическом соревновании отличались только датами. За позапрошлый и прошлый год.

– А это не моя ли Тася? Смотри. Вы тут втроём с Ми… Молодец ты, Геннадий, – не найдя подходящих слов, сконфузился гость.

Отчего-то он так сильно встревожился, что сердце аж забухало в груди и перехватило дыхание:

«Ну надо же! Что это такое?!»

Дядька засуетился, сбивчиво поблагодарил парня и почти выбежал из дома. Генка, задумавшись, смотрел ему в спину из распахнутого окна:

– Заходи, ежели что, – растягивая слова, машинально проговорил вслед.

Тася как раз прислонила велик к крыльцу и сняла сетку с руля. Освобождённый, тот повернулся и, потеряв опору, с грохотом упал в траву. На вращающемся в воздухе колесе зашелестели спицы, слепя на солнце глаза и смахивая головки одуванчикам. Дочь посмотрела в сторону отца, зарделась и, крутнувшись на пятке, отвернулась. А затем, двумя прыжками преодолев ступени, скрылась за дверью.

Ошалевший Фёдор обернулся. В одном из окон вроде маячила фигура. Но, может, и показалось: без занавесок они смахивали на чёрные дыры.

«Тут, однако, ситуация вытанцовывается», – успокаиваясь он хмыкнул и покачал головой.

Предчувствуя нелёгкий разговор, шагнул во двор. Но Тася повела себя неожиданно дружелюбно. Это подтвердило догадку: «Ситуация точняк».

– Пап, я пока ездила, проветрила голову, – она громче уместного рассмеялась. – Просто ты же меня бросил…

Зелёные озёра глаз покрыла влага, но девушка ладонью зло смахнула непрошеную слабость. Задрала голову и усмехнулась.

– Когда я от тётки Татьянки вернулась домой, меня никто не осуждал, но никто и не спешил с распростёртыми объятьями, даже мои школьные товарищи… Никто. Будто от змеи арканом из конского волоса обложились. В голосе зазвенели боль, упрёк и обида.

– Но ты же ни в чём не виновата, дочка… И мне показалось, не все отвернулись…

Он запоздало прикусил язык, когда уже громко хлопнула дверь Тасиной комнаты.

Через несколько минут, натянув маску безразличия, она вернулась.

– Есть будешь?

Не дожидаясь ответа, из боковой ниши вытащила на плиту две кастрюли. От запахов у голодного хозяина закружилась голова.

– Ага! Он суетливо, звякнув крышкой, заглянул в рукомойник. Чувствуя порядком забытую нарастающую радость быть дома, пощёлкал алюминиевым носиком. Ловя косую струю, смывал годы тяжёлого бремени. Потерянная душа его потихоньку оттаивала:

«Всё теперь наладится. Дочка-то выросла, да умница какая. Надо к Татьяне с Яковом съездить, поблагодарить».

Над глубокой со щами и плоской с ракушками, придавленными котлетой, тарелками завивался парок. С одного края притулились четыре куска ржаного. Рядом на деревянной подставке – эмалированный зелёный чайник и любимая кружка с трещиной у ручки.

Отец, довольно крякнув, заметил, что дочь к обеду не присоединилась, но решил не гнать покуда волну, а поберечь обретённое чувство дома: всё перемелется.

Фёдор Орехов вернулся домой. Лёжа в бывшей супружеской кровати, не сохранившей из прежней жизни ничего, кроме запаха белья, выстиранного и высушенного ветром и солнцем во дворе, он глубоко вдыхал этот запах, пытаясь вернуть хоть частицу былого тепла. Засыпая, уплывая к прежним спокойным берегам, оставлял на этом кого-то уверенного, что сон не лечит, что ему придётся разгребать зловонную кучу с Хрипунами. Летучая мысль исказила лицо спящего, но затем сон перенёс его в клетку с кроликом, мирно жующим траву среди катышков помёта. Фёдор во сне повернулся на спину и раскинул руки, готовый обнять мир.

Незадолго до рассвета к нему вернулся Митя. В том же кошмаре – сырая человеческая отбивная без штанов. Мужчина проснулся от собственного крика. Заглянула недовольная и заспанная Тася напомнить, что с утра ей на работу.

Фёдор ворочался, пытаясь унять стук сердца. Скрипнув в последний раз пружинами, поднялся. Не зажигая свет, оделся и накинув куртку на плечи, вышел во двор. Ноги сами понесли к ставку.

Особенная тишина и темень сковали уличную перспективу. В обморочном предрассветном сне забылись призрачные дома и их обитатели. Явственен был лишь звон в ушах да шорох собственных шагов. Тёмный мужской силуэт, потеряв в сумраке пластичность движений, рывками перемещался в пространстве. Вскоре его и вовсе съел туман, окутавший озёрный берег. Узкая тропка едва виднелась, извиваясь впереди белой лентой. Брюки до колена намокли и набрякли от росы, осыпавшейся с травы. Из низины потянуло холодом. Фёдор передёрнул плечами и ступил на мостки, не решаясь в темноте пройти вперёд. Закурил и остался на месте, переминаясь с ноги на ногу.

Здесь, у воды, жизнь не замирала ни на миг. Охрипшие жабы заходились в любовных руладах. Неожиданно и так, что мужчина вздрогнул, усиленное эхом над озером разнеслось безумное бормотанье выпи, прерываемое хохотом и натужным простудным кашлем. Над головой острой сталью ножей и вилок звенела голодная туча комаров. Место в кромешной тьме казалось диким, незнакомым. Но тут неподалёку лежал Митенька... Ноги будто свинцом налились, не позволяя двинуться с места.

Не дай бог тогда что-то коснулось бы Фёдора – ветка какая влажная или мотылёк: свят, свят, свят! Ещё минуту он бы не выдержал.

Но воздух незаметно для глаз посветлел, кусты отделились от покрытой рябью воды. И наконец его взору открылся высокий и просторный, заполненный травяной свежестью природный свод, где у всего живого есть родной угол.

Кто-то невидимый разбудил ветер. Тот порывами поднял волну в кронах, нетерпеливо захлопавших в ожидании светила. Опустился к траве, причёсывая её то вправо, то влево, быстро высушил и подготовил к встрече. Однако подсвеченный фарфор облаков, украшенный редкими завитками просини, не пропустил прямые горячие лучи.

«День будет тёплым, пасмурным и дождливым», – машинально определив признаки погоды, Орехов повёл плечами, стряхивая наваждение.

Он заметил, что сюда редко кто наведывается. Мостки едва держались на чёрных столбах, доски на них частью проломились, зияя в рваных дырах лаковой поверхностью тёмной воды.

«У всех есть приют, только я, похоже, своё место осквернил и, чаю, наказание ещё не отбыл», – тревожившая с момента возвращения мысль у озера оформилась в убеждение.

Мужчина грузно повернулся и стал медленно подниматься по тропе к оживающей улице. С разных её концов доносились сиплые и хриплые «кукареки» – петухи разогревали глотки.

Сегодня предстояла неприятная, но обязательная встреча с участковым и разговор о трудоустройстве. С мыслями о прежней должности он расстался ещё в пересылке. Не знал, что его ждёт, но деньги нужны и придётся соглашаться на любую работу.

За простым столом с тумбой в маленьком и пыльном кабинете местного отделения внутренних дел сидел участковый милиционер Керимов Ильдар Вахитович.

Пожилой и тучный татарин с седым «ёжиком», высунув кончик языка от усердия, старательно заполнял карточку отбывшего наказание гражданина, макая перьевую ручку в чернильницу. Каждое обмакивание сопровождалось внимательным исследованием пера на предмет его наполнения фиолетовой тягучей жидкостью. Тем не менее, на жёлтой форме уже красовались две кляксы. Рядом лежала пустая портупея с безразмерным ремнём. «Макаров», по-видимому, был заперт в сейфе у окна возле узкого шкафа с картонными папками, поставленными в алфавитном порядке. Стекло с трудом пропускало свет и не выпускало обезумевшую муху, непрерывно жужжащую. В окно с улицы заглядывали такие же пыльные листья сирени.

Вдоль стены расположился ряд стульев с откидными сиденьями. Хозяин махнул на них пришедшему. Фёдор остался стоять, пока начальник не заполнил графы документа и не поднял голову.

– Да ты садысь, гражданин Арэхав. В нагах тож правды нэт, – он тихо рассмеялся.

Метнул внимательный взгляд на посетителя, натянув на лоснящееся лицо привычную маску властного исполнителя.

– Значит так. Минэ звонил товарищ Меликян. Прасил тибэ пасадействат. Я тибэ знаю, твой симия… Ну ты панимаиш, друг маего друга – мой друг. Патаму для тибэ ест два пиридлажения. Либ ты едиш в соседний област, гиде никто тибэ нэ знаит...

Татарин говорил с сильным акцентом. «Вот ведь. Всю жизнь здесь прожил, а язык коверкает», – отвлёкся невольно посетитель.

– Либо устраиваешься в дорожную бригаду ДРСУ*-24. Будешь пока водить асфальтоукладчик. У тебя «корочки».

Он дождался ответного кивка и продолжил.

– Вот… Я прослежу. Если всё будешь делать правильно, может, переведём в бригадиры. Ну всё. Бумагу для тамошнего начальника получишь в канцелярии. Ни пуха ни пера, Арэхав.

– К чёрту, – процедил сквозь зубы Фёдор и вышел, аккуратно прикрыв дверь. За спиной его надзиратель довольно цокнул языком.

Кабинет инженерно-технического персонала дорожного управления находился в сером двухэтажном здании на территории хозяйства. На стоянке перед ним стояли вахтовки и две легковушки. Там спорили рабочие с мужчиной в тканевой куртке и кепке. Из нагрудного кармана, по-видимому, техника торчал блокнот и карандаш.

«Спрошу-ка у этого», – подумал Фёдор и направился к мужикам.

Начал накрапывать дождь.

«К обеду разойдётся не на шутку», – он оценивающе глянул на свинцовые тучи, обложившие небо.

Голоса приближались, уже можно было догадаться, в чём проблема.

– Ты, Сличенко, вола не крути! Посмотри вверх. Видишь? А у нас трёх рабочих не хватает в смене.

– Потише, я что ли поеду? У меня таких бригад – восемь. Смекаете? Так что, мужики, не орите. Вы же опытные. Чать, не впервой. Ну поработаете на подхвате, а я в долгу не останусь… Сверхурочные выпишу. Всё, давайте кончать базар. Работа и дорога не ждут.

Обращаясь к подошедшему, заглянул в протянутую бумагу:

– Ты посмотри – не было гроша, да вдруг алтын! Вот вам ещё руки и отвалите от меня… Серёга, на месте познакомитесь, покажешь ему всё, хорошо?

Он повернулся к высокому сухому рабочему в комбинезоне. Глянул ещё раз в бумагу и на новенького:

– Хотя… Он вам сам может показать, – инженер осклабился. – Я приеду завтра утром. Проверю как дела.

Пожав бригадиру руку и махнув остальным, человек хлопнул дверцей «Нивы». Двигатель заурчал и, разбрызгивая лужи, машина скрылась из виду за воротами.

– Я – Косой, – щуплый молодой человек, пританцовывая, будто не терпелось по нужде, придвинулся к Фёдору.

Тому пришлось напрячься, чтобы смотреть в здоровый глаз назвавшегося, не отвлекаясь на капризно закатывающийся под бровь.

– Ты это чего, грамотный, к нам? По отсидке никак? У нас таких бывает… Расскажешь опосля?.. Ну я побёг.

Косой, натянув пиджак на голову, помчался к конторе, петляя меж луж.

– Давай по-скорому, – крикнул вдогонку Серёга.

Согнутая фигура закивала в ответ.

– Не смотри, что он с виду хилый, – решил для знакомства прояснить бригадир. – Косой – жила. Потому как жадный до деньги. За любую работу берётся и за сверхурочные… Но трепло. Так что ты не очень-то варежкой хлопай, ага? – он усмехнулся.

Этот белобрысый прямой жердяй начинал нравиться Орехову.

Через час двадцать, изрядно протрясясь на изъеденной зимней коррозией трассе, они добрались до своего участка. К тому времени дождь лил как из ведра. За серой пеленой понурила головы гидра дорожной техники. В теплушке от влажной одежды на батареях шёл пар, и стены сочились рабочими слезами. Щербатый фанерный стол, за которым обедало человек восемь ужался до игрушечных размеров. Ели картошку в мундире с салом, макая в кучку крупной соли пучки зелёного лука, запивая кирпичного цвета чаем. Разговаривали мало и неохотно, перебиваясь и прислушиваясь к мыслям и непогоде за стеной.

– Вот, мужики, привёз нам новенького. Встречайте. Фёдор… Работал прорабом на стройке, – решил добавить Сергей.

– Хорошо хоть не хирург, – спокойно произнёс крупный мужчина и протянул тяжёлую руку. – Деникин.

Затаившаяся компания взорвалась смехом. Орехов промолчал. Он понял, что фамилия у рабочего настоящая, а гусарские усы он отрастил из-за весёлого нрава.

В ожидании, пока дождь утихнет, промаялись ещё пару часов, вяло перебрасываясь картишками. Наконец Сергей, выглянув наружу, махнул айда! и все потянулись на свои места.

Вместе с привычными запахами, выглянувшим на минуту солнцем, успевшим распустить по стальным поверхностям ослепляющих зайчиков, градус настроения поднялся. Бригада поймала рабочую волну и вошла в обычный ритм.

«Не ждать милости от природы, а взять её…», – так думало большинство.

К новичку в тот раз только присматривались. Было не до расспросов. По дороге домой снова зарядил дождь.

Под стук капель о крышу вахтовки Фёдор думал примерно то же и так же, что и его новые товарищи. Никто из них ни о чём особенном не мечтал. Жили заботой о семье и укрепляли хозяйство.

«Когда руки заняты делом, праздные мысли не достают». Он был занят всегда, сколько себя помнил. То починкой, то постройкой, то огородом. Дочь, слава богу, переняла его характер и навыки.

Вместе с трёхцветной Тишей на подоконнике дом ждал хозяина, чтобы отогреться в ненастье. Тот нарочито громко и весело грохнул входной дверью, мол, просыпайся, народ, сбросил сапоги и мокрый плащ на лавку у вёдер с водой и в носках прошёл в переднюю. Кошка мягко спрыгнула на половик, мурлыча стала тереться об ноги.

«Сейчас, Тишка, молочка попьёшь», – присел возле на корточки и несколько раз погладил пальцем переносицу и скошенный лоб животного. Под гладкой шёрсткой прощупывалась твёрдая кость. Это всегда вызывало у мужика чувство умиления: «Дождалась меня, махонькая».

Заметив, что нужны дрова и в угольном ведре только на донышке, вернулся в прихожую: «Подождите чуток, сейчас всё принесу[ИГ1] ».

Накинув дождевик на голову, пробежал по настилу до сарая. Здесь в полу был вырыт погреб для хранения варенья, закруток, сала, квашеной капусты и корнеплодов. В тёплую погоду в нём оставляли и молоко, чтобы быстро не скисало.

Набрав на одну руку полешек на растопку, другой прихватил ведро с углём и стеклянную бутылку молока. От простых и привычных действий хотелось петь. «Чёрт, как же дома-то хорошо!».

Выдвинув задвижку, развёл огонь. Открытая плита быстро согрела помещение. Впуская в хату дрёму, мерно тикали ходики, приближая стрелки к девяти. Он с удовольствием поел разогретую картошку с мясом, мысленно поблагодарив заботливую хозяйку. Убрал за собой со стола и помыл посуду в тазу.

Перед тем как пойти на спальную половину, выключил свет, пошуровал кочергой в топке, любуясь на голубые языки пламени, лизавшие особо крупные куски антрацита. Разбил несколько, чтобы поскорей прогорели. Потирая натруженную поясницу, подошёл к окну. На стекле капли дождя сбегались в кривые дорожки и бесшумно стекали вниз. Далеко отсюда небо напополам раскроила золотая ветка молнии, высветив дом с размытыми глазницами окон на противоположной стороне.

«Будто их умер, а мой плачет… Вот ведь, всякая дребедень в башку лезет… Там, небось, дрыхнут уже все… Но отчего же мне стало хреново?.. Да ладно, если важно, то вспомню» – с этими мыслями разделся и забрался в кровать. Борясь с дремотой, промаялся около часа и, когда в печи всё прогорело, закрыл вьюшку, а уж после провалился в глубокий сон, первый за пять лет.

Молния, которую увидел Фёдор, как нож в масло вошла в ствол старой ели, избежавшей ковровой бомбардировки в сорок первом, неподалёку от железнодорожных путей. Ствол, похожий на обугленное копьё, с шумом съехал и упёрся верхушкой в камень, угрожая равнодушному небу.

В доме у Хрипуновых не спал Генка. Он сразу смекнул, что встревожило соседа, и теперь костерил себя: «Ну не мудак я – так проколоться?» Заодно прикидывал, как происшедшее, если что, свести к пустяку. Успокаивал и тут же противоречил себе: «Да ладно, такого дерьма в каждой хате навалом, никто внимания не обращает… Да-а никто... кроме близкого… А, плевать…» И так до утра. Мысли суматошно роились в голове, то расслабляли, то загоняли в панику.

По правде, ему понравилось возникшее ощущение опасности и даже захотелось поиграть с трофеями. Почувствовав нарастающее возбуждение, всё же решил не распаляться перед сменой. Утром с серым лицом и красными глазами, забыв на столе газетный свёрток с перекусом, сел на мотоцикл и уехал в сторону переезда. Он уже был готов к новой охоте.

И как говорится, на ловца и зверь бежит. В тот день они со сменщиком работали на пару. Из толочинского леспромхоза сообщили, что забили под завязку семь вагонов древесиной и можно отгонять на сортировочную. Тут одному не справиться. Палыч всю дорогу жужжал что-то про свою семью и планы, которые нарушил сын.

– Понимаешь, Геня, мы с жинкой и мальцем на неделю собрались в деревне у стариков наших отдохнуть. Они рядом с Копысским лесничеством живут. Там благодать – воздух, родники. А ещё, слышь, объявление в газете прочитал, что разрешили три дня охоты на вепруков. Дзики там расплодились и шибко вредят деревьям. Ну, это ж роскошь, нипочём пропустить нельзя… А тут Костян мой: «Папа, у нас в День физкультурника, это, почитай, как раз на наш отпуск выпадает, будет соревнование по ориентированию на местности». Вот что мне теперь делать? – мужик сокрушённо вздохнул.

Генка сочувственно покивал и спросил, где будут соревнования. И успокоил: мол, они же быстро пройдут, можно будет уехать и ещё отдохнуть, и наохотиться.

– А никак иначе, – согласился тот. – Да тут неподалёку, в сторону Барани. Школа 10 организует.

– Ну, так чего ты переживаешь? Это же в одном направлении, – Генка засмеялся.

– И то! – обрадовался обнадёженный машинист.

В то утро Фёдор встретил Глеба. Сосед шёл домой со стороны станции, с работы. Он так изменился, что встреть его Орехов в другом месте ни по чём бы не узнал. Навстречу опустив голову, будто потерял что, в заношенной тёмной спецовке брёл старик. Когда мужчины поравнялись и Фёдор поздоровался, тот поднял голову и, подслеповато прищурившись, тихо с надрывом ответил. Он так сильно похудел, что кожа на лице обвисла, как вся одежда на теле. Будто этот бывший толстяк в одночасье потерял килограмм пятьдесят.

«Может, какая болячка прицепилась?» – Фёдор ускорил шаги.

Сзади пустынная улица внимала тяжёлым вздохам и шарканью. Жалкое зрелище…

Несмотря на дождь, укомплектованная бригада (им прислали ещё людей) за три дня прошла больше половины вскрытого участка.

Сообразительный Орехов, умевший вовремя молчать и говорить, быстро освоился в коллективе. В один из дней на раскомандировке, изучая чертёж изношенного отрезка дороги, обратил внимание бригадира на место, заштрихованное косыми линиями.

– Тут, похоже, лесной завал, – предположил тот.

– Но посмотри, если его чуток захватить, то полотно выровняется.

– Согласен… Это к инженеру. Завтра покажу ему и уточним, что там.

Там оказалась несанкционированная свалка. Никто уже не узнает, почему трассу при постройке изогнули, но, согласно поговорке, свято место пусто не бывает: ленивые и предприимчивые водители, не обращая внимания на запрещающий плакат, в удобную луговину сваливали технический мусор, шины, упаковку, домашний хлам и пищевые отходы. Скоро здесь вырос нехилый террикон. Над ним роились мухи, каркали вороны и стояла вонь.

Было решено место зачистить, а землю подготовить для покрытия. Косому, водителям погрузчика и самосвала выписали наряд на понедельник, а новичку объявили первую благодарность с занесением в трудовую книжку.

Фёдору была по душе мужская работа на свежем воздухе, нехитрая и полезная. Даже в непогоду – мокрый лес под низким, плачущим небом и невнятный разговор этой троицы… дымящийся асфальт с лужами, напоминающими капли ртути…шум и лязг техники, оставлявшие после себя новенькую чёрную, ровную ленту пути. Этот человек познал цену свободы.

Когда садились обедать, Косой включал своё «радио». Тема у передач была одна – криминальные новости. Рабочие, не в силах справиться с пристрастием бульдозериста-трепача, давно научились отключаться, думая о своём.

Фёдор слушал сплетни с возрастающим интересом. Его занимал сам болтун, у которого, по-видимому, была проблема. Может, с головой не всё в порядке, недаром же такое сильное косоглазие. И в рассказах звучала некая общая тема.

Одним днём, важно глядя одновременно в разные стороны, парень сообщил, что его кореш подозревает в смерти тех двух девочек оршанских сектантов (ну помните, я про них в прошлом году рассказывал? Их ещё нашли в Толочинском лесу, одну на рельсах, а другую в петле на дереве).

«Вот!» – он многозначительно помолчал, не дождавшись реакции, мрачно добавил: – А вчерась к бате знакомый мильтон заходил пива дерябнуть. Так я слышал своими ушами, что в том же Толочинском и в Дубровенском районах пропали четверо детей. Все жили в разных городах и посёлках и не были связаны никак… А ещё сказал, что писать в газетах об этом запрещено. Но люди судачат почём зря… Я думаю, дружбан из сочувствия поделился…».

Тут рассказчик поперхнулся, покраснел, как рак и, схватив из сгрудившихся в центре стола эмалированных кружек с чаем первую попавшуюся, шумно отхлебнул. Смахнув навернувшиеся от горячего слёзы, сипло продолжил:

«Он сказал, что у пропавших есть общее. Возраст – от 10 до 12 лет. Пол – девочки. Пропали, когда находились в пионерском лагере, в школе на спортивно-оздоровительных мероприятиях или в турпоходе… Поэтому, думаю, их намного больше, ведь ни жертв, ни душегуба не нашли… Вот я и говорю…»

– Всё, Косой, кончай брехать. Пошли, ребзя, перерыв окончен», – заткнул говоруна бригадир.

Фёдор вскоре заметил, что безудержным болтуном Косой становится, когда разговор заходит о подобных случаях, а в других – обычный человек. Что-то парня здорово цепляло. Новенький даже рискнул полюбопытствовать и узнать у Сергея, в чём дело. Но ответ неожиданно прозвучал по-бабьи истерично: «Ой! Не спрашивай!»

Всё стало понятно, когда Косой нашёл кости.

Старшая медсестра городской поликлиники номер три, Алевтина Петровна, пригласила в кабинет молодую сестричку Орехову. Присматриваясь к девушке полгода, решила, что пришло время поставить ту на участок. Таисия показала себя грамотной, расторопной и дисциплинированной.

Но пока на самый маленький, рядом с вокзалом. Там, где две улицы, пересекаясь, образуют привокзальный овощной рынок. На участке старый доктор Короткин. У него быстро научится работать и с людьми правильно разговаривать. Алевтина Петровна не формально выполняла свои должностные обязанности, и поликлиника неизменно занимала первое место в соцсоревновании среди медучреждений города.

– Таисия Фёдоровна, я тебя перевожу к доктору Александру Ивановичу. С понедельника выходишь к восьми, кабинет 11. Неделю на стажировку, только приём. По адресам будешь ходить с Рыжаковой. После самостоятельно. Всё ясно? – она строго посмотрела поверх очков.

– Да, Алевтина Петровна, всё ясно. Спасибо, – зелёные глаза лучились счастьем.

– Хорошо. Ты свободна.

До процедурной Тася чуть не летела. Вторая сестра на смене, Тома Докутович, пухлая, как булочка с изюмом, выпучив глазки затарахтела:

– Што, як?! Ругалася?

– Не, Томка. Меня переводят к старику Короткину.

– Ого! Везёт, – девица закружила подругу. – Цяпер и замуж можна выходзіць, – она весело подмигнула. – Видела твоего возле «Продуктов» вчера. Шикарный хлопец.

– Никакой он не мой, – засмущалась Тася.

– Не скажи, – Томка выглянула в коридор и пригласила. – Следующий.

Вечером Тася рассказала новость отцу. Тот, чтобы не испортить момент, промолчал, но она заметила, как на его глаза навернулись слёзы и как сжались кулаки.

Девушке было приятно показать, какая она стала взрослая и самостоятельная, и получить признание. Пусть и от бывшего заключённого. Она пораньше ушла к себе, мысленно развивая тему перспективы такой самостоятельности. Что лукавить, Тася мечтала о замужестве и о конкретном мужчине.

«Пусть бы он поскорее догадался. Пожалуйста! Ну, пожалуйста! – неизвестно к кому взывала влюблённая.

В первый выходной Фёдор уехал в Болбасово к своякам. Те встретили по-родственному. Танин муж, Яков, работал в колхозе электриком и пользовался авторитетом и уважением, судя по портрету на доске почёта рядом с сельсоветом и автобусной остановкой. На снимке у Яши открытый ворот рубашки, стальной взгляд и заломанный кепкой непослушный вихор надо лбом.

Мужик, чуя предстоящее угощение, загодя истопил баньку, где свояки от души попарились, а после во дворе под навесом распили пол-литра «Московской» с наваристым Таниным борщом. Дождь, не переставая, то тихо шуршал по крыше, то неслышно моросил, и люди ушли в дом. Здесь получив одобрительный кивок супруга, Татьяна рассказала о том, как жила у них племянница.

«Вы с Олей хорошую дочь воспитали, Федя. Трудолюбивую, послушную. Ни разу у нас не было ссор. Училась она в местной школе, Яша все документы выправил для перевода и когда паспорт получала – тоже. Поступать ездили вместе… Всё хорошо было. С ребятами дочка не водилась, была подружка, соседская Лилька, вот, только с ней… Разве что, – она замялась, – в прошлом году осенью приезжал парень на «Минске». Сказал учились вместе, только мы чтой-то не поверили, откуда у пацана мотоцикл. Ну, может, отцов – кто знает… Так вот, они никуда со двора не выходили. Так же на террасе посидели, поговорили, и парень тот уехал… Крупный такой молодой человек… Ну вот, через месяц Тася объявила, что её принимают медсестрой в городскую поликлинику, и на работу ей проще из дома ходить. Больше ничего не сказала. Нам с отцом даже слова не дала вставить. Пришлось Яше её с вещами на «козелке» отвезти домой. Мы, конечно, ей помогли прибрать дом, огород посадить. Сначала я часто приезжала, но она хорошо справлялась… вот и говорю, хорошую дочку воспитали, а потом пореже…. Как-то стало понятно, что уже и лишние мы. Конечно, без обид», – Таня смолкла.

Яков добавил, что про него дочь не спрашивала. И когда они его навещали – тоже. А они боялись сказать лишнее, жалели племянницу.

Фёдор слушал молча. При упоминании о визитёре он встрепенулся, но муж с женой к сказанному ничего добавить уже не смогли, а он к своим догадкам мысленно поставил ещё галочку… Засобирался, сказал, что должен успеть на последний рейс и пора прощаться:

– Я у вас в неоплатном долгу. Если что понадобится, вы не стесняйтесь. Из кожи вылезу, а помогу… Спасибо за дочку.

Ещё помолчал и уже в дверях поклонился. Таня прижала полотенце к губам.

Понедельник задался как по писаному. Начался и закончился тяжело. В начале работы ему от будки вахтовки помахал бригадир. Пришлось бросить кучей остывающую массу. В помещении собрались все с участка. Сергей объявил новость. Трое рабочих на расчистке свалки нашли человеческие останки. Вернее, их нашёл Косой. Милицию уже вызвали, но Костян («Оказывается у парня было имя и, наверное, фамилия, и, может, даже отчество?» – мелькнула ироничная мысль, о которой Фёдор скоро пожалеет), словно умом тронулся, вцепился в какую-то сумку и не уходит оттуда.

– Я прошу, ребята, кто добровольно вызовется, поехать к нему и выяснить. Если ни в какую, тогда вызовем медиков. Но очень уж не хочется… Так как? – мужчина с надеждой посмотрел на хмурые лица рабочих.

– Я съезжу, – новенький поднял руку.

– Вот и добре. Поедешь на моём «Москвиче»… только аккуратнее, – он смущённо скривился и поспешно добавил: – Вместе возвращайтесь.

Фёдор Косого нашёл за пёстрой лентой, натянутой вокруг частично сгребённой бульдозером насыпи. Тот сидел на облепленном глиной бревне, прижав к груди и убаюкивая, как казалось издали, какой-то предмет. Рядом топтался дежурный милиционер. Прибывший сначала обратился к нему:

– Гра…, кхм, товарищ милиционер, я из рабочей бригады для переговоров с товарищем Костей.

Дежурный сплюнул, и, глядя на дорогу, пробурчал:

– Да делайте что хотите, пока судебка не приехала. Только не трогайте тут ничего… больше.

Парень и впрямь раскачивался, обхватив руками потерявший форму рюкзак.

– Косой, привет, меня за тобой ребята послали. Ты как, хлопец? Можешь идти? – Фёдор осторожно положил на его плечо руку.

Никакой реакции.

– Помнишь меня? Давай я помогу тебе.

Косой отвернулся, прижав сумку к себе ещё крепче. Орехов опустился рядом, и они посидели молча.

Наконец сбивчиво, с надрывом рабочий заговорил:

– Это она… Я узнал. Вот видишь, видишь? – он тыкал рюкзаком чуть не в лицо собеседнику. – Видишь изоленту? Это я ей ремни связывал, чтобы лямки не съезжали.

– Да, Костя, да, я верю тебе, – Фёдор старался выдержать прямой, увечный взгляд исстрадавшегося парня.

– Это сеструха моя-я! – плечи мужчины затряслись.

– Пойдём, Костя, тебя наши ждут, дорогой расскажешь, – Фёдор подал Косому руку и помог подняться. – Ты ранец-то (в голове Орехова разорвалась граната) отдай товарищу. Для дела нужно, – прохрипел он и мягко потянул за ремень, чтобы передать рюкзак подоспевшему сотруднику.

По дороге из скупого рассказа расстроенного бульдозериста стало понятно, что тринадцать лет назад, будучи сопливым пацаном, он однажды пристал к младшей на два года сестре с недвусмысленным предложением, напугав до такой степени, что та, ни слова ни говоря, сбежала из дома. С собой взяла только воду и еду в рюкзаке. Её не нашли. «Я её пальцем не тронул, гореть мне в аду!» – с дрожащих губ сорвались в пространство слова отчаянья.

На Косого было страшно смотреть, но Орехов уже горел и был рад, что Сергей бригаду распустил по домам, и этих последних подвёз до города сам.

Дома Фёдор не мог найти места. В первый день после возвращения в доме у Хрипунов он почувствовал себя кошкой, севшей на раскалённую плиту. Вот так же, как сейчас. Тогда ему никак не удавалось вспомнить, от чего стало не по себе, но было чувство, что вот-вот небеса разверзнутся и вместе с ливнем упадут на него…

И вот это случилось. Он допёр: «Почему я понял только сейчас? Это же очевидно. Что делать?!» Его, повидавшего немало на веку, колотило не по-детски. Мужчина ушёл в сарай и переколол все чурки, заготовленные на зиму. Напряжение отпустило, но мысли метались в голове, как теннисные шарики.

Ночью он не сомкнул глаз. Всё прокручивал кадры чаепития в доме у соседа: вот он осматривается – ничего особенного, кроме чувства жалости… Вот парень рассказывает о себе, спокойно показывает грамоты (это немного странно), но опять же ничего такого… Вот взгляд гостя натыкается на любительское фото двух братьев с дочкой... Нет!!! На брелок «заячья лапа», повешенный сверху на булавку. Поэтому он не сразу заметил, кто на карточке… Там ещё висели какие-то побрякушки... Значит, были ещё другие… Вот же сука!.. А Тася на фотке в ранце с брелком. Она его никогда не снимала. Только тот был беленький, а этот замусоленный какой-то… Фёдор вскочил с кровати и побежал к ведру с водой. Ковш звякнул о крышку. Кадык заходил ходуном.

«Но… Что это, чёрт его дери, значит? Она не брала ранец на танцы... – голова начала работать. – А, нуда, эта гнида мог взять брелок у Мити... Тот же тащил всякую мелочь к себе под кровать… Вот гад! Это он сестру Косого убил… Нет-нет, то случилось давно…»

Глаза у Фёдора открылись. Теперь ему всё стало понятно. И даже поведение родителей Мити, и состояние дома. Они знали, но пустили всё на самотёк, не в силах заявить на последнего сына. Преступник же рассчитал ходы, и те оказались верными. Под раздачу попали брат, отец Таси, а мог и другой найти Митю…

Он чуть не подскочил, вспомнив змеиное поведение Генки по отношению к дочке. Она ведь так и не смогла опознать насильника. Орехов был ошеломлён открытием. В Сапёрном переулке жирело и разливалось зловонной лужей по району и за его пределами зло. А никто и усом не ведёт.

Мужчина лихорадочно прикидывал варианты расплаты. Месть однажды уже показала, где живёт. Ему туда больше не надо. Заявлять в милицию отказался сразу. С недавним прошлым никто бы его и слушать не стал. Но легко могли привлечь за клевету без доказательств… Нужно было время, чтобы остудить голову, однако Фёдор твёрдо решил – Генке Хрипуну недолго осталось жить на воле.

Два первых месяца лета выдались дождливыми. Отволгли доски крыльца и перила. Разбухли и с трудом закрывались двери. Почернели крыши и заборы. В сараях на насестах теснились нахохлившиеся куры… Одно терпеливое жевание скота лишь внушало с каждым днём таящую надежду о тепле. Улицы развезло, и спасали резиновые сапоги, плащ-палатки и новомодные дождевики из плащовки, которая нещадно промокала. То и дело слышались охи, вздохи и ругательства из уст поскользнувшихся и выделывающих смешные кренделя, чтобы не упасть в грязь …

Природа изливала печаль, известную одной ей. Тихий шелест дождя нарушало хриплое карканье взъерошенных суетливых ворон…

Но всё рано или поздно проходит, и в последний июльский вечер дождь иссяк.

«Надолго ли?» – опасливо посматривая в прозрачные небеса, думал народ.

Однако светило вступило в свои права и старалось изо всех сил. Два следующих душных дня собрали тучи обнадёженных комаров, но солнце быстро высушило и согрело землю. Августовская жара окунула невидимые кисти в сочные краски, и сливы стали лиловеть, мохнатый крыжовник показал семена, яблочные бочки зарделись малиновым, а черешня – розовым. На поля и небеса красок не хватило. Выцветший голубой ситчик над серо-бежевым волнующимся морем зерновых – флаг самого засушливого месяца в году – не опускался до середины сентября.

Теперь все изнывали и мечтали плавать голыми в озере с утра до поздней ночи. Но терпеливо переносили сушь, как и потоп, потому что пришли в этот мир жить и работать. Из этой цепи порой выпадали слабые звенья. Одному богу известно, зачем они были нужны…

Генка уже с час стоял в густом подлеске, пониже тропы между пунктами соревнования по ориентированию на местности. Остервенело отгонял зудящих комаров, хлопая по лбу и шее, без конца утирая лицо рукавом. Рука лихорадочно крутила на запястье пёстрый вязаный браслет. Он ждал. Чтобы как-то отвлечься, вспомнил хозяйку фенечки.

То случилось зимой. Спасибо Палычу, второй раз оказавшему нечаянную услугу напарнику. Тогда Генка только учился и был, не в пример себе теперешнему, безрассудным.

Они только что проехали поворот и справа проплывали заснеженные домики турбазы. Сменщик рассказал, что здесь на каникулах школьники младших классов будут сдавать нормы ГТО. И его сын тоже. У Генки тогда мелькнула безрассудная мыслишка, но хитрость победила. Палыч ему дан не на раз…

Вечером на пустынной территории базы девчонки боялись далеко отходить от номеров и, несмотря на мороз, присаживались по-маленькому у крыльца. Вывернувший из-за угла Генка девочке на корточках, замершей от стыда, показался вожатым. Парень, не останавливаясь, приблизился, ладонью зажал её рот и резким движением повернул голову. В стылом воздухе стрельнула сухая ветка. Рядом в пустующем домике взял, после завернул в половик и, пробежав по расчищенной тропинке позади строений до мотоцикла, увёз к тепловозу.

«Мега рискованно!» – в самодовольной усмешке растянув губы и почувствовав напряжение в паху, потянулся рукой за кухонным полотенцем. Наткнувшись на ветку, очнулся и захихикал, но тут же смолк.

Послышались приближающиеся неясные звуки. Из-за поворота, шумно дыша выбежала белобрысенькая девчонка, одетая в трико, закатанное до худых коленок, и белую футболку. На чуть обозначившейся груди елозил квадрат с цифрой «восемь». День его рождения. Вся кровь устремилась в пах. Такой случай он не упустит.

Бегунья замедлилась и остановилась передохнуть согнувшись, уперев руки в колени. Сделав несколько глубоких вздохов, посмотрела на запястье с компасом на дешёвеньком ремешке. Компас позже найдут в кармане куртки машиниста.

Проводив пичугу взглядом, тот с силой замахнулся и запустил ей в спину корягу, облепленную засохшей глиной. Детская голова стукалась о неровности земли, пока охотник стаскивал добычу с тропы. Подхватив поперёк живота, поскакал в пыльный и густой ельник. Может, она ещё жива? Не так он любит. Но мысли, подобно джокеру, уже метались, кривляясь и хохоча. Терпеть больше не было сил и минуту спустя над землёй раздался утробный рык зверя.

Позже судмедэксеперт скажет, что в холодильное отделение тепловоза в тот раз жертва с рваными ранами от укусов угодила, будучи без сознания, но ещё живой. И мрачно пошутит, что насильнику в иных обстоятельствах это бы не понравилось…

Палыч уже несколько дней грел пузо в отпуске на огороде, и всё это время Генка не проверял песочные бункеры. И не мог знать, что на задней стенке кабины форсунки забиты мелкими камешками. Вчера и сегодня он был очень занят, находясь в эйфории. Охота удалась, нужно доставить освобождённую к последнему пределу. Стрелка скоростомера пересекла красную черту, когда машина вошла в поворот. Теперь её нечем остановить. Локомотив плавно покинул рельсы. Потеряв колею, сильно накренился. В этот момент в открытую дверь кабины, подобно пушечному ядру вынесло машиниста, а тепловоз по инерции пропахав несколько метров, ломая всё на пути, слетел с насыпи.

Когда неуправляемая махина покатила к сломленной ели, в Генкиной голове ударил колокол:

«Ща она меня тра…х… нее-т!!! – брызгая слюной, визжало и хрюкало от возбуждения чудовищной силой влекомое на обожжённую еловую пику существо, похерившее свои имя, отчество и фамилию.

Ночью стёкла соседских с Хрипунами домов занялись алым. Люди в исподнем выбегали на улицу. Горел дом Глеба и Вали. Забренчали вёдра, только из колодца воды не наносишь. Сухое дерево пламя охватило всё и сразу. Когда столб дыма заметили с железки, сообщили в пожарную часть. На её долю осталось залить на полметра рухнувшие брёвна сруба и перекрытий да ощерившиеся чёрные стрехи. Труп хозяйки нашли возле газового баллона утром. Сам Хрипунов по приказу работал на месте железнодорожной аварии и домой вернулся только вечером следующего дня.

Он был в курсе случившегося и просто шёл прощаться. С домом, где вырос сам, в котором женился, вырастил сыновей, помянул родителей, туда, где погибла его несчастная жена. Сел спиной к дороге на траву перед эти местом. Рабочие башмаки, испачканные мазутом, на тощих ногах выглядели огромными. Его взгляд, блуждая, небрежно покинул пределы пепелища и ушёл в яблонный сад, где только-только начали вызревать штифели и пепенки. Сердце в груди сжалось, и по дряблым щекам потекли слёзы. Глеб им не мешал, он не плакал с тех пор, как родившийся Митя лишил семью надежды на спокойную жизнь.

Рядом что-то звякнуло. Это старуха Прохоровна, перевернув пустое ведро, молча присела рядом.

– Мы Митю завели, думая, что Валя справится с хворобой... знаешь, клин клином. Но она не справилась, да и Митя вышел не ахти-то какой, – мужчина пожаловался кому-то на несговорчивую судьбу.

– Ты, Глебушко, не сиди на сырой земле, застынешь, а поди-ка в милицию сам. Освободи душу. Тебе как есть полегчает.

Они ещё помолчали.

– И то, Прохоровна, твоя правда, – мужчина не удивился осведомлённости соседки. – Все, небось, уже в курсе, – с трудом поднялся и побрёл в город.

Он во всём сознался Керимову, сообщив, что делал записи, и тетрадку хранил в стальном ящике для инструментов. Ящик тот нашли. Химический карандаш в хронологическом порядке зафиксировал преступления, которыми выродок подробно делился с отцом, желая продлить торжество своей власти и подавить волю родителей.

Учительница химии сама была не против, но Генка побоялся довериться инстинктам, поэтому поколотил её и отпустил полуголую. Он ругал себя за трусость и жалел об упущенном моменте. К счастью, Тасю не нужно было искать: девчонка избегала людей. Чтобы не вызвать подозрение у соседа, ему пришлось подпоить придурка Митьку. Брат подходил по всем статьям. А заодно и папашке отомстить.

Генка сделал ход, и отец девчонки тоже попался в сеть – красота!

В наступившем кипише о нём все забыли. Но два года в Слониме стали сплошным мученьем. Парень было подкатил к девочке из общаги, а друзья ему накостыляли и выгнали на съёмную квартиру. Там Генка впервые задушил старую шлюху, но не получил желанной разрядки.

Так он матерел и довольно скоро смог объяснить растущую тягу к порядку: «Незачем ссыкухам плодиться, чтобы становиться такими же тупыми, как его мать. Никакого толка от неё, только небо коптит».

За неполных три года жизни в мешке он убил и изувечил четырёх подростков. Трёх девочек и одного мальчика. Их трупы на дне Бородулинского водохранилища. Схема преступления со временем обрела ювелирную отточенность.

«Мусор» находил в местах, где школы проводили спортивно-оздоровительные мероприятия. Вблизи подъездных железнодорожных путей. После удушения насиловал-причащал, забирал трофей, засовывал труп в мешок с камнями и в холодильной камере тепловоза, куда никто не заглядывает, увозил к водохранилищу.

Его бы никогда не нашли, потому что слухи и сплетни разносили ложную, противоречивую информацию и отвлекали от поиска метода. А у местной милиции, кровь от крови местных жителей, с убеждением «сор из избы не выносим» была повязка не только на глазах, но и руки связаны…

В дневнике Хрипунова отсутствовала запись номер восемь. Отсидев положенный срок, он послушником ушёл в Кутеинский монастырь…

У этой истории нет конца, и тем она печальна. Люди, желая лучшего для себя ищут это лучшее в мире обстоятельств, не заглядывая в свою душу. Поэтому Ореховы снялись с любимого, насиженного места и скрылись где-то на севере. Он устроился на горный перерабатывающий комбинат и сошёлся с женщиной, у которой двое детей от первого неудачного брака. Живут не лучше и не хуже других... Одинокая Тася работает в роддоме и недавно прошла все бюрократические инстанции ради усыновления мальчика, от которого отказалась несовершеннолетняя мама…

Жители мешка не дают себе возможности задуматься, а потому падение дома Хрипуновых обрастает страшными сказками. На месте пожарища до сих пор заросший бурьяном пустырь с ощетинившимися ежами обугленных досок. Эта точка белого каления легкомысленно тиражируется. А жизнь тем временем, не останавливаясь, песком сочится меж пальцев.

*Причелины - резные карнизные доски на крыше

*Перевясло – небольшое коромысло

*ДРСУ – дорожно-строительное управление

*ГТО – комплекс нормативов «Готов к труду и обороне»

*ДНД – добровольная народная дружина

Цыган

Железная дверь в душевую была приоткрыта. Гуга боком протиснулся внутрь. Петли заныли басом.

В помещении работал один рожок. О бетонный пол хлестали струи – кто-то успел прийти раньше. В клубах пара, спиной к вошедшему, стоял высокий худой парень. Кудрявый хвост стянула тонкая резинка. Мыльная пена сползала с покрасневшей кожи.

Цыган спохватился, что затормозил возле Ваньки и может схлопотать. Суетливо поспешил к дальней кабинке у окна и со стуком бросил пластиковую коробку с мылом и мочалкой в металлическую угловую сетку.

Рабочий не повернулся на звук, намылил голову и тщательно промыл длинные волосы. После резко отмахнул головой назад и снова связал свою гриву.

Вся внутренняя поверхность правого предплечья мальца была исхлёстана белыми шрамами. Вкось и вкривь, потоньше и потолще.

– Не иначе как несчастная любовь. Дураки пацаны, зря только заморачиваются. Бабы все одинаковые лисы. Покуда есть яйца – есть и лисы, – циничное сравнение развеселило мужика.

Цыган тихо засмеялся, а Иван всё равно услышал и обернулся.

– Привет, дядя Семён! Хороших выходных, – невпопад ответил и ушёл в раздевалку.

Через пять минут дверь лязгнула о косяк и, противно завывая, отъехала.

Мужчина посмотрел на свою левую руку. Давно уже её расписал тюремный мастер Сиплый. Татушки выцвели и расплылись на старой коже. На плече – "Жду Катя". Изредка, как вот сейчас, из трещин памяти могло потянуть запахом сена и пота, но чувство ожидания давно стёрлось под житейским воротом, а "пустая" слеза на предплечье покатилась не по первой зазнобе, а по случайно убиенному им в пьяной драке собутыльнику. Как и цифра "+1" на большом пальце...

Ванькины шрамы напомнили бывшему зеку о желании свести всю эту хрень. Но кольщики только ржали: – Донашивай. Скоро тебе будет всё равно.

Цыган быстро помылся, переоделся и направился в гастроном за маленькой. Завтра выходной. Не грех опрокинуть пару стаканчиков у телевизора, под кильку с луком и ржаным... ***

Старший брат Ивана по телефону сказал, что не сможет забрать его из больницы. Поэтому домой пришлось ехать автобусом.

Месяц в травматологии отдалил остроту утраты прежней незамысловатой жизни. В которой все краски были чистыми, без примесей напрасных сомнений и глупых ожиданий. Там остался образ настоящего мужчины-кормильца. Готового добросовестно трудиться простым рабочим, содержать семью, оплачивать вуз дочери...

Первые впечатления за больничными стенами неожиданно вернули неприятные чувства. На самом деле, честному человеку без образования в России достаточно на секунду выпасть за пределы внимания фортуны, как его романтический образ рабочего превращается в кучку песка. Годного, разве что, для тушения пожара или посыпать гололёд.

Такой человек теряет привычное уважение мнимых друзей, чувствует их жалость и суеверное желание избегать неудачника.

Какая-то старуха подскочила и уступила самое удобное место, рядом с водительской кабиной, где руку на помочи никто не сможет ненароком задеть. Видно было, что ейлюбопытно. Но, заметив холодный взгляд, проглотила готовые сорваться неуместные вопросы. Только спросила, не открыть ли бутылку с водой. Он отказался.

Сначала пристроил поудобнее культю, потом мысли скользнули на приятную тему (молодость оптимистична де-факто). Скоро будет дома. Ещё полгода на больничном. Времени хватит, чтобы всё утряслось-улеглось, чтобы привыкнуть к мысли об инвалидности... Впервые слова мамы про учёбу не показались пустыми.

Водитель слушал передачу про ветеранов. Трансляцию глушил шум двигателя. Долетали обрывки фраз. Геройский...низкий поклон... память. Над Мончегорском небо прорезал гул военного самолёта. Наверное, под настроение вспомнился один старый знакомый.

– Сколько времени с тех пор прошло? Лет десять, никак, – удивился Иван.

Все, кроме него, звали Гугу Цыганом (с ударением на первый слог). Как тот сам напросился, когда вернулся из тюрьмы.

Ванька тогда, совсем ещё зелёный, до армии, работал на обогатительной фабрике сушильщиком вермикулитового концентрата. Там и познакомились.

Времени на разговоры вообще-то не было. Но старик к нему расположился и часть своего обеда как бы размышлял вслух. Хочешь – слушай, не хочешь – не слушай. Иван обычно молчал. Разговор обрывался, когда обед заканчивался. Получался такой неоцифрованный сериал.

Парень не мог сказать, интересно ли было. Но привычка считаться с возрастом не дала этим беседам прекратиться. Только Ванька в столовую – мужик уже тут как тут, с дежурным гуляшом с кашей в эмалированной миске и куском чёрного хлеба. В конце обеда приносил им два стакана компота. Вроде как в знак благодарности...

Щурился, поблёскивал глазом из-под лохматой брови, кривил в усмешке щербатый рот под носом сливой, хрипло посмеивался и становилось видно, что на самом деле он ещё вовсе не старый.

В автобусе Ваня вспомнил Гугу. Из-за несчастного случая, происшедшего с ним самим, история знакомого по-новому отозвалась в душе.

Судьба этого рабочего не укладывалась на аллею звёзд. Но большая часть человечества, в знак солидарности, могли бы пролить на его могилу немного из гранёного стакана.

– А почему бы не намекнуть им? Иван решил рассказать про дядьку и вернуть мужику должок.

В Кандалакшу родителей Гуги выселили из Закарпатчины после войны. Работать на руднике. Он и два младших брата закончили школу и остались на севере.

Когда пришло время, старшего забрали служить в ВВС, на аэродром под Мончегорском. Здесь дислоцировались истребители-перехватчики.

Новобранец водил "Змея Горыныча", колёсный трактор с газотурбинным двигателем, очищать посадочную полосу от мусора, наледи и спрессованного снега.

Капризная зима и "дед"-беспредельщик так замордовали бойца, что однажды тот проснулся в казарме без документов. Оказалось, уснул за рулём и трактор, сдавая назад, свернул нос заправленному топливом перехватчику СУ-15 с ракетами "воздух-воздух" на борту, готовому к взлёту.

На утреннем плацу перед выстроенным как на парад взводом командир (Бог, царь, и отец родной для солдата) пожал ему руку и поздравил с первым сбитым самолётом. Что случилось с сержантом, Семён не узнал, дослужил положенное и через месяц после дембеля поступил в школу прапорщиков, а после закончил и офицерское училище.

Афган не принял молодого лейтенанта. По пути к месту назначения их вертолёт был обстрелян и сбит. В живых после комы от осколочного ранения в глаз остался один. Военный госпиталь выдал бывшему комвзвода заключение об инвалидности.

Так неожиданно оборвалась патриотическая широкая дорога жизни Семёна Гуги и началась унылая стерня гражданина Цыгана.

В те времена неправедно покалеченные бывшие бойцы Афганской войны, попавшие в двойной капкан посттравматического синдрома и преступной политики государства, были брошены на произвол судьбы. Это позже они стали сбиваться в дикие стаи ветеранов, требовавших достойных денежных компенсаций, медико-психологического сопровождения, социальной реабилитации.

Гуга, как и большинство запутавшихся сынов Отечества, глушил непрошенную тоску и взрывы неконтролируемого гнева водкой. Пил по-чёрному. Закончилось это плохо – в пьяной драке закипела цыганская кровь, и он убил человека. Получил пять лет. А после поданной апелляции весы Фемиды качнулись в ненужную сторону – плюс год к сроку и строгий режим.

Тюрьма осталась с ним татуировками-памятками, горечью уставшей на дне стакана души и вросшей намертво кличкой – Цыган.

Он вернулся домой. Небольшой городок одинаково крепко помнил плохое и хорошее. Семёна взяли на фабрику возить на самосвале руду. Родственники свели с разведёнкой. Баба как баба. Но не сложилось у них. Может, потому что не получилось детей. Кто знает? Помыкались и разбежались.

Ещё не старый мужик остался один. От упрёков близких и чтобы с глаз долой, перебрался в ближний посёлок. Купил небольшой домик. Завёл хозяйство: огород, двух коз, кур, кота Сиплого. А спустя несколько лет – подержанную машину. Зимой возил в город молоко на продажу... Заботы смирили с судьбой.

Когда Ванька появился на фабрике, только отдел кадров знал, сколько Гуге лет. Сухой, волосы – соль с перцем, чёрные усы щёткой под унылым носом и скептично поджатые губы – он избегал откровений, жил в тени своих мыслей и воспоминаний.

Оживал, когда совпадали их с парнишкой смены. Душа старого волка мягчела от прямодушия и юношеской уверенности пацана. Старался не особенно лезть на глаза, этим и обращал на себя внимание. Но мальцу до поры было по барабану...

Уже на подъезде к своему городу Иван вспомнил, как, отслужив год в армии, вернулся на фабрику и не застал там дядьку Семёна. Цыган умер от инфаркта на руле старенькой "Волги", как раз на пересечении улиц Свободы и Энтузиастов.

– Приехали! – крикнул водитель.

– Спасибо, дядя Семён, – неожиданно для себя вполголоса проговорил Иван, покидая автобус.

Два великана

Издревле в наших заполярных краях живут два великана. Они ни разу не встречались. Забавно было бы посмотреть на них поближе! Два раза в год мы участвуем в их театральном представлении из четырёх актов. Порой наслаждаемся превосходной игрой. А чаще – утомляемся. Их имена – ПД-62 и ПН-40. Но не спешите угадывать!

Оба отнюдь не красавцы. ПН подобна маскулинной женщине – с коротким телом, длинными сильными конечностями и с сердцем изо льда. ПД – подлиннее. Любит наряжаться в летнее платье, но из-за капризного характера сбрасывает маску где попало и после долго ищет.

Как все простаки, они наделены волшебной силой. И каждый любит ею щеголять. С помощью ловкой помощницы-подружки...

Сегодня театр открыт! Рассаживайтесь поскорее!Начинается первый акт.

На Севере осень (подружка ПН) наступает стремительно. Только вчера глаз не мог бы выхватить ни одной жёлтой ноты в зелёной гармонии травы, кустов и деревьев. А сегодня податливые берёзы смирились и заметают дворы медной мелочью. На их фоне красно-оранжевые кисти рябины подчёркивают необратимость увядания природы.

Ещё начало августа, и такая осень полна любви. Рано утром можно заблудиться в её непричёсанной шевелюре. В длинной сочной осоке – там, где удобно устраивается разноцветная палая листва и застряли пожухлые поломанные стебли и разбитые сердца – каркают безнадёжные сплетницы – вороны. – Где ты ночь провела, прелестница? А ту лихорадит в любовной истоме. То тучей надует губы, то прольётся холодным дождём... То вдруг озорно дунет на легкомысленные листья на ветках, на смешные зонты и юбки... То раскроет необъятной синевы душу... То уколет обезоруживающим солнечным лучом и заманит на скользкую тропу... То вдруг задумается надолго, отражаясь в тёмных зеркалах луж, а после дохнёт холодом и покроет рябью и туманом пленительный образ. По ком так блажит и сохнет красавица? Ответа нет.

Осень в нашей пьесе – второстепенный персонаж. Главреж не спешит раскрывать все карты. В золотом ложе, укрытая глухими сумерками, чтобы сбить со следа романтиков, засыпает под снежным покровом до поры… Ко второму акту, таким образом, природа подготовилась основательно.

Второго декабря на сцену выходит главная героиня. Околдованная земля в её крепких объятьях простоит до второй декады января.

Кто не знает, что такое «стокгольмский синдром», – смотрите во все глаза. Всё живое и неживое в это время заковано в стальные кандалы полярной ночи. Солнце сюда не заходит. Можно удовлетворять любые потребности, но длина кандалов больше 24 часов.

И это было бы невыносимо, если бы великанша не умела показывать фокусы, а люди бы разучились удивляться. Поэтому они мирятся друг с другом...

Всё успев и успев насладиться теплом родных – двуногих и четвероногих – радостью друзей и приветливостью знакомых, одна семья возвращалась январской ночью домой. Под чёрным цилиндром космоса, нахлобучившего свой чародейский убор на северное полушарие Земли. Снизу была видна его креповая подкладка, усыпанная крупными бриллиантами звёзд. На повороте к главной трассе оттуда потянулись завораживающие шифоновые, молочно-зелёные полосы северного сияния. Зачарованные души пассажиров парили в этом чудном мире. Разум боролся с волшебной целительной тишиной. Цеплялся за дыхание, шум протекторов, стуки камешков по днищу машины… Не было желания включить плейер. Никакая самая совершенная музыка не годилась в качестве аккомпанемента этому танцу рода человеческого со вселенной. За каждым поворотом через всё ледяное небо вырастала призрачная свеча. За долю секунды до появления пронзающих горизонт белых – беспощадных или жёлтых – милосердных фар встречных машин. В одно из таких мгновений, когда путешественники нырнули в общий поток ближнего света, не видя ни встречного автомобиля ни, тем более, водителя – сразу в наступивший мрак до включения дальнего освещения… В эту самую долю секунды люди ощутили всю силу опасности слияния и осознали всю мощь человека, освещающего свой путь самостоятельно.

Чувствуете, как в вас ожила и запела знакомая древняя струна первопроходца?

Одиннадцатое январское утро медленно стягивает с себя засыпанное снегом тяжёлое одеяло полярной ночи. И если природа застала вас в пути, то в створе перспективы набегающих поворотов небо меняет пастельные детские краски – от розовых и персиковых до голубых с золотом. Этот аттракцион – хрупкое обещание будущего тепла. Пока пробившийся сквозь пушистые еловые ветки острый солнечный луч решительно не перечёркивает все сомнения. Тогда на сопку Варничную, словно древние язычники с непокрытой покорной головой, высыпают навстречу ему местные жители...

А в нашей пьесе начался третий акт. Весна на Севере (подружка ПД) – дева-воительница-хлопотунья. Раздетая донага, промороженная до самого взъерошенного воробьишки-сердца – вплоть до мая вида не подаст, как ей холодно. Её задача – оформить комфортный транзит высокому гостю – Солнцу. Солнце родит здоровый день и вернёт земле жизнь. Роды патологические, протекают медленно. А мизансцена меняется в секунды. Вот под завывания ветра сбоку обзор завешивает серая снежная пелена. Её тюль истрёпан – в просветах мелькают фрагменты зданий, дорог, машин, согнувшиеся живые фигурки. Пронзительно кричит и хохочет чайка... Внезапно зрители сознают, что не заметили, как воздух, пронизанный робким светом, потеплел. И следом – вновь:

Небесный ларь прогрызли мыши Неслышно сыплется крахмал. Теплеет, но белеют крыши. И в каше скользкий тротуар.

Ветер... Снегопад... Снег с дождём... То и дело после ненастья приходится развешивать на просушку облака по всему небосводу. – Голова кругом! Вчера в 22.00 было не видать ни зги. А сегодня серый призрачный свет неудержимо опускается с пустынных небес и выдавливает загустевший мрак из кустов, дорожной перспективы, поворотов, дверных и оконных проёмов... Так, что вы ощущаете это физически. День прибывает. Весна выпускает на волю «котиков» и жёлтые полянки невзрачных цветов, увеличивающих территорию тепла своей непокорностью...

Акт четвёртый и последний. С 22 мая по 22 июля на сцену – в город, в дом, на работу, в ночь, в каждую морщинку на вашем лице, в каждую летучую мысль в голове вваливается солнца масса и полярный день.Чтобы светить круглые сутки и никаких гвоздей. Говорить про лето трудно – эмоции захлёстывают всё живое. Поэтому на севере оно получается яркое, суматошное и короткое. Ведь невозможно долго находиться в состоянии крайнего возбуждения и неудовлетворения. Первое тепло начинается в последнюю неделю мая. Тогда серые кулёчки на берёзе выпускают мягкую зелёную бахрому. В эти дня два люди чувствуют, как гудит в жилах деревьев сок. И вот уже листья расправились и подставляют свои шёлковые детские щёки солнцу. Вроде, можно и расслабиться... да не тут-то было. Когда наглые тучи заслонят свет, воздух пронзают ледяные иглы и сквозняки. Тогда рождается разбойник-буран. Чаще в начале июня. Он скалит клыки, свистит и воет, сотрясает и гнёт деревья, засыпает крыши, нежную зелень и человеческие души тяжёлым мокрым снегом. – Сюрприз! Но не расстраивайтесь, часикам к двум ночи солнечный шар с дежурной улыбкой будет висеть как раз за вашей шторой... К концу июля лето и полярный день замирают на механическом диске небесной музыкальной шкатулки. А живой великан, медленно спускаясь с полушария, скрывается за горизонтом.

Занавес.

* ПН – полярная ночь. Ночное время дольше 24 часов. В Мурманске длится 40 дней. * ПД – полярный день. Дневное время дольше 24 часов. Длится 62 дня.

Валашская трембита

Посвящается Владиславу III Басарабу.

На открытом всем ветрам плоском валуне старый пастух с внуком в одинаковых овчинных безрукавках и высоких шапках играли в камни.

– Тата маре, ветер такой сильный. Он сдует нас за Дунай? – мальчик сверкнул чёрными бусинами глаз и весело засмеялся. – Помнишь, ты обещал историю.

Дедушка посмотрел в сторону, где мирно паслась отара, легонько погладил внука по голове и начал:

– Однажды человек увидел поражённую молнией вековую ель. Из её ствола он сделал трембиту и подул в неё. Звук получился такой сильный, что эхо разнеслось по всем Карпатам. Жители вышли и поклонились. Они решили, что их собрал Бог. Вышел и Ветер. Никто прежде не собирал людей, потому что на всём свете не было никого сильнее. Ветер заставлял слабых людей всё больше сидеть по домам, чтобы не мешали гоняться за эхом, многократно его славящим…

Сбившись на полуслове, старик схватил малыша, зажал рукой готовый сорваться крик, и они кубарем скатились в кусты под камень…

Каурый жеребец вынес на просторный «бараний лоб» всадника в лёгком доспехе и осаженный удилами застыл, будто вылитый из бронзы. Позади тенью, весь в чёрном на вороном, остановился лазутчик.

Тяжёлая цепь с изображением дракона на груди рыцаря выдавала его знатное происхождение и принадлежность к ордену. Воин осмотрелся.

Справа внизу Дунай любовно омывал крутой бок Карпат, делал плавный поворот и вливал свои воды в долину между планинами*. Его левый пологий берег покрыли изумрудные луга.

Василе Первый из рода Басарабов прикрыл глаза, будто бы запоминая увиденное. На самом деле он пережидал, когда отпустит судорога, сковавшая скулу от мысли: «Ни пяди родной земли не отдам османам!».

Лишь в такой редкий момент его можно было рассмотреть без риска для жизни. Мужчина отличался неординарной внешностью. Средний рост компенсировало тренированное тело атлета. Удлинённое гладкое лицо пересекали под прямым углом, составляя крест, орлиный нос и чёрные густые усы, скрывавшие полную нижнюю губу и тайны трудного характера. Наиболее выразительными были глаза. Ледяные глубины этих озёр, окружённые чёрным еловым лесом, могли потопить полчища врагов, но порой всего лишь на миг, вот как сейчас, обезоруженные любовью к родине, открывали миру незамутнённую душу.

Боковым зрением рыцарь уловил движение, но не повернул головы. Осмотрел площадку под собой, заметив пирамидку из камней, хмыкнул. Сложенной плетью указал в сторону долины.

– Возьмёшь двух, всё там разведайте, вечером жду донесение!

И добавил:

– Проверь слева внизу.

– Слушаюсь, господин, – прошелестел ответ, и тень растворилась.

Лёгким движением воин повернул коня на неприметную тропку. Под валуном, в кустах можжевельника, старик в лохматой дохе прижал к себе мальчика.

– Кто такие? Говори! – голос звучал грозно.

– Пастухи мы. Из Лунки, – старший махнул куда-то вниз. Там отара.

– Знаешь меня?

Старик наклонился и помотал головой.

– Хорошо. Услышишь трембиту – спускайся в долину… Жди пока.

Мелькнул конский круп, звонко ударили копыта, по склону глухо застучали камни, посыпалась щебёнка…

Василе уже три года не платил джизу* султану. Не дал и тысячи мальчиков в янычары. Обещал горы золота, но как окрепнет после боёв в Трансильвании. В ответ на предложение встретиться лично в Константинополе дружески поделился опасением, что его отсутствием в стране сразу воспользуется венгерский король Матьяш, и предложил взамен на это время прислать к нему визиря-наместника…

Двое хитрецов вели светскую переписку и одновременно – военные действия. Султан стремился контролировать реку, воевода выбивал отряды янычар* и беслов* со своего левого берега Дуная… В одной из таких атак погиб встреченный на горе пастух. Его внук, пока жил, рассказывал о славном рыцаре Василе и как были биты басурманы на реке.

Волею судеб князь-патриот и его маленькая страна оказались между молотом и наковальней – европейским жирным куском и вечно голодной Османской империей. Герой, не собираясь подчиняться, не ждал развития событий, а создавал их. Три года избегал турецкого сапога, изворачиваясь угрём, оттягивал неминуемое столкновение, чтобы мобилизовать силы и собрать войско. Никто не бежал ему навстречу, теряя ночные колпаки и тапки… никто.

Рассеянная, инертная Европа погрязла в мелких междоусобных драках и до поры плевать хотела на господаря с имперскими амбициями захудалой южной окраины.

Нечистый на руку, трусливый и хитрый венгерский король, опасаясь потерять трон, всячески увиливал от прямых столкновений с набравшим силу кулаком Порты и умудрялся не зачерпнуть новый крестовый поход из котла папы-кашевара. Такими же нитками, разумеется, были шиты и обещания помочь южному «другу». На правом берегу родной брат, обращённый в мусульманина-гея, с четырьмя тысячами врагов только и ждал сигнала атаки, и воевода ещё не знал, что в разгар самой решающей битвы единственный союзник, боярин Галеш, струсив, отступит со своим войском, оголив весь южный фланг.

Василе чувствовал, как на шее Валахии сжимаются железные кандалы, но, не теряя самообладания, принимал невероятно прозорливые, беспрецедентно рискованные военные решения и ходы на протяжённой территории: то защищал болгарские, а значит и свои, земли, то валашские восточные порты от лезущих из всех щелей турок.

Ликовали саксы Трансильвании, плясала Генуя, избежав турецкой армады. Итальянские города и Папа Римский возносили почести воину, спасавшему христианство… Но никто, кроме простых валашцев, не помогал ему. В добровольцы записывались женщины, старики и дети. И этого оказывалось вполне достаточно, когда людям нечего терять и они верят своему вождю. Теперь его малочисленное войско в противовес неповоротливой османской армии обладало существенными преимуществами партизанской войны.

«Придунайские сёла опустели, колодцы отравлены. В разведанных районах сражений есть сёла-гетто, куда во время зачистки страны от бродяг, нищих и воров собрали больных проказой, туберкулёзом и бубонной чумой. Фатиха* ждёт сюрприз», – Василе мстительно хмыкнул…

В ногах султана распластался чауши* с донесением. Падишах уже знал о стычке на Дунае. Укусы неверного были мелкими, но весьма болезненными. Сосредоточить армию на левом берегу не удалось. Будто с размаху в глаз Светлейшего влетела муха, и кровоточила искусанная от досады губа.

«Зачем так недооценил князька?» – раздражался султан.

– Повелитель, помилуй! – бормотал слуга.

Гвардейцы подхватили его под мышки и по влажному следу выволокли прочь.

– Раздавить вошь! – рука султана рассекла воздух.

Его поняли правильно. Сначала отрубили голову гонцу.

Мехмед Второй сделал свой ход. «Выполнил» просьбу православного друга и отправил беем своего пашу с тысячей воинов сопровождения в Джурджу, якобы на дипломатическую встречу с князем. Они должны были разорить крепость, пленить и доставить ко двору воеводу. Но в ответ Василе разбил противника, захватил в плен бея и освободил крепость…

– Госпожа, хозяин просит спуститься в зал.

«… Событие, собрание, согласие, соучастие, совесть, сострадание…» – целая армия божья против демона одиночества… Можно ли назвать человека, воюющего против всех за свой народ, суверенитет и единство нации, одиноким? Да, если он распустил внутреннюю когорту спокойствия и запустил в её ряды подручных демона: гнев, месть, подозрительность...».

– Да-да, Лала, слышу. Уже иду.

Она бросила перо на свиток. Мелкие чернильные брызги, оставив след на листе, выстрелили в бортик столешницы. Прочитала ещё раз, посыпала песком и убрала в сундук. Если Василе увидит, не пощадит.

Гибкая, как кошка, Тинка, едва касаясь руками перил, застучала каблуками домашних туфель по каменным ступеням винтовой лестницы. Чёрные кудри, схваченные лентой, подпрыгивали на пояснице. С каждым шагом яркий образ её повести таял, ему на смену вот-вот покажется замкнутый оригинал. Она глубоко вздохнула, изобразила смирение и шагнула навстречу.

У камина в обрамлении книжных полок при её появлении с кресел поднялись двое мужчин. Брат и Господарь Валахии Василе Первый и его молодой гость в облачении знатного османского воина.

Широкоплечую, поджарую фигуру брата на чреслах дважды обернул кожаный ремень с петлёй для ножен. Сейчас вместе с саблей они лежали на каминной полке.

Он сделал два шага в направлении сестры и остановился, поджидая. Несмотря на дорогой наряд вельможи и ухищрения куафёра, в его облике проявлялись черты хищника, заставлявшие трепетать людей.

Василе был наделён недюжинным умом и силой. Прекрасно образованный полиглот, отличный наездник, участник рыцарских турниров, властный политик, талантливый воин и закрытая ото всех душа. Никому из смертных не дано прочитать его мысли, а тем более услышать их. Даже ей.

Тинка вздрогнула и поспешила опустить взгляд.

– Сора*, прости, что не предупредил тебя заранее, – он окинул взглядом её домашний наряд. Губы исказила гримаса неудовольствия. – Позволь представить тебе моего нового друга. Посланника падишаха. Прошу любить и жаловать – Муса-паша.

Молодой человек в тюрбане склонил голову.

«Он похож скорее на грека, чем на турка», – подумала девушка. – Чудный профиль».

Скоро она узнала, что их гость был племянником Константина Палеолога. После падения Константинополя их с братом обратили в ислам, и теперь они визири у султана.

Василе передал сестре пожелание Мехмеда, изложенное в письме. Тинка заметила, что послание не скреплено печатью, пробежала глазами текст и, не поднимая головы, присела в поклоне в знак согласия. Довольный князь положил руку на её плечо:

– А теперь беги к себе и приготовься как следует к обеду с дорогим гостем. Там обсудим детали вашей школы. Поняла?

Он всё не опускал руку, пока сестра не почувствовала неловкость. Кивнув ещё раз, аккуратно повела плечом и ушла к себе.

Небольшие бойницы угловой башни частью были открыты и пропускали влажный воздух. Толстые стены и жаркий камин укрыли людей от непогоды.

– Капризная весна несёт нам то ли дождь, то ли буран, – хозяин, ловко орудуя острым ножом и длинной вилкой, улыбнулся.

На большом серебряном подносе он разделывал колено вепря. Разрезав сочное мясо на ровные пластины, махнул слуге. Тот обошёл тяжёлый овальный стол, предлагая каждому отведать блюдо. В серебряных кубках плавилось сладкое, густое, как кровь, вино. На расслабленных лицах отблески пламени играли в свет и тень.

Господарь, намереваясь задать вопрос, повернулся к гостю и увидел обращённый к сестре влажный пугливый взгляд косули. Несмотря на мгновенно вспыхнувший гнев, не мог не отметить красоту юноши. Правильные черты и высокий лоб портил тюрбан. Но мысли поскакали, как необъезженные однолетки, кровь закипела, и Василе сжал кулаки.

– Надеюсь, дорогой посол останется довольным нашим гостеприимством и не станет спешить домой. Захочет познакомиться с нашим наречием и нашими обычаями. Например, сможет выходить к столу без головного убора, – в голосе появились угрожающие нотки.

– Сиятельный князь, позвольте мне следовать обычаям согласно принятой вере, – тихим голосом проговорил Муса. Почту за честь быть гостем и учеником такого образованного человека и великого воина столько, сколько будет угодно Вашей милости. Надеюсь, Его Величество сиятельный султан не ограничит меня во времени.

– Ну, что же! Это будет на пользу обеим нашим державам и развитию дружеских отношений. – Василе как будто удовлетворился реакцией пленника, его кулаки разжались. – Для ваших занятий выделю двух слуг.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату, низко кланяясь, вошёл босой цимбалист в длинной рубахе. Мужчины, откинувшись в креслах и закрыв глаза, слушали музыку. Тинка украдкой рассматривала обоих. Она, как и брат, унаследовала острый исследовательский ум. Поэтому получила от воеводы разрешение писать хронику правления Василе Басараба…

Дождь лил всю ночь. Холодные струи прицельно сбивали последние лежбища снега в расщелинах скал, в затенённых урочищах вдоль русла Арджеши. Воевода в епанче вышел на смотровую площадку. Ему пришлось пригнуться и захватить края плаща. По щекам потекли слёзы, смешанные с водой.

Весна разбушевалась. Бешеный ветер, завывая, разметал зелёные кудри хвойного леса, открывая то тут, то там лиственную седину. Внизу гудела река. Жадно захватывая берег, глотая осыпающийся щебень и камни, она расширяла своё русло, угрожая самим стенам крепости. Стремительный поток уносил прошлогодний мусор и стволы палых деревьев, грохотал булыжником и галькой по дну.

Ливневая завеса искажала смутные силуэты горной местности, скрывая поднявшиеся над всей этой круговертью гордые скалы в снежных шапках и небрежно наброшенных на плечи облаках, сейчас из чернобурки.

Князь находился в смятенных чувствах, одолевавших его всё сильнее. Он слабо надеялся, что стихия остудит и усмирит накопившуюся ненависть, поможет справиться со злобной тоской, охватывающей душу между боевыми походами. То и дело, чтобы сохранить суверенитет и укрепить вверенную ему Валахию, приходилось усмирять алчных соседей и османов. Метаться между ними иглой, штопающей ветхую дерюгу отношений, плохо скрывавшую захватнические интересы противников. Удачный поход в Джурджу и захват визиря не давал воеводе ни гарантий, ни передышки.

Ко всему Василе сжигал внутренний огонь – память о неотомщённых отце и брате. Никакой ветер не остудит. Он провалился в воспоминание.

Янош Ворон, генерал, регент и фактический правитель венгерского королевства, для укрепления своего влияния в очередной раз проводил рыцарский турнир в Буде. На прошлом победил юный Василе. Нынче он снова участвует. Тёмная кровь приливала к лицу наместника при мысли о Басарабах. «Предатели отец и сын заслужили собачью смерть… Очень даже хорошо, что малого дерёт Мехмед… Но он посадил в Валахии Василе… Что ж, я выбью щенка оттуда. Буду гнать, пока не сдохнет, а сегодня не дам испортить нам праздник».

Прозвучал рог герольда. Всадники с копьями наперевес понеслись навстречу друг другу. Василе не выпускал из виду яремную впадину на шее соперника. Там отец с отрубленной по приказу генерала головой, там изувеченный боярами, ослеплённый кочергой и живьём закопанный брат.

Всё в нём: бог, тело и лошадь слились в одно сокрушительное ядро. От трибуны в его сторону покатился-рассыпался злобный лай вырвавшегося из чьих-то рук папильона. Мир внезапно перевернулся, мелькнул ухмыляющимся бархатным пёстрым морем и почернел, утратив воздух. В следующее мгновение юноша уже стоял. Его щёки пылали, на широкие плечи упали чёрные кудри. Не мигая он смотрел на знатных зрителей. Серьёзными оставались двое. Регент, не получивший сатисфакции, чувствовал, что праздник всё-таки испорчен. И сводная сестра Тинка. Девушка зажала рот платком и опустила глаза.

«Одной ей не всё равно». Парень возвращался в валашскую столицу на запасной лошади, вдвоём с оруженосцем. Он не думал о позоре, утраченном жеребце и амуниции. Охваченный грустью, юный князь печалился о своих близких.

Детство Василе и Тинки прошло при дворе господаря Валахии Владислава. Самые лучшие их годы. Брат и сводная сестра зубрили латынь, читали церковные тексты, упражнялись в стихосложении, учились танцам, фехтовали, плавали на скорость, объезжали лошадей… пока среднего и младшего брата не взял в заложники султан, чтобы отец воевал на стороне османов.

За четыре года юный князь не поддался на уговоры евнухов стать фаворитом султана, как брат, и сохранил веру. Но в неволе он понял, что Папа Римский, католическая Венгрия, мусульманская Порта – его заклятые враги и многому научился. Выучил турецкий язык, постиг тонкости военного искусства османов, выработал политическую гибкость и умение держать в узде гнев, когда этого требовали обстоятельства.

Страшная весть о зверски убитых родных помутила разум Василе. Теперь он смотрел на мир через грязное с трещиной стекло. В ответ тот скалился, а не улыбался как прежде. Стёрлась грань между друзьями и врагами, поведение тех и других казалось одинаково лживым: в лицо все оказывали почтение, а за глаза строили козни. Сразу после преступления султан не только освободил Василе, но и посадил его на валашский трон. Разве не для того, чтобы использовать против Венгрии. Кто я для них? Расходная пешка, не более.

Действия противников подтверждали его догадки, а заодно и здравомыслие. Через месяц после турнира Ворон вышиб басарабского волчонка из валашского трона. Пришлось скрыться у родни в Бессарабии. Там молодой князь приступил к подготовке плана борьбы за независимость.

Жернова внутренних и внешних врагов не перемололи, а закалили, как сталь, и сделали гибкой лозой одарённого и упрямого парня. Он стал бороться с противниками их же оружием, усвоив жёсткое правило: на войне все средства хороши. Главное – не сбиться с курса. Его цель – богатая, свободная Румыния, объединившая православные народы Валахии, Трансильвании и Бессарабии. Князь готовился стать королём.

Вскоре отвоевал престол и первым делом расправился с тунеядцами, ворами и боярами – с теми, кто тянул на себя одеяло княжества. Поддерживал церковь, строил монастыри, заложил Бухарест, печатал монету с имперской символикой. Через два года молоко в области стоило дешевле воды. Народ при жизни почитал своего воеводу национальным героем... Безусловно, это раздражало врагов и вызывало у них бешеную зависть...

Сегодня было особенно тяжело, хоть прошло уже десять лет. Василе, задыхаясь в сужающемся вражьем кольце, проклинал коварного Ворона, люто ненавидел падишаха, хвастающего головой отца во всех пределах разжиревшего султаната.

Разбойник ветер со свистом налетел, вырвал из рук слабую защиту, окунув воина в ледяную небесную купель. Утробно рыча, унёс прочь. Мужчину накрыло мощное чувство единения с дикой природой, ощущение её бесконечной поддержки. Василе раскинул руки, вздохнул глубоко и закашлявшись, захохотал. Чёрные длинные пряди облепили бледное лицо, не скрыв от Всевышнего безумный взор с огненным отблеском молнии, прорезавшей обугленное небо…

Служка растёр тело шерстяной рукавицей, помог переодеться в сухое, принёс графин с вином и кубок. Господарь выглядел расслабленным, спокойным. Исчез лихорадочный блеск из глаз.

– Собирай егерей, оповести сокольничего, сообщи на конюшни. Как дождь утихнет, будет охота.

– Слава тебе, господи! – мелко перекрестился гайдук.

Мысли князя, где-то лениво блуждавшие, неожиданно для хозяина сложились в убеждение: «Есть только одна женщина на свете, которая не изменит мне и родит истинного кровного наследника Валахии». Он улыбнулся, откинул крышку бюро и, разбрызгивая чернила, написал наискось катрен:

Влюблённый тайно, он хранил молчанье,

Боясь её смутить безумной речью.

В её глазах бездонных видел вечность,

Живя в плену убийственных мечтаний*

И следом, находясь в иронично-лирическом настроении, написал короткое послание султану о намерении оставить у себя пленника на правах гостя. В качестве залога их дружбы, как когда-то случилось с ним самим. Издёвкой прозвучало предложение паше провести время за изучением валашского языка.

Уверения в преданности, пожелания процветания, благополучия и здоровья падишаху и империи заняли оставшееся на странице место.

Наконец пришло долгожданное умиротворение. В зал несколько раз осторожно заглядывал слуга с докладом, подбрасывал поленья в огонь, но хозяин проснулся лишь после полудня.

Буря бесчинствовала два дня, а на третий зима собрала остатки сил и засыпала окрестные лога влажным снегом. Над полями колыхался жёлтый ковыль. Заснеженный лес обнадёжил не успевшее полинять осмелевшее мелкое зверье.

– До зари выступаем, всё ли у тебя готово? – воевода мазнул взглядом по склонившему голову цыгану в овчинной безрукавке и шароварах.

– Да, господарь. Ловчие с соколами, конюший и псари с доезжачим. Егеря выбрали место.

– Добро, Мануш. Лови.

В воздухе сверкнула монета. Смуглая рука сделала неуловимое движение и стальные пальцы сжали серебряный кружок.

– Жеребца приготовить, хозяин?

– Да... Пламейна. Иди.

Слуга, пятясь в поклоне, вышел.

Выехали затемно. Кавалькаду возглавлял старший егерь. Подковы коней ловчих с нахохлившимися под колпаками соколами отбрасывали комья тяжёлой, перемешанной со снегом земли. Позади всех, сдерживая на сворках нервных легавых, толпились псари.

Поодаль от дворовых, занятые лёгкой беседой, ехали Василе, Муса-паша и сестра. Хозяин на кауром любимце. Одетый в бархатный камзол с пуговицами из драгоценных камней, он выглядел щёголем. Чёрные кудри, искусно уложенные, прикрывал конический атласный шаперон с орлиным пером за отороченным мехом отворотом. Тинке с непокрытой головой, в пурпурном плаще мехом внутрь, украшенным узором из шнура по горлу, рукавам и длинным боковым разрезам, как раз подходила строптивая белая кобыла. На вороном жеребце спокойно вышагивал гость. Из стремян торчали задранные носы сапог…

Когда принцесса смеялась, у мужчин перехватывало дыхание. У одного от юношеской пылкости и преклонения перед женской красотой, у другого в подтверждение, что получил божье благословение.

По знаку старшего егеря они спешились возле старой разлапистой ели. Человек передал князю сапсана и вместе с конём повёл вдоль шумного ручья. Вода в ручье, расширяя русло, съедала кружевной ледок по краям. Они неспешно её перешли и стали подниматься в гору. Спустя час тропа вывела на площадку. Внизу, в утренней сиреневой дымке, замкнутая засыпанными снегом Карпатами, развернулась вся сцена охоты. Видны соколятники, псари с беспокойной сворой и пара под деревом.

Сановник, о чём-то разговаривая с сестрой, зашёл со спины и перекинул ей на грудь длинные концы капюшона. Тинка ловко завернула на голове башлык.

Зелёные глаза воеводы полыхнули, угол рта поехал. Хищник, почувствовав неладное, больно впился когтями в кожаную перчатку.

– Ну-ну, всё хорошо, князь легонько постукал по колпачку и снял его.

Раздался звук рога, и Василе со словами «Давай, братец, не подведи» вскинул руку. Сокол взмыл, а господарь, положив арбалет на бугор перед собой, прицелился и выстрелил. Стрела по древко вошла в ель, повыше всадников.

Дерево вздрогнуло и обрушило на них поток снега. Кобыла, тонко заржав, поднялась на дыбки, но не успела сбросить наездницу – осман перехватил удила.

Сверху, смеясь и предлагая выдвигаться, им махал князь. Те вяло помахали в ответ…

За воротами крепости, на забрызганном кровью снегу, воин поблагодарил свою птицу зайцем с перебитыми задними лапами. Задумавшись, наблюдал, как сокол неспешно, полураспустив крылья и посматривая по сторонам, подпрыгнул несколько раз, после вцепился в свою жертву когтями и клювом стал рвать тёплую плоть.

Паше и сестре, не осмелившимся пройти в помещение раньше хозяина, пришлось наблюдать расправу.

Наконец визирю позволили удалиться в свои покои, где он смог продышать дикий, наполненный противоречивыми чувствами день. Чтобы отвлечься и освободиться от лихорадки, написал письмо Мехмеду. Большая часть послания напоминала урок школяра по поиску превосходных определений для адресата. В скромные строки, слегка обозначившие детали своего положения, ловко (как ему хотелось думать) завернул основную мысль:

«… Местный воевода встретил меня с почтением и всяческим вниманием, как подобает принимать посла наследника Пророка.

Я буду изучать язык, законы, обычаи, нравы и местное виноградарство. Сестра князя, весьма образованная особа, проведёт эту школу.

Падишах, не перестаю восхищаться твоей прозорливостью и масштабом преобразований по воле Аллаха. Мудрое решение не порабощать народы, а развивать их ремёсла лишь подчёркивает императорское видение и величие, и твоё влияние среди местных дикарей поистине огромно…

Светлейший, ты построил нерушимую державу, а мы, твои слуги, преклоняем колени и счастливы внести свою маленькую лепту в великое дело Дома Османов...».

Через полчаса после полуночи на площадку угловой башни шлёпнулся окровавленный голубь. Рядом сидел и ждал хозяина сокол. Воевода перерезал шнурок, забрал письмо, а мёртвую птицу носком сапога столкнул со стены.

Василе читал письмо, комментируя:

«А ты не прост, братец. Хитёр и дальновиден. Свой интерес, роб, обосновал захватническим императивом узурпатора… М-да, я с кучкой дикарей выгляжу ничтожным вассалом… И косвенное упоминание сестры… Ну что же. Мои догадки подтвердились. Пёс лижет хозяйский сапог, чтобы тот отпустил к суке»...

Неотмоленный гнев кормил внутреннего волка Господаря. Теперь его враги пусть не ждут пощады. Сначала потоками чёрной янычарской крови утолит он голод мести за глумление, а после наступит черёд вероломного северного соседа. «Заодно посмотрим, кто сильнее».

Незадолго до рассвета новый голубь из поклажи Мусы унёс письмо его покровителю...

«Это ничтожество пытается дразнить льва». Губы султана искривила презрительная усмешка.

Покорив Византию, Порта нацелилась на Восточную Европу. Её мощь росла за счёт непрерывной экспансии, колесо махины крутилось вовсю. А тут какой-то валашский пентюх взялся путать ей карты… «Ничто и никто нас не остановит» – так думал добежавший внутри колеса до ворот валашской столицы Завоеватель...

Летней ночью турецкий лагерь, окружённый повозками, встревожил вой волков. Переодетые в шкуры воины с горящей паклей на конских хвостах подожгли обозы. Следом переполоха добавила гвардия, переодетая в янычар. Отовсюду били барабаны, звенели литавры и подавались турецкие боевые сигналы. Османское войско, превосходившее обороняющуюся сторону по численности в десять раз, начинённое смертельно заразными бродягами, дезориентированное, размётанное и растоптанное своими же, бежало. Вид леса из насаженных на кол тысяч пехотинцев на пути отступления поверг в окончательный ужас армию Фатиха...

И пусть эта битва не помешала османскому колесу в конце концов докатиться до Венгрии, и, поработив её, стать царём горы... тем не менее, после столкновений с Басарабом изумлённый султан признает: «Невозможно лишить страны человека, который совершает такие великие дела, у которого такое дьявольское понимание того, как управлять».

Пока валашский воевода прикрывал европейские тылы от мусульман, правители княжеств и королевств играли в крестовые походы. Сталкивались лбами, пытаясь отобрать друг у друга добытый кусок. Папа Римский был кукловодом.

Когда хищного и злобного Ворона забрала чума, на престол взошёл его сын Матьяш. Этот Ворон был хитрым трусом и вором. Четыре тысячи гульденов от Ватикана на организацию нового похода он прикарманил. Понадобился козёл отпущения. Зависть и страх потери трона привели мошенника к южному православному соседу – занозе в католической пятке. Король провёл беспрецедентную по коварству клеветническую кампанию. Саксонские печатники выпускали листки с леденящими душу описаниями и иллюстрациями казней и пыток валашского людоеда и кровопийцы. Он сжигал, колесовал, сдирал кожу с живых, варил в кипятке, рубил в куски матерей и младенцев, сажал на кол тысячами и пировал кровью среди мучеников. Таким чудовищем и закрепился в тысячелетней исторической памяти великий воин и защитник своего народа.

А чтобы правда не выплыла наружу, Ворон решил князя удалить со всех радаров, пленив. Но прежде того произошло событие, сыгравшее ему на руку.

Последним, и самым тяжёлым потрясением для воспалённого ума князя стала измена любимой Тинки.

Василе только что прогнал от столицы самую сильную армию. Он ликовал и спешил поделиться радостной вестью с сестрой. Запретив прислуге предупреждать о своём прибытии, стремительно вбежал в комнату для занятий и расшибся о пару влюблённых, замерших в поцелуе. В порыве безумия приказал посадить их на цепь в подвале крепости, в раздельных клетках. При том они видели друг друга и могли разговаривать. Пленных кормила и чистила за ними служанка Лала. Всё держалось в тайне под страхом смерти.

И как же неисповедимо совершаются дела всевышнего, если благодаря такому ужасному деянию потомки узнали правду о человеке, носящем имя Василе Первый Басараб.

Через несколько месяцев, когда слухи о чудовище достигли пределов королевства и ушей папы, князя вызвали на совет к королю Венгрии. Ослушаться означало разорвать только-только налаженную дружбу с Вороном. Король благосклонно принял донесение воеводы о потерях в османской армии. Одновременно Василе ломал голову, как утаить от султана свой визит к северному соседу.

Мог ли он знать, что падишах уже принял решение относительно мухи, попавшей в его глаз: «Раз в открытом бою этого человека не победить, остаётся только уничтожить руками самих же неверных». По поводу своего визиря он тоже не волновался. Пусть пока занимается. Скоро валашская крепость Басарб падёт...

Карпаты утонули в снегу. Белые шапки вершин сверкали солнечной позолотой, выбивая слезу, заставляли кланяться. В туманных распадках залегли голубые тени. Изредка на пути раздавался звук трембиты, направляющий всадников.

Небольшой отряд, десять проверенных бойцов во главе с князем, уже три дня был в пути. Тайными горными тропами они пробирались в сторону Буды. Кони, увязая по стремена, выбиваясь из сил, храпели, с лоснящихся крупов поднимался пар. Их несколько раз меняли. Каурого Василе загнал. Бока коня вздувались и опадали, когда, судорожно лягая воздух, он силился подняться. Зло смахнув непрошеную слезу, воевода кивнул ближнему из сопровождения и отвернулся. Коротко свистнула сабля, и тишина оглушила.

Князь потемнел лицом. Гнев и горечь затмили разум. Душа, припорошённая седым пеплом, как выгоревший дотла очаг, опустела. Красочные картины расправы над голубками сменяли одна другую. Скоро он заставит Тинку пожалеть о том, что родилась… Теперь на земле его держала злоба и родина.

«Пошли! Пошли бойче!» – крест-накрест воевода стегнул кобылу и рванул вперёд.

На границе города их встретили воины короля. Передний спешился, снял шапку и поклонился. Двое всадников заняли место с боков, а двое других позади, оттеснив конных Басараба. «Похоже на конвой» – мелькнуло в голове. Василе насторожился и собрался.

Наконец закончился изнурительный путь, им ощерился Вышеградской крепостью засыпанный снегом город. Радушный приём короля, сытный стол, внимание к охране слегка развеяли подозрения. В конце обеда в зал вошли стражники, связали гостя и сопротивляющегося уволокли в подвал. Ворон в это время, повернувшись спиной к происходившему, смотрел на огонь в камине. Его безукоризненный план сработал. Теперь, убрав из поля зрения несносного выскочку, он сможет отчитаться за гульдены перед папой, и, вероятно, уже в ближайшее время расширить южные границы империи до самого Дуная. Осталась самая малость: нагнуть валашца.

Когда, закрыв глаза, Ворон с лицемерным смирением целовал тяжёлый королевский крест, беснующийся мальчишка в его душе, сгибаясь, помирал от смеха...

С этого момента несколько последующих лет никто старше охраны и палачей ни словом не обмолвился с пленником. Максимальная изоляция и пытки должны были сломить упрямца: вынудить признать предательство и обратиться в католичество. Время показало, что коса тогда угодила на камень.

Воеводу выпустили из каземата, но оставили в заложниках. Пытки очистили голову и душу Василе, опомнясь, он претерпел более страшные мучения. «Тинка, скорее всего уже мертва. Кто может выжить в каменном подвале? И это его вина». Ему удалось подкупить стражу, и на волю улетел приказ освободить и отпустить пленников.

Но те выжили, благодаря служанке и чувствам. Преданная Лала принесла медвежьи шкуры, кормила горячей похлёбкой и прибирала в клетках. Невольники продолжали учить наречия и познавать многотрудный язык любви.

В холодном подвале они бы не дождались приказа. Ранней весной Лала подговорила двух гвардейцев вывести узников по подземному переходу в болгарскую скальную церковь.

Тинка, через год окрепнув, понесла, однако в родах скончалась. Безутешный Муса похоронил любовь в Карпатских предгорьях, у Русы. Поставил каменный крест и посадил виноградную мускатную лозу. Позже там был разбит виноградник. В народе этот сорт зовут «басарабка».

С ним остался златокудрый Теодор, названный в честь дяди Мусы. Сын сначала воспитывался и обучался у монахов, а после стал помогать отцу. Сметливый султан дал визирю разрешение на развитие виноградарства и торговли в Болгарии местными и сладкими сортами, вывезенными из империи: «Для моей крепости все средства хороши. Пусть вассалы трудятся и приносят больше акче* в казну».

Тем временем подходил к концу статус-кво между Европой и Портой. На валашском троне ещё сидел турецкий ставленник, вассалы платили джизью, давали мальчиков в янычары и гарем султана. Ворон перестал беспокоиться о насиженном месте. Его мысли, наполненные вздором и суетой, лениво плескались в голове: «Обвинительная кампания прошла на ура… папа Пий, с чего бы? внезапно умер… сиятельный пленник, всё ещё востребованный на политической арене, не признался в измене и не обратился, значит, нет больше причин кормить лишние рты (к тому времени князь обзавёлся семьёй) кроме одной: на всякий случай». Ворон ни за какие коврижки не отпустил бы опасного соперника и смутьяна и мог годами оставаться неподвижным в ожидании удобного момента или пинка извне. И дождался.

Новый Папа Сикст принадлежал ордену францисканцев, сформировавшему его личностные предпочтения, характер внутренней и внешней политики. Он был лозой, которая намного крепче стали. Тринадцать лет интригуя, участвуя в локальных конфликтах с недовольными, укреплял папство как светскую монархию во главе с кардиналами крупнейших итальянских княжеств. Все посадники, так или иначе, являлись членами его семьи либо близкими друзьями.

В большой и дружной семье любовь к мальчикам и содомитам не порицалась, а оплачивалась бенефициями и епископскими кафедрами и была вишенкой на торте сплетен в кулуарах. За их стенами адепты создавали образ папы-просветителя и поклонника искусств. Одна булла против выходящих за рамки человечности методов испанской инквизиции чего стоила? – компенсировала папе невинные слабости. Нельзя не назвать чудом то, что он сумел увлечь приближённых и верующих глобальной идеей собрать крестовый поход для обращения османов в христиан.

Сикста крайне заинтересовал валашский князь. Саксонский памфлет он сразу отбросил со словами: «Это было выгодно королю Венгрии, разбазарившему деньги предыдущего понтифика».

Изучив второй документ, заключил: «Вот этому и своим глазам я верю. Столь юный муж дважды побил превосходящую в разы организованную османскую армию. Я вас спрашиваю: как такое возможно? За мизерный срок превратил захудалый удел в крепкую область. Как? Да, устрашением, жестокостью, ущемлением прав бояр и купцов, укреплением церкви, раздачей земель нужным людям… Ничего из ряда вон, чего бы мы не знали. Кроме одной малости. У него есть военная тайна. Этот человек – выдающийся организатор и победитель. Если вспомнить его личную историю… впрочем, её величество Чума восстановила справедливость… Для нас важно то, что он может удерживать южные рубежи Европы от натиска оттоманов».

Помолчал и, передохнув, закончил свою речь: «Нас не устроили мутные объяснения причин неизвестно куда уплывших гульденов и насильственного удержания прославленного воина при венгерском дворе. Повелеваю отправить к Матьяшу фискала*. Василе Первый возглавит мой поход, поэтому его отпустить из Вышеградской крепости в Басарб».

Утомившиеся кардиналы дружно закивали и задвигались.

Василе не был дома больше десяти лет. Его встретили гвардейцы и усохшая молчаливая служанка.

– Лала!

– Да, господарь!

– Они живы?

Схватил тщедушное тело за плечи и впился взглядом в посеревшее от страха лицо. Не дождавшись ответа, оттолкнул. Женщина упала, сжавшись на полу в комок.

– Веди! – крикнул стражнику.

С каждой ступенькой таяла надежда. Лязгнул и с глухим стуком упал засов, в скважине заскрежетал ключ. Тяжёлая квадратная дверь, подняв столб пыли распахнулась, выпустив наружу запах тлена.

Князь прислонился к косяку, поджидая, когда глаза привыкнут к сумраку.

– Посвети-ка мне, – не оглядываясь шагнул в помещение.

Закрытые клетки, два истлевших тела, от колец на стенах тянутся, извиваясь среди лохмотьев, звенья цепей. Взгляд Василе медленно поднимался, он читал. Стены были исписаны словами любви, нежности, заботы и милосердия. В клетке Мусы письмена на валашском, в Её – на турецком. По мере увеличения их количества размеры букв уменьшались и на уровне, куда человек смог дотянуться, стремились к некой точке на условном горизонте.

«Сколько нужно времени, чтобы это написать?». Руки сжали кулаки так, что побелели костяшки.

– Замуровать, чтобы и следа не осталось!

На ступенях он согнулся, воздух стал тяжёлым – не продохнуть. Слуга, подхватив хозяина, выволок наверх и посадил на скамью. Постепенно сознание и способность мыслить стали возвращаться. Прозвучал новый приказ:

– Прежде внимательно всё там осмотри. Перепиши что на стенах. И должен быть лаз. Найди сегодня!

Воевода отказал в аудиенции посланнику из Бессарабии: «Дипломатия подождёт». Взял троих лазутчиков и, переодевшись в турецкую форму, добрался до скальной церкви. Почти рядом с князем прошёл племянник. Его тайну монахи сохранили, рассказали, что Тинка прожила недолго, где-то сильно застудившись, подорвала здоровье. Сначала горный воздух и мирный труд укрепили её, но в родах они с младенцем скончались. Показали могилу среди виноградника и крест с высеченными буквами ЭБП.

Брат оплакал сестру и забрал прах.

Несколько дней сидел в засаде с арбалетом, поджидая вора, укравшего самое дорогое. Душа вновь наполнилась горечью и ненавистью.

Басурманин пришёл на третий день. Встал на колени перед крестом, снял тюрбан. На лоб и плечи упали медовые кудри. Рука Василе дрогнула, стрела ушла выше. «Что, чёрт побери, это значит?!». Он не стал перезаряжать оружие. Мужчина в долине встал, повернулся лицом в сторону стрелка, и несколько томительных минут они провели без движения. Воевода первый медленно поднялся, пятясь, скрылся в зарослях, там отвязал жеребца и пешком они спустились в распадок. Тогда только воин вскочил на коня и, пришпорив, поскакал к Дунаю. Муса из-под руки смотрел, как в небе тает облачко пыли. «Спасибо, Господи!» – он троекратно перекрестил живот...

– Здесь похороните и меня. Поклянись, – по возвращении князь обратился к священнику церкви на острове.

– Да, господарь, твоя воля будет исполнена в точности, – батюшка благословил благодетеля.

Не сломленный врагами воевода быстро освободил область от оккупантов и занял трон. Простые люди радовались, а купцы и бояре надули губы и отпустили князю жить всего-то два месяца. Через двенадцать лет после резни под Тырговиште султану передали голову достойнейшего из врагов, набитую хлопком. Хитрый Фатих поставил на междоусобицу и выиграл. Валашские бояре предпочли вековое поругание от османов, нежели независимость. Нежели единство нации, ради которого необходимо поступаться своей необузданностью, скудоумием и пороками. Они скормили оккупантам единственного человека, способного защитить честь отечества. Рачительного хозяина и вождя, защитившего свою веру, свой край и всю Европу от порабощения Портой.

***

– Ханна Вангелова, гражданская жена довольно известного в мире винодела, в который раз с интересом слушала начало лекции об истории Болгарского вина для туристов перед дегустацией.

«Давным-давно, когда наш мир раздирали междоусобные войны, на одном дипломатическом приёме встретились визир Мус и болгарская принцесса Катя. Молодые люди беззаветно и опрометчиво полюбили друг друга. Оба погибли в лихолетье, но их сына спасли монахи скальной церкви. Мальчик вырос прекрасным и мудрым. Однажды по утренней заре вышел на самую высокую гору и бросился в голубой Дунай. Омылся в волне и взлетел к небесам соколом. С тех пор сеет на болгарскую землю виноградные зёрна. С правого крыла сладкие, а с левого кислые»...

После шли характеристики сортов винограда, виды и категории вин. В конце, перед опробыванием, гид привлекал внимание гостей к гордости местного виноделия – белому мускату, собравшему наибольшее количество медалей. Повеселевшие туристы, обсуждая наивное предание, подтягивались к столам.

Сколько раз она слушала притчу, но впервые задумалась о том, что в основе каждой легенды находятся реальные события. События в этой каким-то образом связаны с её историей. Сомнений нет. Мысленно вернулась к своему труду, но к ней подошёл охранник и протянул сотовый.

– Ханна, приезжай! Маринова распашка на склоне, в направлении Русы. Возле виноградников я тебя встречу и провожу до места. Звонивший, геотехник Штефан замолчал, послышался приглушённый голос мужа: «… сам привезу», ещё тише, в сторону, какие-то пояснения и снова громкий голос техника:

– Слышала? Ну тогда ладно, до свидания!..

Ханна едва дождалась окончания ужина. Обогнув обильно накрытый, явно не для двоих, стол, наклонилась к Марину и легонько коснулась губами лысеющей макушки. Его рука дрогнула и вилка звякнула о тарелку.

– Что-то мне нездоровится, пойду к себе, – проворковала небрежно. – Ты же не будешь скучать, милый?

И, коснувшись плеча служанки, попросила:

– Заварика-ка, Лина, мне чайку травяного, пожалуйста.

Вверх по лестнице порхнули шёлковые полы платья, туфли на стройных ногах выбили короткую, сухую дробь о ступени. Марин посмаковал запечатлённый образ тонких лодыжек и, улыбнувшись, запил сладкой мальвазией. Его не обеспокоило «недомогание» любимой женщины, поскольку была ясна причина. Однако дурное настроение партнёрши в последнее время не только лишало плотских утех, но и мешало концентрироваться на делах. А в его масштабных планах – расширение площадей для сладких греческих сортов. Многолетний опыт в виноградарстве, победы на престижных выставках – всё подталкивало развивать экспорт. С несколькими сильными странами уже заключены перспективные партнёрские соглашения. Разработан склон горы вблизи Плевена и Русы. Не хотелось бы отвлекаться... Ладно, терпением он, слава богу, не обделён и знает, чем вернуть расположение Ханны.

Хозяин поблагодарил за ужин и попросил кофе в библиотеку.

Молодая женщина за письменным столом, отгоняя навалившуюся хандру, тряхнула кудрями, отливающими янтарём. Механически вывела на бумаге свои инициалы. Выпила чай, полистала записи, задержала взгляд на последней: неоконченное письмо:

«Господарь Василе! Великий воин! Мой frate*!

Вот я и решилась написать тебе.

Между нами более пяти веков, и ты не прочтёшь это послание, но я верю: главная часть тебя его постигнет. Хочу, чтобы это было не оповещение, а наша с тобой беседа по-родственному. Уверена, ты бы этого тоже хотел.

Дорогой брат, во-первых, я счастлива тем, что цель твоей жизни достигнута. Это самое главное. Существует государство – независимая Румыния, объединившая Валахию, Трансильванию и часть бывшей Бессарабии. Штандарт свободы румынский народ пронёс сквозь века, войны, компромиссы и водрузил в твоём Бухаресте, нынешней столице. Как бы то ни было, считаю, – это в твою честь.

... И сейчас мы бы обнялись. Да?

Во-вторых, думаю, ты бы выслушал, что же меня печалит. Верно?

Частью ты можешь догадаться. Это цена, какой достигается подобный суверенитет. А частью то, что тебе не ведомо и о чём хочу тебе поведать. К сожалению, люди не изменились, и по-прежнему мы живём в тревожном мире. По-прежнему основное население слепо подчиняется горстке правителей. Когда вожди снимают доспехи цивилизованности – главная карта в нынешней политической игре – они всё те же, знакомые тебе дикари, угнетающие и убивающие за деньги и власть. Разве что оружие твоего времени претерпело колоссальные изменения. К сожалению, в значительной степени благодаря таким, как ты, выдающимся умам. Мировой разум не вышел за рамки противостояния, а усовершенствовал методы борьбы: создал целую науку об информационно-психологической войне, новые виды смертоносного оружия и лицемерно назвал это тактикой сдерживания эскалации. Поэтому мир нестабилен и находится в состоянии угрозы агрессии.

По зрелом размышлении, я понимаю, что подобное признание тебя вряд ли бы удивило, ты был фаталистом, да и вряд ли заглядывал настолько далеко… Но, frate, значительное число просвещённых современников вместе со мной отнюдь не фаталисты, и мы можем объяснить причину такого мироустройства простым фактом: физическая конечность жизни человека угнетает его разум первобытным страхом, перерастающим в агрессию. По этой же причине современная наука не достигла уровня, открывающего иные возможности интеллекта (а они, без сомнения, существуют), и мы не совершили качественный скачок в своём развитии… Так что пятьсот лет между нами – отнюдь не пропасть...

И, как ни странно, в этом есть и очень хорошее. В моих венах течёт толика твоей крови, и я люблю тебя безусловно, как любят родного. Давай погреемся у семейного очага.

Я узнала, что твой прах хранят монахи, твои грехи отмолены и ты признан святым. Твои заслуги перед родиной отмечены народным почитанием. Василе, мы помним, благодарим, любим и принимаем тебя таким, каким ты был при жизни. Рыцарем без страха и упрёка!

Скажу немного о себе. Меня зовут Ханна. Воспитывалась у дальних родственников, поскольку мои родители погибли. Нет, не в битве. Разбился их самолёт (такая железная птица для перевозки на далёкие расстояния людей и предметов по воздуху).

Около десяти лет назад я получила от старичков в наследство фамильный дом, в котором нашла конверт с монетой, ключом и запиской: «Ханна, Василе Первый Басараб твой предок. Не дай тьме погасить факел истины». Заинтригованная, с энтузиазмом занялась расследованием. Монету отдала на анализ и забыла о случае. Через полгода мне позвонили из научного заведения и сообщили, что деньги отпечатаны в замке Басарб.

И тогда я потеряла голову. Начался изнурительный марафон по поиску дарителя, изучения личной генеалогии, составления родового древа, погружения в исторические документы, сотканные личными мотивами авторов. Огромным препятствием на пути к истине стала кампания уничтожения твоего имени королём Венгрии и устойчивый миф о Василе-оборотне, созданный современными адептами князя тьмы...

Я пробиралась дремучим лесом многовековых противоречивых сведений, рождённых причудами памяти либо злым умыслом. Порой бросала, казалось, безнадёжную затею. Потому что мало в истории личностей, чей образ, подобно тебе, исказили до неузнаваемости. А мне хотелось правды, даже горькой. Я открыла много страниц, осталась одна...

Совсем скоро у твоей могилы я произнесу что-то навроде: «Господарь Василе и дорогой брат, как твой потомок я горжусь, что ношу гены воина-победителя и патриота, просветителя и прогрессивного деятеля, а как человек науки, психолог и простой смертный глубоко сожалею, что все произошедшие с тобой личные трагические события ты не смог принять как есть. Отпустив порождённую ненавистью и отчаяньем гордыню прочь, ты был способен создать великую нацию (ибо такими были твои устремления и в таком направлении ты действовал), а в конце упокоиться с миром.

Но случилось по-иному. Из оружия ты инстинктивно выбрал самое ненадёжное – месть и тактику устрашения. Поэтому твои блестящие молниеносные победы малыми силами над превосходящим по численности противником, твои невиданные до той поры действия в стане врага поставили тебя в критическое положение – один против всех.

Такой человек, будь он простым гражданином или вождём, обречён. Так и случилось слишком рано с тобой. В наше время сорок пять – это почти молодость.

По геополитическим причинам ты оказался не только между жерновами Европы и Порты в переломный момент перекраивания карты мира, но, что важнее, обрёк себя на вековое проклятие, став заложником личного неутолённого гнева, следовательно игрушкой в руках интервентов и многочисленных внутренних врагов – всех преступивших божьи заповеди, сделавших тебя историческим козлом отпущения.

Я же преклоню колени, возложу цветы и признаюсь тебе в неугасимой любви за то, что передал двадцати двум поколениям потомков свою веру, несгибаемую волю, мужество и новаторскую жилку...

Осталось разгадать последнюю тайну, связанную с тобой, твоей сестрой и моим появлением на свет в конце концов. Есть свидетельство тюремного охранника Вышеградской крепости, что в Басарбе ты держал в плену пашу султана и сводную сестру. Правда, при штурме крепости ни пленного, ни княжны не обнаружили. Ещё турецкие историки, превознося заслуги Мехмеда Второго в развитии народов, упоминают визиря Мусу, который до своей смерти занимался в Болгарии виноградарством и торговлей... Думаю, концы этих верёвочек связаны. Но как?..»

Она задумалась: «Нет, ничего нового не идёт на ум... эта десятилетняя одержимость уже утомила до тошноты».

Ханна прилегла и забылась в беспокойном сновидении. Замелькали тяжёлые звенья, и в дорожную пыль, рядом с лужей рвоты, в которой остывало и отдавало концы отчаянье, с грохотом и лязгом упала скреплявшая ворота цепь. Широкие створки из жердин свободно разъехались и упёрлись в землю под собственной тяжестью.

Впереди, насколько хватало взора, простиралась засаженная виноградником, разбитая на ровные квадраты равнина. Прямая дорога, разделявшая посадки, сужаясь в перспективе, ставила недостижимую точку на лимонно-сиреневой полосе восхода. Выше поднимался купол ещё тёмного предрассветного неба. Каждый шаг по тракту волшебным образом открывал истинную изнанку предметов и судеб. «Тайны беспомощны перед действием, ad actum*!» – прозвучал мужской голос...

Странный сон нарушил шум за дверью. Женщина приподнялась, прислушиваясь. Кто это сказал? Раздались и смолкли шаги, слышно было тяжёлое дыхание. Ещё не вполне очнувшись, Ханна едва не вскрикнула, но не успела. В дверь коротко стукнули. Не дождавшись ответа, Марин, а это мог быть только он, отошёл. Под дверь скользнул бумажный лист. «Золотко, я тебе кое-что приготовил. Подъём в пять. Никаких отговорок. Целую нежно».

Вот за такое несовременное рыцарство она полюбила мужчину старше себя на четверть века. С облегчением откинулась на подушки и прикрыла глаза. Мелькнули кадры их встречи.

Выпускница Софийского университета приготовила доклад для Музея вина. Совсем ещё девчонка, в очках с простыми стёклами, затянутая в строгий тёмный костюм, надеялась выглядеть солиднее. Но вольные медовые кудри и шпильки приковали взгляд и сердце известного виноградаря. Через четыре года красивых и упорных ухаживаний он добился совместного проживания, не более. Замуж Ханна не собиралась, как и заводить детей. Это обескураживало остепенившегося, настроенного на семейные ценности бизнесмена, не без основания уверенного в своей мужской силе и неотразимости. Он не привык отказываться от любви...

Сон (прозвучавшая фраза не отпускала) и явь успокоили Ханну. Кажется, только уснула, а в дверь опять скреблись. Теперь Лина:

– Госпожа, госпожа, пора вставать. Я войду?

– Входи.

Хозяйка, пытаясь сложить в отчётливую картину обрывки ускользающего сна, прошла в ванную комнату. Через двадцать минут, позавтракав, она стояла на крыльце загородного дома в ожидании Марина и смотрела, как у машины, наводя последний блеск, хлопочет водитель.

– Дорогая, тебе полезно рано вставать, – заспанный муж поспешил приложиться к щеке. – Давай превратим это в традицию? – он хрипло засмеялся.

– Любопытство кошку сгубило, тебе ли не знать? – Ханна поддержала игривую ноту. «Хорошее начало дня. Всё лучше, чем кукситься». – Спасибо Пламейнов, – она широко улыбнулась.

– Да-да! – обрадовался тот и поспешил распахнуть дверцу перед своей дамой.

Прежде чем сесть женщина подняла голову вверх и улыбнулась: «Чую, недостающие зёрна принёс сокол».

Примерно через час остановились у ворот обширного, на несколько гектаров плодородных земель, виноградника. Их ждал знакомый инженер-геотехник, махнув рукой, пригласил в миниатюрную машинку на толстых колёсах. «Землю нельзя утрамбовывать».

Они ехали к точке на горизонте, в которую сворачивался рулон дороги между посадками. Справа отдыхала Старая Планина. В одном из рядов Штефан свернул к горе. По мере приближения Ханна поняла, что здесь ведутся работы по расширению площадей, теперь виноградники поднялись на пологий склон метров на сто.

Она похвалила прозорливого Марина, похлопав по рукаву:

– Хорошо придумал. Здесь поздний и сладкий мускат получит максимум солнца до октября. – Рассказывай, что там у вас случилось?

– Нашли вход в лаз, когда проводили взрывные работы. Там сейчас собрались важные люди, они расскажут больше, – Марин улыбнулся.

Издалека была видна тёмная дыра на склоне, у входа расположилась группа людей. Незнакомец в мятом светлом костюме, как оказалось, доктор-археолог из столичного университета и духовник Михаил из Басарабского монастыря. Рядом на камнях сидели рабочие.

Обломок скалы и земля наполовину засыпали вход, но внутрь посветили и стали видны опорные балки в квадратном проёме ниже среднего человеческого роста. Там вполне можно было пройти, пригнувшись. У женщины захватило дух. «Значит он существует». На берегу Дуная ход был засыпан обвалом. Но теперь это не имело значения. Если сохранилось что-то важное, то искать следовало в Басарбе, родовом замке Василе.

Старец-игумен пригласил Ханну в монастырь и показал часть креста, на котором можно было разобрать буквы ЭБП и плохо сохранившийся рукописный свиток в футляре из тёмной кожи.

– Госпожа, – монах сделал паузу, – матушка, мы храним свидетельство, что за этим крестом и могилой под ним, по просьбе обращённого мусульманского визиря из рода византийских Палеологов, ухаживала братия. Буквы означают Экатерина Басараб Палеолог. Возможно также, у нас есть недостоверные сведения, что сын христианки и мусульманина воспитывался здесь. Мы решили тебя посвятить, когда увидели рукотворный лаз, и узнали от господина Пламейнова о твоих изысканиях.

– Спасибо, батюшка. Ноги едва держали Ханну. Она поклонилась и поцеловала руку священника.

– Благословляю на честный труд, голубушка, – и мягко добавил: – Приходите в нашу церковь венчаться, негоже в грехе-то жить.

Вскоре Румынские власти дали добро на раскопки. И пришёл день, когда Ханна оказалась у испещрённых письменами стен, заточивших тела, но не дух влюблённых Тинки и Мусы. У самого пола буквы были большими. Молодые верили, что скоро их освободят. С течением времени и остывающей надеждой они стали экономить поверхность и стремились одним словом или короткой фразой выразить глубину мысли. Около года, проведённого в темнице, понадобилось этим двум, чтобы освободиться от всего несущественного, научиться радоваться простому, но главному: жизнь в любви и прощении.

На уровне человеческого роста слова были едва различимы. Как уходящая в точку на горизонте дорога среди виноградников. В точку кипения невероятной любви, спасшей эту пару, чтобы прорасти на воле виноградной лозой, развернувшей плодоносные поля, наполняющие новые поколения сладкой пьянящей любовью.

«Сон в руку. У пути и судьбы нет конца», – подумала тогда Ханна.

Специалисты расшифровали записи. На стене Мусы, в основном разговорные фразы, слова признания и благодарности. На её – слова прощания с Василе: «Любимый брат, я прощаю тебя и прошу твоего прощения в залог долгого и честного пути».

Над лазом нашли короткую надпись: «Муса – грек, видел, как без тюрбана крестился у могилы Её. Отпустил с миром. Теперь прощён я и спокоен».

***

«... Господарь Василе Первый радел за идентичность и независимость Валахии, Трансильвании и Бессарабии, стремясь сохранить остров православия между исламской Турцией и католической Венгрией. Бедное население и монашество превозносили заслуги князя-защитника и вождя, железным кулаком создавшего крепкое, богатое княжество за несколько лет. Боярство и купцы, лишённые реальной власти и привилегий, негодовали.

Можно сказать, валашское общество отразило раскол личности своего воеводы и не было готово к централизации, потому что сам Василе, в силу особенностей характера, не развил в себе имперских качеств, несмотря на гениальную прозорливость. Зажатый в жернова личной трагедии, Порты и Венгрии, он лишь отбивал натиск то тех, то других внутренних и внешних врагов.

И в ответ массовое бесноватое подсознание не замедлило сорваться с цепи, чтобы создать монстра в лице этого мужа. Он прослыл врагом католической церкви и пособником дьявола и османов. Те, в свою очередь, прозвали его «казыклы»*, заодно освободив себя от авторства казни.

Воеводу Валахии обвинили в сатанизме, садизме и кровожадности. «Он, он, он! Это всё он!!! Он! наслаждаясь муками людей, макал в их кровь хлеб и ел», – захлёбывались истеричным визгом современники и подхватили потомки.

Резонанс такой силы может дать только нездоровое общество с укоренившемся поверьем: посеявший ветер пожнёт бурю. Василе досталась ужасная слава, так как в своё время он был политическим буревестником. Его имперские амбиции и деятельность разбились о подводные камни средневековой европейской раздробленности. Он был уничтожен физически и некритичным мышлением толпы посмертно превращён в чудовище, а когда история повернула вспять, и мы вернулись в средневековье, вооружённые атомом, технологиями и параноидальной гордыней, патриота превратили в телекомикс и посмешище.

Мой предок был обречён погибнуть рано. Но не память о нём. Пожалуй, мы не знаем ни одной исторической личности, восстающей из пепла почивших столетий, подобно фениксу вновь и вновь для того, чтобы научились люди наконец отделять зёрна от плевел, бесстрашно смотрели правде в глаза и с честью несли свой долг».

Ханна допечатала строчку и вышла на крыльцо на зов.

Где-то в горах, собирая гостей на осеннюю свадьбу, играла трембита. Октябрьское заходящее солнце мягко освещало золотую волну виноградников. Ближайшие лозы сквозь скрученные в стружку багровые листья посматривали жёлто-зелёными, розовыми и лиловыми ягодами...

– Василе, не беги так быстро, мне не догнать.

Марин, оступаясь на комьях земли, делал вид, что гонится за малышом. Курчавый мальчик, оглядываясь, смеясь и визжа, убегал от него, крепко зажав в руке янтарную гроздь.

Женщина, улыбаясь, из-под ладони смотрела на точку, в которою превращалась перспектива просеки на краю земли:

«Благословенны идущие за горизонт».

Примечания.

Ad acta! – к делу! (лат.)

Frate – брат (рум.)

Акче – мелкая серебряная монета (тюрк.)

Беслы – османская лёгкая кавалерия

Джиза – дань (тюрк.)

Планина – горы

Сора – сестрёнка (рум.)

Стихи румынского поэта Эминеску М.

Фатих – завоеватель (тюрк.)

Фискал – контролирующий финансы (лат.)

Чауши – адъютант (тюрк.)

Янычары – османская пехота

Дай спокойствие... Дай мужество

«Неразлучная парочка» – так их называли учителя. Девчонки жили в пригороде крупного железнодорожного узла.

Шача (Алка Шатохина) и Натаха учились в школе имени героя партизанского движения, в атмосфере острого патриотизма. Ни одного воскресенья не провели врозь. Если не внеклассная работа: подшефные ветераны, концерты к Дню Конституции, сменные снегурочки перед новогодними праздниками... – то летняя безудержная активность: спортивные соревнования, гонки на великах до поры, когда хоть глаз коли, освоение с риском для жизни новых высот на территории завода «Стройматериалы», купание до посинения...

Сцепку усиливало неблагополучие в семьях. Отец-предатель из Наташкиной семьи сбежал к молоденькой. Девчонка ненавидела всех мужиков от мала до велика. Шачу воспитывала мать-одиночка, пахавшая по двенадцать часов поварихой в депо. Так что, только чудо могло бы разорвать этих «сиамцев».

Чудом стал одноклассник Виталик. В девятом Шача и Журавлёв начали «ходить», так тогда называли взрослые отношения. Когда Алка витала в облаках, Натаха, закусив губу, гасила злость на ледяных треках. Грамоты и первая медаль приглушили обиду.

Дальше – проще. Алла – в железнодорожный техникум, Наташа – в медучилище, камень преткновения – в армию.

Возвращение парня в их жизни ознаменовали два события. Накануне очередного Нового года он объявил Натахе, что женится на Алке.

По старой привычке отправились на пруд кататься на коньках. Виталик приносил с собой прокатные, и в этот раз встал на колени перед Шачей, чтобы помочь. У нескладной пухлой подружки, с носом-кнопкой и серой соломой волос на голове («Что он в ней нашёл?»), счастьем сияли зелёные глаза.

Наташа быстро переобулась и чиркнула сталью по неровному льду. Один круг. Другой. В поле зрения мельтешил весёлый хоровод детей и взрослых. Дыхание не восстановилось, и девушка скользнула в сторону порушенного ограждения. Там вода застыла острыми ледяными наростами... На краю сознания услышала: «Мамочка!» и почувствовала мокрые солёные губы на своих.

Полгода провела в больнице. Сначала врачи боролись за её жизнь, после – безуспешно реанимировали хождение.

Натаху навещали бывшие одноклассники, классная, мама, изредка отец со своей новой. Все кроме Алки. И каждый день – Журавлёв. Перед выпиской вынул из коробочки тонкое колечко, а спустя неделю, в местном Загсе тётка с высоким начёсом объявила молодого человека и девушку в коляске мужем и женой.

«Чудо ты», – иронизировала по этому поводу Наташа.

«Чудом жива осталась», – подумал башмачник, успевший в станционном душе вынуть из петли беременную Аллу.

***

«Это диво в наше время – такая дружная семья. Жена – инвалид. Муж за ней, как за малым дитём ухаживает», – спустя тридцать лет судачили соседи.

Наталья в мешковатом халате подслеповато прищурилась, глядя на провязанный рядок. В углу небольшой комнаты перемигивалась с шарами искусственная ёлка. Хозяйка подмигнула ей и перевела взгляд на мужа. Тот, лёжа на диване, вялой рукой перебирал каналы с выключенным звуком. Между ними круглый стол с остатками еды на сервизе и праздничной скатерти.

Женщина, вздохнув, попросила:

– Журавлик, расскажи о своей маме.

Этот вопрос стал ритуальным и завершал их новогоднюю ночь.

– А?.. Что?.. Осовевший взгляд приобретал изумлённое выражение. – Да-да. Мамочка... Молодая... Красивая... Ну... э… ты и сама знаешь.

– Журавлик, говорят она утонула на нашем пруду. Мы там в детстве головастиков ловили.

– Эт-то неправда! Трясущиеся щёки затягивал пепельный румянец.

– Всё хорошо, Журавлик. Успокойся. Тебе вредно волноваться. Да и поздно уже – пора отдыхать, – не дождавшись чуда, смущённая, умолкла.

– Да-да. Всё хорошо… хорошо, – с натугой откликнулся супруг.

Покрасневшие веки затрепетали не в силах бороться со сном.

Наталья подождала несколько минут, встала, щёлкнула выключателем и остановилась, замешкавшись в светлом проёме комнатной двери.

Ей в спину смотрел Виталий.

«Спасибо тебе, господи, что мамочка выздоровела!». Он грузно повернулся на бок и крепко уснул.

***

Дай мужества

В дальнем конце узкого коридора Наталья отперла дверь и вошла в комнату с тренажёрами.

Встала перед зеркалом. Стальные мускулы с возрастом теряли объём и больше напоминали корабельные канаты. Но хозяйка осталась довольна:

«Не чудо ли – так сохраниться? Не то что Шача. Говорят, у неё от того башмачника трое плюс сын Журавлика, и от каждого по внуку. Свиноматка…», – она рассмеялась, защищаясь от горькой правды.

В душе Натальи юношеская категоричность, обида и гнев потеряли острые шипы – вроде примирились с обстоятельствами. Осталась ироничность и удивление: «Как всё-таки судьба раскладывает карты? Нипочём не догадаешься».

Женщина повернулась и посмотрела на себя сбоку. «Сегодня прокачаю ягодичные и портняжные...».

Отработав положенные полчаса, ополоснулась под душем и улеглась в той же комнате на матрасе, снятом с кровати. Прохладные простыни и нежданные гости-воспоминания взбудоражили её. Спать расхотелось. Виталик продрыхнет до полудня, можно расслабиться.

Ей очень хотелось побороться с судьбой. Загадать желание: сыграть жизнь заново. И чтобы сбылось:

Измена отца не сделала бы её жестокой. Она погоревала бы из-за разлуки с любимой подругой, но пошла своим путём. Благо, он у неё был. Выбирай на вкус: хоть спорт, хоть материнство, хоть карьера. С её-то данными. О-го-го! Везде бы преуспела…

Но чудес не бывает. Поэтому она продолжит ухаживать за больным мужем, и никто не узнает, что в его мире он живёт с любимой мамой. Поэтому при нём она оставалась в коляске и перестала мечтать о детях. Поэтому разработала методику, встала на ноги и получила патент. «А на что бы они, два инвалида, жили?»

Поэтому Натаха радовалась, что Алка не догадывается как счастлива за них обеих…

Иногда, вот сейчас, ей нестерпимо, до судорог, захотелось увидеть подругу. Обняться, поржать, пойти, куда глаза глядят по высокой, мокрой от росы траве. Босиком как в детстве.

«Господи, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить».

Деда

– Олег, посмотри, посмотри! – жена настойчиво хлопала по плечу.

– Да, малыш. Где?

Я чуть притормозил и проследил за розовым гелевым ноготком, направленным на зелёный газон обочины.

За стильной, под старину, изгородью из деревянных брусьев и досок паслись пятнистые олени, лошадь и овцы с ягнятами.

– Они что, живые?! Нереальная красота! – смеясь, не унималась Ксенечка.

– Надеюсь, за кулисами у них так же патриархально уютно, – скептик во мне сопротивлялся.

Улыбнулся на всякий случай и аккуратно вырулил на скоростную полосу...

Набегавшись по магазинам, в которых моя женщина искала и нашла много качественного хлопка, мы отдыхали и ужинали в зажатом тучными купеческими домами кабачке.

На маленькой круглой площади напротив удачно разместились кусты с крупными лиловыми соцветиями. Тесно окружили удобные скамейки и бронзового мальчика, наливающего воду в кувшин девочке с завёрнутым за пояс передником.

Пожилые фрау и герры, прикрыв глаза, слушали, как вода, журча, переливается через край сосуда и плещет на дно фонтана.

В наш игрушечный колодец скоро заглянула луна, кажется, не увидела ничего необычного и укрылась с головой воздушной периной.

Мы отправились отдыхать. Завтра сходим в ганзейскую церковь, обманувшую чёрта, и отправимся в окрестности Гессена. Там находится замок Эльц. Целенький с начала XII века благодаря одному наследнику – семье графов Эльцских,

В детстве я увлекался историей. Вначале средневековьем, в частности – свободным торговым союзом Ганзой и особенно его борьбой с пиратством. И, как любой пацан, был наповал сражён темой рыцарства.

Помню, как делал тренировочный костюм самурая. Варил клей, запаривал ивовые прутья для шлема, вытачивал деревянные плашки для нагрудника и бёдер: шлифовал, обрабатывал морилкой, покрывал лаком… В нашем роду все рукастые… Как надевал доспех на широкие шаровары, уходил за дом к озеру и стрелял из двухметрового лука в воображаемых врагов... «Золотое время!»

Побродим, сфоткаемся. Хорошо бы с хозяином. Он, говорят, живёт во Франкфурте. Может, повезёт? «Ну ты, Егорыч размечтался». Я засмеялся и посмотрел на свою спящую красавицу.

А после двинемся в Нидерланды. Там есть музей алмазов. Милая мне плешь проела.

«Ну, Олежка! Отпуск. Оля у твоих. Что тебе стоит? Мы же давно планировали»…

И так я уже устал от этой бесконечной фигни: (дом-работа, работа, работа -дом), что мы в одночасье сорвались. На пароме перевезли тачку и теперь разминали европейские баны.

Отель не разочаровал. Распахнул дверь в германскую основательность и встал у входа в позе "руки за спиной, ноги на ширине плеч".

Мы выпили вина, вяло поболтали. Ксеня ушла в душ. Оттуда раздались "ахи" и "охи", и вскоре моя девочка дрыхла без задних ног под невесомым одеялом из гусиного пуха.

Я провалился в волшебное кресло перед электрокамином, безрезультатно щёлкая каналами. Бросил эту затею и едва выбрался на балкон. Эта штуковина, как немецкая сказка-страшилка, засосала меня в своё мягкое нутро.

Широкие перила надёжного балкона и свежий воздух вернули в настоящее. Внизу музыкальными фрагментами, обрывками разговора, взрывами смеха и шумом протекторов невнятно бормотала ночная жизнь.

"Где сейчас те олени, лошадь, овечки с ягнятами?" – ленивая мысль мелькнула и на последнем выдохе сверкнула молнией.

Сон как рукой сняло.

"Это ж не больше ста километров от Эльца!"

Меня захлестнуло воспоминание.

Был одним летом случай. Тогда родители каждый год отправляли нас с севера к дедам, на каникулы в Белгородскую область.

Так вот, мы с младшим братом и соседом-одногодкой, умаявшись лупить в лапту, накупавшись в водохранилище, залегли на лугу.

Круто! Свобода до позднего вечера. Только наспех поесть и огород полить.

А в остальное время устраивали бои в настоящих окопах и разрушенных блиндажах, гоняли ужей, купались до посинения, ходили с дедом Павленкой на ночную рыбалку... э-эх! детский неповторимый рай – вот что это было.

Ну, вот. Лежим мы, травинки грызём, в небо пялимся. Ищем в нём облачных рыб, клоунов, разных зверюшек. Тычем пальцем и подпихиваем приятеля локтем, чтобы посмотрел… И тут рядом заблеяла овца. Смотрим – возле её ног путается ягнёнок. Маленький, может, титьку ищет.

Мы с дурика решили поиграть с малышом. Барашек такой хорошенький, на пуделя похожий.

И давай гоняться за ним – ловить. Овца – за нами. Что тут началось! Крики, хохот… Ягнёнок ловкий, изворотливый, никак не даётся...

И вдруг я споткнулся. Оказалось, о ногу деда Максима. Двумя жёсткими пальцами он ухватил меня за ухо и поднял.

Не боль, а печаль в его глазах напугала меня.

Увидев мои слёзы, дед выпустил ухо, крякнул и, резко повернувшись, пошёл к дому. Этой своей походкой: прихрамывая с ноги на ногу, словно пританцовывая. Остановился, оглянувшись посмотрел на нас и, махнув рукой, приплясывающим медведем скрылся вниз по тропке.

А вечером заглянул в нашу комнату и шёпотом, чтобы не разбудить малого Ваньку, позвал на рыбалку.

Мы взяли попить, пару пирогов, удочки, червей и поехали к базе отдыха.

"Тройка" Максима Петровича – отдельная тема. Её вспоминать смешно. У меня в ногах стоял большой аккумулятор, рядом, если днём ехали, через дыру в днище, можно было смотреть на дорогу, а ноги упирались в раму под бардачком.

«Раритет» – говорил подвыпивший дед. Он обычно мало говорил, больше кряхтел да междометиями обходился.

Вот и в тот раз он выпил. Для храбрости, верно.

"Олежка, я, брат, в селе Яхновцы Волочисского района родился и вырос. Меж двух сестёр…

Когда пришли германцы, мне было семнадцать. Нас разделили и угнали в разные места остербайтерами. Я да ещё один из соседнего села попали на крепкое хозяйство фермера в Саарбрюккские земли. Это, почитай, на границе с Францией. Работа знакомая, только много. Ну, ничего, мы привыкшие. К тому же нас не били, кормили два раза в день.

Спали в хлеву, но над скотиной, на сеновале и с одеялами.

Тут мой товарищ давай меня подбивать побежать.

Франция-то рядом. Ещё свободная. А мы молодые, крепкие... "Дурные", – вздохнул седой, как лунь, старик.

Ну, и побёгли мы. По лесу-бездорожью. Куда глаза глядят. Нас тогда быстро нашли. И отправили в трудовой лагерь Нойнкирхен. «Та, какой-такой лагерь-шмагель? – концлагерь». Тут-то я и понял, что хуже может быть, а лучше – вряд ли.

«Вот локоть близко, а не укусишь, да?» – не ожидая ответа, он продолжил.

Поболе двух лет я начинял жадную глотку доменной печи.

Про еду забудь, знай в топку уголь подбрасывай. Я и раньше был сухой. Правда, жилистый. А тут отощал до невозможности. Больных, ослабленных и мёртвых сжигали с углём.

В бараке с нами беседовали которые коммунисты. Двое мужичков. Один уже в возрасте, а другой примерно мне ровесник. Эти двое среди нашего голодного люда готовили побег во французское Сопротивление.

Да. Убежать мы сумели. Разделились по двое и теперь уже знали, в какую сторону.

«Та куды там?», – дед махнул рукой.

Побегом это не назовёшь. Без еды ослабли мы. Воды-то в луже можно полакать, а без еды...

До рассвета вышли на какую-то ферму. Услышали блеянье. Я половчее был, залез, выволок ягнёнка. Никто не вышел на шум. Может, дом поодаль стоял от овчарни...

Мы, Олежка, того ягнёнка сырым съели. Помню, мясо было нежное, но пресное. Соли не хватало.

А после уснули, и нас фермер с женой своей повязали. Бюргер слышал всё, только ждал удобного момента.

Поймали всех. Оказалось, нас сдал провокатор. Тот парнишка-организатор. Он и товарища своего сдал.

И повели нас на расстрел. Поставили к стене и держали на мушке несколько часов. Которые падали, их поднимали, били соседей палками, чтобы придерживали.

Когда мне стало всё равно, прозвучал залп. Чуть повыше наших голов.

«Вот что тогда со мной приключилось? По сю пору не могу решить задачку», – дед заплакал.

Городок Нойнкирхен, где завод, самолёты союзников разбомбили. Это уже война заканчивалась. А нас возили разбирать завалы. Как ведут колонну, местные шкеты плюют в нас, камнями кидают, кричат: «Русише швайне»…

Так вот, сел я на кусок стены, ноги-то дрожат, и разгребаю перед собой мусор: кирпичи, щепки. И тут передо мной лицо серое, в пыли. Глаза слезятся – старик. Я поднял обломок и ударил по лицу этому…

Дед долго молчал. Помню, мне стало жалко его. Но я не мог помочь.

Помолчав, он тихо закончил свой рассказ.

С развалин я бежал третий раз с соседом по нарам…

Нас нашли и освободили американцы. Смеялись: "Побьеда, раша гуд!" – похлопывая по плечу. Многих до пересыльного лагеря несли на носилках. Идти мы уже не могли…

Дед вздохнул:

– Мы, сынок, рабами рождаемся. От слова «работа». И если кто понял, что работником –создателем, тут и счастье ему. А другим – поправшим завет – тем душевная мука вечная.

***

На балкон вышла заспанная Ксеня.

– Ты чего? Вроде устали? Пойдём скорее.

– Да, милая, иду.

Я прижался к разморённому телу. Жена коротко взвизгнула, но разрешила обнять. Взяла мои холодные руки в свои и теплом подула на них.

– Ты помнишь деда Максима? – спросил я.

– Плохо помню. Добрый был.

– Правильный был деда

Осенняя свадьба

На рыжем костре октября согревалось утро. В бывшей конюшне, которую вместе со строителями и рабочим персоналом мы за неделю превратили в полевой госпиталь, проводилась срочная операция. Да все они были, по сути, срочными. Наспех залатанных бойцов вертолётом отправляли в райцентр. Оттуда уже при необходимости – в область.

Дезинфекция так и не справилась с запахом сена и лошадей в бывших стойлах. Пахло летом и думалось о жизни. Скоро отпуск. Дома ждут родные.

– Корнцанг! – рука хирурга Юрия Васильевича повернулась ко мне в приглашающем жесте.

– Красивая, – невольно отметила я и протянула инструмент.

У реки громыхнуло. Противник прицельно выбивал инфраструктуру прибрежного района. Почти сразу над головой взбесилась тысяча чертей, подхватила меня и бросила в пустоту.

– Вот оно какое – Белое Безмолвие, – мелькнуло в… где? Где это я? – Но почему… значит ли..?!

Раздались шлепки по мокрому и мимо прошагали две белые кроссовки с синими запятыми на задниках. Они что-то весело обсуждали.

– Куда вы? – я постаралась крикнуть как можно громче. И засмеялась. Да так, что не могла остановиться даже когда проходившие стали отвечать.

– Куда-куда, – тонко пропищала левая.

– Куда-куда, – басом вторила правая.

– На твою свадьбу, тормоз. Поспеши, а нето пропустишь своё главное событие.

– Да, как же я одна без вас дорогу найду? – задыхаясь от смеха, просипела я.

– Включи крылья, – пискнуло в отдалении.

– Включи крылья, – пробасило эхо.

– Бред, – подумала я. – Или не бред?

– Допустим, включила. И что?

– Исключительно красивая свадьба в октябре, – ко мне повернули раструбы старинные громкоговорители. – Нельзя исключать, но мы исключим.

Их голоса и тон менялись, это выглядело уморительно.

Потянуло запахом ила, речной ночной сыростью, и кто-то справа, прочитав мои мысли, поддержал меня:

– Самая весёлая моя свадьба.

– И моя, – я легкомысленно рассмеялась.

– Ах-ха! – голос приободрился.

И тут же, уже слева, раздалось глумливое «Э, нет!», когда я повернула голову, чтобы разглядеть собеседника.

– Бред, – подумала я. – Я сплю, и мне снится дичайший кошмар. Как бы ухватиться взглядом за что-то статичное.

Но против воли мне пришлось признать, что я на самой что ни на есть настоящей свадьбе. Вот похожие на облака вороха ватных шариков, палая листва украсила брызгами рыжей, алой и бордовой крови. В центре накрыли длинный металлический стол. Над ним носились огромные стрекозы с женскими формами, бросали вниз розы и вращали софиты.

Соблазнительно аппетитные на вид деликатесы невидимые гости пинцетами доставали из колб и банок. Повсюду раздавались причмокивания, томные ахи и вздохи.

Кричали «горько» и выстреливали шампанским. Громкоговорители транслировали забойную румбу… А главное – был заявленный жених.

– А-ха-ха! Это не бред, лапочка. Это наша с тобой свадьба, – смурной мужик в заляпанной грязью х/б куртке, не разжимая серых губ, с нездоровым любопытством смотрел на меня.

– Ну, это уже слишком! – я оторопела от разбалансировки собственного восприятия.

Едва сдерживая рвотный рефлекс, отвернулась, неожиданно вспомнила о крыльях и испугалась, что теперь сосед тоже знает о них.

За спиной эхом множился ответ:

– Слишком знаю, лишком аю, ом… юуу…

Не раздумывая, я перехватила первый появившийся зажим и жалобный голос заныл:

– Не лишайте беднягу последнего удовольствия.

– Где выход?! – потребовала я.

– Нигде.

Я растерялась на секунду, а после переспросила:

– А где это «нигде»?

– Там, – искривлённый металлический конец указал на мужика.

Запретив себе думать, рванула в противоположную сторону. Белая деревянная дверь пахла масляной краской и хлоркой. Что-то знакомое. Ещё одно маленькое усилие – металлическая ручка опустилась, щёлкнул замок…

– Ты ещё можешь. Но тебе ничто не поможет. Ты сейчас со мной в нигде, тебя почти нет, – раздалось за спиной.

Мужик с серьёзным лицом пьяницы убеждал меня в своём очевидном. А затем сделал широкий, насквозь гнилой жест, и распахнул передо мной дверь в пустой проём.

– Видишь, там – «никогда». Я же тебе говорил, – он замер в нетерпеливом ожидании.

Я содрогнулась от перспективы зависнуть навсегда с эти ничтожеством.

– Но, если у меня осталось «могу», я это сделаю, – кто-то во мне оскалился и тут же скривился.

Мне уже не было смешно. Теперь, где-то внутри пустоты, я почувствовала… Не может быть! Мне больно!

Образ жениха истончился. Покрылся рябью… Колыхнулся. Раз… Другой.

А я шагнула.

В тот же момент металлический скрежет и шум лопастей вертолёта пронзил мозг острой болью.

– Юрий Васильевич! Юра! Она пришла в сознание, – кто-то пытался перекричать шум двигателя.

– Полина Андреевна, дорогая, как же вы нас заставили поволноваться. Но вы молодцом – справились, – дежурный хирург глубоко вздохнул и продолжил:

– Было попадание. Двое наших погибли. Несколько ребят с лёгкими травмами. Вам множественные осколочные ранения повредили ноги… Ну-ну. Не плачьте. Всё же вы живы. Сейчас летим в областной центр… И поверьте – теперь всё будет хорошо!

Доктор держал мои руки своими, по-прежнему красивыми и уверенными, перебинтованными руками, смаргивая непрошенную слезу. А я, осторожно, чтобы не нарушить драгоценный момент близости, скользнула взглядом по байковому одеялу со штампами, которым была укрыта.

В том месте, где должны были выступать мои ступни, ноги выглядели спелёнатыми куклами. Над ними проявилась рожа моего недавнего «жениха». Подобно пластилиновому мульту она быстро деформировалась: растягиваясь до невероятных размеров, обнажила в ухмылке два ряда острых зубов, облизнулась и исчезла.