Неделя

Глава 1

Шторм пришел без всякого предупреждения. Утром небо было чистым, вода лежала ровная, как в пруду, и парень, глядя на горизонт, сказал, что к вечеру они уже будут на острове. Связь пропала еще накануне, когда берег превратился в серую полосу за кормой, и с тех пор телефон был просто вещью: он лежал в пакете на дне лодки, теперь уже в воде, и экран время от времени сам загорался, показывал «Нет сети» и снова гас.

Мотор заглох на первой большой волне, кашлянул пару раз и замолчал, сколько парень ни дергал шнур. Остров был где-то впереди. От их города до него было пятьдесят километров, и больше половины пути они уже прошли. В ясный день его можно было разглядеть с пирса тонкой темной полоской на краю моря, а сейчас за стеной дождя нельзя было разглядеть даже нос собственной лодки.

Волна поднимала их высоко, на секунду задерживала наверху, как будто давала осмотреться, и потом бросала вниз, в провал между водяными горами. Каждый раз, когда лодка падала, через борт заходила вода, холодная и тяжелая. Сначала она плескалась на дне, потом поднялась до щиколоток, потом до колен.

Девушка черпала ведерком, парень черпал пластиковой банкой из-под наживки. Зачерпнуть, развернуться, вылить за борт и сразу наклониться снова. Они давно перестали разговаривать, потому что в этом шуме слова все равно не долетали, и давно перестали думать, потому что думать было не о чем. Ладони они стерли о края ведра и банки в кровь, пальцы свело так, что они уже не разгибались, промокшая насквозь одежда висела на плечах и тянула вниз. Работали только руки, и работали они сами, без всякого участия головы.

И над всем этим гремел гром. Он не раскатывался по небу, как бывает летом над городом, а бил короткими тяжелыми ударами, почти каждую секунду, и казалось, что бьет он не где-то в тучах, а прямо в доски под ногами, в зубы, в грудную клетку. После каждого удара сердце сбивалось с ритма и с трудом находило его снова.

В какой-то момент парень разогнулся, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на девушку. И она в ту же самую секунду подняла голову и посмотрела на него.

Совсем рядом ударила молния. Но настоящая вспышка случилась не в небе, а у каждого из них в голове, и на одно долгое мгновение они оказались очень далеко от этой лодки.

Он увидел кухню в квартире на пятом этаже: вытертый линолеум, голую лампочку под потолком, отца за столом. Вечерами, когда отец садился так, вся семья уже знала, что сейчас будет, и все ждали молча: мать, пятеро старших братьев и он, шестой, самый младший. Отец бил мать, потом принимался за братьев, по очереди, начиная со старшего, как будто у него был какой-то свой порядок. До младшего очередь доходила не всегда, и это было едва ли не хуже всего, потому что приходилось сидеть и ждать, дойдет или нет.

Самих ударов он почти не помнил. Он помнил звуки. Помнил, как мать сначала долго молчит, сжимая губы, а потом все-таки не выдерживает. Помнил, как падает табуретка. Помнил, как брат, который был старше его всего на год, лежит рядом с ним под кроватью и дышит часто и мелко, стараясь дышать неслышно. Эти звуки остались с ним надолго. Он засыпал с ними и просыпался с ними, даже когда той квартиры давно уже не было в его жизни.

Когда ему исполнилось четырнадцать, его забрали из семьи, и больше он никого из своих не видел. Ни мать, ни отца, ни братьев. Он стал сиротой, хотя все они были живы и жили где-то в том же городе.

Потом он вспомнил школу и последнюю парту у окна. Он учился быть незаметным с тем же упорством, с каким другие дети учатся читать, но у него ничего не получалось: его все равно находили, в раздевалке, в туалете, на лестнице после уроков, и каждый раз это кончалось одинаково плохо.

А потом его заметили по-другому. Старшие парни с района позвали его к себе, и он пошел с ними, потому что до этого его никто никуда не звал. Он был им благодарен так, как бывает благодарна только бездомная собака, которой первый раз в жизни бросили кусок хлеба. Он вспомнил вечер за гаражами возле школы и чью-то протянутую ладонь, на которой лежала таблетка. Первая бесплатно, сказали ему. Первая всегда бесплатно. И он взял.

Вспомнил он и первую девушку. Она гладила его по голове, когда думала, что он уже уснул, а он не спал, лежал с закрытыми глазами и боялся пошевелиться, потому что никто и никогда раньше так к нему не прикасался. Утром он ушел, пока она еще спала, а потом удалил ее номер из телефона. Он сделал это не потому, что она была ему не нужна, а потому, что очень испугался того, насколько она ему нужна.

А девушка в эту же секунду видела совсем другое.

Она видела своего отца, большого, спокойного, неторопливого человека, который умел починить в доме все что угодно и за всю жизнь ни разу не повысил на нее голос. И видела мать, которая кричала за них обоих: на отца, на нее, на посуду, на соседей за стеной. Однажды вечером мать молча собрала сумку, хлопнула дверью и ушла, и в квартире сразу стало так тихо, что стало слышно, как гудит холодильник.

В тот вечер она сидела у себя в комнате и довязывала носки, которые начала еще на уроке труда и давно забросила. Она вязала со злостью, глотая слезы, путая петли, и закончила за один вечер. Один носок получился длиннее другого почти на ладонь. Она принесла их на кухню, где отец сидел за столом и смотрел в стену, протянула ему и сказала: «Это тебе подарок». Отец посмотрел сначала на носки, потом на нее, потом молча снял тапки и натянул оба носка прямо поверх своих, а потом встал и пошел ставить чайник, так и шагая по кухне в разных носках, длинном и коротком.

И она засмеялась. Там, в тонущей лодке, стоя по колено в ледяной воде под этим непрерывным громом, она вдруг засмеялась в голос, а парень смотрел на нее и не мог понять, что с ней происходит.

Потом она вспомнила подругу из восьмого класса, которую таскала за волосы по раздевалке, потому что решила, будто та украла у нее наушники. Подруга кричала и плакала, а она никак не могла остановиться. Вечером наушники нашлись в ее собственном рюкзаке, но извиниться она так и не смогла, ни на следующий день, ни потом, и до сих пор не знала, что с этим делать.

Вспомнила подвал дома культуры, где репетировала школьная группа, и как ей в первый раз дали микрофон. Она спела «The House of the Rising Sun», песню The Animals, которую с детства слышала дома, потому что ее любил отец. На первой строчке голос у нее дрожал, на второй дрожать перестал, а к третьей ей стало совершенно все равно, кто на нее смотрит. Тогда она впервые в жизни почувствовала, что ее слышно, по-настоящему слышно.

А потом отец начал пить. Сначала только по пятницам, потом и в другие дни, а потом каждый вечер. Он не кричал и не поднимал руку, он просто уходил куда-то глубоко внутрь себя, и она стучалась к нему, а там никто не открывал.

Однажды ночью, когда он снова напился, она взяла куртку и ушла из дома на вокзал. До утра она просидела на железной скамейке в зале ожидания. Она замерзла, но не плакала. Она ждала и хотела только одного: чтобы отец понял, что может ее потерять, так же, как потерял маму, насовсем.

Утром он пришел на вокзал, трезвый и серый, сел рядом с ней на скамейку и долго ничего не говорил. Потом сказал: «Поехали домой». И они поехали домой.

Новая волна ударила в борт, и все это исчезло.

Лодка снова была полна. Вода уже не плескалась на дне, а стояла в ней тяжело и ровно, и борта едва поднимались над морем. Они снова начали черпать, быстрее, чем раньше, как будто могли этим что-то изменить. Руки уже не поднимались выше борта, и половина воды выливалась обратно, им же на колени. Девушка уронила ведро, потом нашла его в воде, подняла и тут же уронила снова. Парень на каждом движении рычал сквозь стиснутые зубы, потому что иначе у него уже не получалось поднять руку.

Очередная молния осветила лицо девушки, и он увидел его совсем близко: белое, с посиневшими губами, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу и щекам. Она не плакала. Она продолжала черпать.

И тогда он остановился.

Он бросил свою банку, потом взял у девушки ведро. Она не хотела его отдавать и держала из последних сил, и ему пришлось разжимать ее пальцы по одному. Потом он выбросил ведро за борт. Это было то самое ведро, в котором еще вчера лежала рыба, целое ведро рыбы, которую они вдвоем вытащили сеткой в первый же вечер плавания. Он тогда стоял над этим ведром и смеялся как мальчишка, и ничем в своей жизни он так не гордился, как этой рыбой.

Ведро тут же исчезло в темноте.

Он схватил девушку, прижал к себе и поцеловал.

Это было совсем не похоже на поцелуи, которые показывают в кино. Губы у нее были ледяные и соленые от морской воды, и у него, наверное, тоже. Лодку качнуло, они ударились зубами так, что он почувствовал вкус крови, но ни один из них не отстранился. Она вцепилась обеими руками в его куртку, так сильно, что затрещали швы. Он держал ладонью ее затылок, мокрый и холодный, и чувствовал, как часто и неровно бьется у нее пульс. Они дышали одним воздухом, рвано, по очереди, как будто отдавали друг другу последнее, что у них оставалось. Глаза они не закрывали. Они смотрели друг на друга так, словно старались запомнить, как будто туда, куда им сейчас предстояло уйти, можно было что-то взять с собой.

Им было очень страшно. Так страшно, что их даже перестало трясти, потому что этот страх был уже глубже всякой дрожи. Во всем мире остались только ее губы, вода и гром.

Он отстранился и посмотрел ей в глаза, и в эту секунду перед ним вспыхнуло еще одно воспоминание.

Ночной клуб, куда он пришел первый раз в жизни. Он пришел туда с бритоголовыми парнями из своего района, в тяжелых ботинках. Они встали у барной стойки, громко смеялись, толкались и цеплялись ко всем, кто проходил мимо.

А она сидела одна, в углу, у самой стены. Перед ней стоял стакан колы, к которому она так и не притронулась. Она смотрела на танцпол так, как смотрят на море с берега, когда хочется войти в воду, но страшно.

Он долго не знал, что ему делать. Он ни разу в жизни не подходил к девушке первым: к нему либо подходили, либо нет. Но в тот вечер он отошел от своих и направился к ней через весь зал. Кто-то за спиной свистнул ему вслед, но он не обернулся.

Он сел рядом и сказал какую-то глупость, а она ответила ему еще большей глупостью, и они оба рассмеялись. Потом они говорили, и говорили до самого закрытия клуба, а потом еще стояли на улице у остановки, пока не пришел первый утренний автобус. К своим он после этого не вернулся, ни в ту ночь, ни потом.

И только сейчас, в лодке, он понял, что все это было всего неделю назад.

А потом он вспомнил пирс. Это было три дня назад. Был вечер, с моря дул ветер, и они сидели на самом краю, свесив ноги, и смотрели на ту темную полоску на горизонте.

– Пятьдесят километров, – сказала она.

– На моторке часа три, – ответил он.

– А если туда уплыть и там остаться?

Он повернулся к ней и понял, что она не шутит.

Она говорила, что всю жизнь ей было тесно. Что ей хочется хоть раз в жизни сделать что-то такое, после чего она уже ничего не будет бояться. Доплыть до острова и пожить там, сколько получится, в палатке, у костра, питаясь рыбой, которую поймают сами. Без связи, без людей, только вдвоем.

И пока она говорила, он понял, что хочет того же самого. Он понял, что всю его жизнь до этой недели за него решали другие. А это решение будет первым, которое он примет сам.

– Доплывем, – сказал он.

– Доплывем, – повторила она и тем же голосом, как будто продолжая ту же мысль, добавила: – И давай поженимся.

Он засмеялся, но потом увидел, что она опять не шутит, и перестал смеяться.

– Давай, – сказал он.

Они целовались на краю пирса, внизу о сваи билась вода, и им казалось, что весь мир сейчас помещается между ними и той полоской на горизонте. На следующий день они отдали все деньги, какие у них были, соседу по гаражу за аренду его старой лодки с мотором, погрузили в нее сетку, палатку и канистры с водой. Перед тем как отчалить, она достала телефон и начала писать отцу. Написала, но отправлять не стала. Сказала, что отправит, когда они доплывут, пусть узнает все сразу.

Теперь он смотрел на нее, и вода стекала у него по лицу. Он заговорил тихо, но она расслышала каждое слово даже сквозь гром:

– Может быть, на этом наша история и закончится? Иногда одна прожитая неделя бывает ценнее всего, что было до нее.

Она долго смотрела на него, а потом сказала:

– Нет.

Она сказала только одно это слово и крепко схватила его за руку.

И в этот момент пришла волна.

Он увидел ее за секунду до удара: черную стену воды, выше, чем дом, в котором он вырос. Переполненная лодка уже не могла на нее подняться. Она медленно, словно нехотя, легла на бок и перевернулась.

Вода ударила в грудь с такой силой, что из легких разом вышел весь воздух. Вокруг стало темно, и он перестал понимать, где верх, а где низ. В голове стоял гул.

Всего минуту назад он сам сказал, что готов умереть, но его тело ничего об этом не знало. Тело рвалось наверх, к воздуху. А его рука все это время держала ее руку. Он не помнил, когда успел ее схватить, но держал и не отпускал.

Они вынырнули. Он закашлялся, вода пошла у него носом. Рядом она жадно хватала ртом воздух, и ее волосы облепили ему лицо. Лодка была совсем близко, в паре метров: черное мокрое днище, торчащее из воды.

– Держись! – закричал он. – Держись за меня!

Вода была такой холодной, что через несколько минут он перестал чувствовать ноги, а потом и руки. Пальцы на ее запястье стали как чужие, он уже не понимал, держит ли ее, и на всякий случай сжимал их еще сильнее, до боли.

Они доплыли до лодки. Он вытолкнул ее наверх, на днище. Она уцепилась, подтянулась и почти легла, но следующая волна смахнула ее обратно в воду так легко, словно стряхнула пылинку с рукава. Он поймал ее и снова подсадил. Она легла, он полез следом, нащупал киль, ухватился за него, но снова пришла волна, и над головой опять сомкнулась вода.

А потом пришла волна, которую он уже не увидел.

Через четыре дня рыбаки нашли перевернутую лодку в семи километрах от острова. Под сиденьем, зацепившись за доску, болтался пакет, а в пакете лежал телефон. Его зарядили, и он включился.

На экране было неотправленное сообщение:

«Пап, я выхожу замуж. Не пей, пожалуйста».

Один из рыбаков нашел в контактах номер, подписанный «Папа», и нажал «отправить».

Говорят, в тот вечер ее отец не пил. Говорят, он не пьет до сих пор.