Небо в кучевых облаках, или мир под узорным куполом

Шестое августа

Что вам известно о человеческой выдержке? Надеюсь, не только то, что маринад здесь не причём?

***

Калуга. Жаркие дни августа.

К своим тридцати годам Степан Владимирович успел многое поведать и пережить. Было хорошее, плохое, отвратительное; конечно, то, чего «не пожелаешь врагам своим», но ни один момент, пережитый им, ни одна ситуация, через которую ему пришлось пройти, не сделали из него чёрствого или больного на голову человека. Всем на удивление: коллегам, соседям, прохожим, Степан Владимирович был дружелюбным, мягким, скромным, добрым и отзывчивым, при этом не имея семьи, любовных отношений и контактов с более старшими родственниками.

Такое отношение к окружающим Степан Владимирович приобрёл в своём детстве после одной важной в его жизни истории. Никто ему ничего подобного не навязывал: мальчик Стëпка сам для себя сделал выводы, пообещав своему отражению в зеркале больше никогда не впутываться в подобные ситуации. Естественно, сдержать обещание перед самим собой – сложно. Это перед другими легко: сказал, что испечешь булочки с корицей на собственных выходных, – так и пошел в конце последнего рабочего дня на неделе в магазин, чтобы в свой первый из двух выходных выполнить обещанное. А когда даешь слово сам себе... редко, что получается.

Так и пошла жизнь двенадцатилетнего мальчика по извилистой дорожке: часто сложнопроходимой и замудренной. И пусть он множество раз нарушал своё слово, из-за чего, как ему казалось, на него постоянно смотрело злое, презирающее отражение, но тем не менее все восемнадцать лет, прожитых после той нравоучительной ситуации, он старался придерживаться его, поэтому и стал таким человеком, каким знала его бóльшая часть левобережья Калуги.

Каждый год, с момента своего двадцатилетия, шестого августа Степан Владимирович ранним утром ездил на правый берег Калуги, выходил к Оке и рыбачил до темна, иногда даже пересиживая на берегу больше суток. Если на этот день выпадал официальный выходной, то внутри приходилось более менее спокойно, а если выпадал рабочий, то мучимый совестью Степан Владимирович брал себе отгул и со скребущими на душе кошками ехал на своё местечко с парочкой удочек.

В этот день ему не хотелось кого-либо видеть, с кем-либо общаться и пересекаться; не хотелось говорить и вспоминать что-либо; не хотелось думать, есть, спать; хотелось лишь отстраниться от всего мира, отделиться от суеты и забыться за спокойным, умиротворяющим делом. На месте Степана Владимировича каждый бы выбрал что-то свое: написать какой-нибудь рассказ, нарисовать какую-то невзрачную картинку, убрать весь дом, покопаться в машине или гараже при его наличии... И каждого бы его дело отвлекало и успокаивало, пока все остальные не понимали бы: что такого в этом "разовом хобби", что оно так помогает человеку.

Рыбалка шестого августа спасала Степана Владимировича от нервного срыва. Ежегодно, утром обозначенного числа, он просыпался, садился в свой автомобиль и трясся до первого заброса удочки. Он всё думал, размышлял, вспоминал, а как только рыбалка начиналась, напряжение как рукой снимало и становилось легко... Легко настолько, что где-то внутри на доли секунды складывалось обманчивое ощущение, что весь год до этого было невозможно тяжело. Как хорошо, что это ощущение тут же переходило в жгучее впечатление и сразу же пропадало.

Однако как бы Степан Владимирович не пытался сбежать на правый берег Оки каждое шестое августа, в этот раз, к сожалению, у него этого сделать не вышло.

***

Детство

Яркое, разноцветное, с чёрными, серыми и белыми вкраплениями пятно на корке нашей устоявшейся или устаревшей памяти – это детство, в которое часто хочется, но никогда не получается окунуться прямо с головой. А не получается потому, что какими бы детьми мы не оставались внутри, снаружи мы уже выросли и успели постареть, а это значит, что до детства нам гораздо тяжелее добраться, чем до центра Тихого океана или поверхности Луны.

Своё детство Степан Владимирович провёл в небольшом городке посёлочного типа, более семидесяти процентов которого составляли частные дома, из-за чего город по правой стороне больше напоминал деревню. На территории пятиэтажных кирпичных домов, построенных ещё во времена СССР, располагалось два магазина среднего размера, школа и бассейн, в который заставляли ходить практически всех детей с обеих сторон, ибо других секций для развития младшего поколения в городке предусмотрено не было. На территории деревни же были три ларька: два продуктовых и один с хозтоварами, детский садик и небольшая поликлиника, обслуживание и медицина в которой оставляли желать лучшего. До ближайшего города с более развитой инфраструктурой можно было добраться за полтора часа, заплатив достаточно немаленькую сумму водителю квадратного автобуса белого цвета. На том же автобусе, кстати, можно было добраться до двух соседних деревень, которые располагались в десяти и двадцати минутах езды.

Люди в городке были отнюдь не самыми ужасными, но весьма странными: многих приходилось сторониться, чтобы не получить подзатыльник или не быть оттасканным за уши; а бабушки, собирающиеся на лавочках или около подъездов, – вообще отдельная тема для долгого разговора.

Поскольку город по большей части представлял из себя деревню, то слухи и сплетни в нём расходились за считанные часы или сутки. Бывало, что натворишь чего-нибудь: подожжешь тополиный пух, залезешь в разрушенный коровник или посжигаешь старые пластиковые игрушки, а дома тебя уже будут ждать с толстым кожаным ремнём в руках. И от наказания будет не сбежать, ибо каким образом и через сколько человек прошёл слух, что ты совершил пакость, и, что самое главное, в каком он виде и содержании дошёл до ушей родителей – узнать никогда не получится.

После наказания всегда следовали санкции. Они были обусловлены неоспоримым правилом: «За то, что ты провинился, мы тебя наказали... А вот за то, что тебя поймали спаличным и матери доложили через пятые губы о твоих пакостях, – ещё нет». После этих слов Стëпку лишали сладостей на пару недель, которые и так появлялись дома редко; заставляли есть по утрам и вечерам манную кашу с хлебом, что он не любил больше всего и т. д. И несмотря на то, что жили вроде бы не в проголодь и что всего хватало для нормальной жизни, санкции чаще всего представляли из себя какие-либо изменения в рационе питания, что являлось для мальчика худшей частью любого наказания.

Практически ежедневно пребывая в состояния санкционирования, Стëпка старался побольше общаться, чтобы напроситься к кому-нибудь в гости: на чай. Но из-за доброй натуры мальчика постоянно использовали и подставляли, что в конечном счёте приводило к очередному наказанию и новым санкциям. Сколько детей было в городке и со сколькими мальчик, как ему тогда казалось, был в дружественных отношениях; сколько раз он с какими-то своими друзьями попадал в передряги, из которых нельзя было выйти сухим из воды; сколько раз он прикрывал кого-то, кому-то помогал, ради кого-то чем-то жертвовал; только где они все теперь? Настоящая дружба обошла стороной Степана Владимировича в детстве. Лишь единожды ему улыбнулась удача, но и та быстро закончилась.

Другом для Стëпы не выступал и его родной отец. Того мальчик жутко боялся, хоть и бесконечно уважал где-то внутри себя. Иногда, чтобы не оставаться с ним дома один на один Стëпа выходил на улицу в девять, в десять часов утра и гулял в самый зной и жар, прячась под старой берёзой, в полном одиночестве. И те пустынные улицы, залитые давящим жёлтым светом яркого, белого диска в синеве чистого неба, стали для него символом его паршивого детства, которое сам для себя он назвать паршивым боялся, ибо страшился, что отец услышит.

Отец

А отец своего старшего сына не любил вовсе, только не говорил об этом никому: не хотел оглазок и презрений: семья Степана Владимировича и без того постоянно была на слуху у местных: любили сплетничать в том городке страстно.

Как бы то ни было, а девать сына было некуда. Поэтому Стëпка и рос в постоянной атмосфере угнетения и наказаний. Но всё это он списывал на особую любовь со стороны отца: так говорила ему делать его мама.

Отец был для Стëпки примером, даже не смотря на всё, что между ними происходило. Пусть он и боялся его, а все-таки гордился и всем всегда рассказывал, какой папка у него: «самый лучший, смелый, грозный; в обиду маму и сыновей своих не даст». И в этом была правда маленького мальчика: как бы отец не любил своего старшего сына и как бы не срывался на нём, но в случае чего всегда был на его стороне и на стороне своей семьи: он считал, что лишь ему самому под силу портить жизнь Стëпке и не любить его, а остальные таких возможностей не заслуживают.

Однажды отцу Степана Владимировича даже посчастливилось доказать приверженность своей позиции. Тот случай произошёл зимой и навсегда вбился в память матери и Стëпы. Стёпка направлялся домой после учебного дня, когда за ним пошли двое взрослых мужчин. По наводке человека выше та парочка должна была выкрасть мальчика, чтобы выбить из его отца задолженные деньги (отец Стëпы иногда играл в карты после работы (работал он в ночные смены на складе, в соседнем городе) и часто проигрывал. Один раз он сел за стол с какой-то якобы знатной шишкой и проиграл немалую сумму). Стëпке круто повезло, что отец вышел в магазин и встретил мальчика по дороге. Направив сына домой, наказав ему «никуда не сворачивать и побыстрее шевелить ногами», мужчина вступил в контакт с бугаями, отделавшись переломом ноги по итогам неравной схватки. К слову, долг в итоге он все-таки вернул (отработал), так как в следующий раз те же люди преследовали ещё одного члена его семьи: жену.

Через два или три года Стёпка узнал, что на самом деле произошло в тот зимний день. Узнал он это от мамы, совершенно случайно: она жаловалась своей матери по телефону, как устала от жизни здесь, и невзначай ляпнула: «а помнишь?..» Бабушка-то помнит, а старший сын, от которого всё детство скрывали, какой его отец на самом деле, лишь только сейчас узнал, что и он, и мама его могли сильно пострадать из-за отцовских похождений и увлечений.

После того случайно подслушанного разговора, Стëпа стал ещё более замкнутым и научился наконец различать: где отец его не любит, а где... Любви Степан Владимирович со стороны отца более не замечал. Только пару раз было: когда отец заваливался домой пьяный до чёртиков. Но то он за любовь всё равно не считал, ведь даже в таком состоянии после любезностей мужчине удавалось всё испортить, нагрубив или сняв с себя свой кожаный ремень с огромной железной бляшкой с последующими вытекающими событиями из этого действия.

И тем не менее, сколько бы правды о своём отце не узнавал Степан Владимирович, сколько бы обмана из его детства не раскрывалось в более взрослом возрасте, он всё равно не переставал уважать и бояться своего отца, хоть и не чувствовал больше этой навязанной «особой любви».

Брат

Когда Степану Владимирочу было двенадцать, его младшему брату стукнуло всего лишь три года. В таком маленьком возрасте мальчик не особо любил своего братца и не воспринимал его за члена семьи. Возможно, что так он выражал чувства, которые скапливались в нём после наказаний и стычек с отцом, но точного ответа даже сам Степан Владимирович дать не сможет.

Брат стал частью жизни Степана Владимировича лишь в своём девятилетнем возрасте. Тогда маленький мальчик с ещё неразвитым интеллектом натворил глупостей и Стëпе пришлось его выручать. Тяжелее всего было утаить произошедшее от родителей, но у братьев это получилось: родители узнали историю о случившемся лишь к девятнадцатилетию младшего, но даже тогда отец умудрился всыпать ему по горло.

В детстве Стëпку часто заставляли гулять со своим младшим братом. Хотя в большинстве случаев ему удавалось этого избежать, тем не менее иногда выдавался день, который приходилось тратить не на собственные увлечения, а на прогулку с младшеньким. Для Стëпы это всегда было невыносимо скучно и вызывало отвращение: он не любил ходить медленно, держать кого-то за руку. Стëпе больше нравилось гулять с теми, кто мог бы с ним поговорить, а о чем говорить с этим ребёнком, который от земли два горшка? Тут об общих интересах и речи не идет.

Чаще всего гулять братьев вдвоём отправляла мама. Однако иногда это делал отец. Именно в такие дни Степану Владимировичу приходилось выполнять требования родителей, ведь перечить отцу лишний раз он не решался. Мама ещё могла простить, забыть и не рассказать своему мужу, что старший сын её не слушает и всячески уходит от того, что она говорит ему сделать. А у отца всегда один ответ на, кажется, все случаи жизни: кожаный ремень с огромной железной бляшкой.

В более взрослом возрасте братья стали общаться гораздо чаще. Но так как живут они в разных городах, то видятся мало: раз или два в год. Степана Владимировича такое более чем устраивает. Как не крути, а неприязнь с детства всё же осталась. Да и у брата жена, семья, дети... В общем всё то, чего так судорожно желал и хотел Степан Владимирович добрую часть своей жизни, но так и не сумел приобрести.

Случайная встреча

Двадцать восьмого июля две тысячи восьмого года Степан Владимирович повстречал девочку его возраста. Эта девочка навсегда врезалась в его память, застряв где-то между частями мозга, то и дело задевая их, что способствовало наплыву воспоминаний и чувств.

Двенадцатилетний мальчик знать не знал, что такое любовь, но кажется, смог испытать её. Взаимностью, к слову, ответила и незнакомка, имя-отчество которой были Екатерина Сергеевна. Какой же песней было имя девочки для Стëпы... Это невозможно представить – нужно влюбиться по-настоящему.

В тот день ребята прогуляли до ночи: исключительно вдвоём. Как оказалось, Катя приехала к бабушке на оставшуюся часть лета, и, узнав об этом, Стёпка осознано решил для себя, что хочет провести с ней всё это время. Он уже распланировал, как будет показывать ей заброшенные дома и территории, как они будут ездить в соседние деревни и дальний город, как будут воровать яблоки у «лысого сторожа» – так ребята в городе называли между собой хозяина участка, на котором росло множество яблонь самых разных сортов. И все эти планы Степа хотел осуществить один на один со своей новой знакомой: без лишних глаз, мнений и присутствий.

Родителям Степан Владимирович ничего не рассказал. Ему показалось правильным утаить такую большую новость от их внимания. Все-таки мама может рассказать своим подругам, а те уже разнесут на весь город. Стëпе не хотелось этого. Он посчитал, что людям в городе не следует знать ни о Кате, ни о их отношениях.

Однако Катя считала иначе. В первый же день знакомства со Стëпой, вернувшись к десяти часам, девочка попала на небольшой допрос, на котором спокойно и ничего не боясь рассказала всё под чистую. Конечно, её бабушка, задававшая в тот вечер вопросы, несколько раз предостерегла внучку быть аккуратнее и наказала лишний раз не водиться с этим «обалдуем», но Кате было не до еë причитаний: девочка хотела поскорее увидеться со своим новым другом и думала только об этом.

Утром следующего дня ребята встретились и отправились гулять в соседнюю деревню. Сначала Стëпка предложил Кате поехать на автобусе, но в итоге они сошлись на мнении, что нужно пойти пешком. Они пошли через лес по протоптанной тропе, рассматривая всё вокруг, как будто никогда не были в подобном месте.

Деревья окружали детей со всех сторон. Солнечные лучи, пробиваясь через зелёные кроны, доходили до земли в редких местах, из-за чего вся дорожка была покрыта одной гигантской узорчатой тенью, которая создавалась благодаря тоненьким листьям на могущественных ветвях.

Из леса веяло приятной прохладой: она обволакивала лицо и открытые части ног и рук, создавая ощущение единения с природой. Иногда по тропинке проходился небольшой ветер, который раскачивал деревья, заставляя некоторые из них, самых старых или высоких, скрипеть. Этот скрип, который сам по себе звучал, как неповторимая мелодия о чём-то таинственном, наполнял уши и струился из них маленьким водопадом. Души детей, ещё не почерневшие от пороков и злости, ликовали в этом месте. И каждый из них был рад, что именно с этим человеком он ощущает такие блаженные чувства.

Около пятидесяти минут пешком, срезая через канавы с грязью и заросшие высокой травкой участки тропинки, и ребята добрались до места назначения: довольные и радостные, как первооткрыватели или скалолазы, впервые вступившие на какой-то кусок Земли.

Поступок

Практически сразу же после того, как ребята попали в соседнюю деревню, они попали в передрягу.

Случилось всё странным образом: шли, смеялись, как вдруг из-за поворота появилась толпа мальчишек, ставших ни с того ни с сего предъявлять детям обвинения: говорили что-то про районы, территории, группировки... Толпа состояла из человек девяти-десяти и любому из неё было по одиннадцать-тринадцать лет.

— Давайте валите отсюда! — вопил своим сиплым голоском какой-то парнишка, якобы выступающий главным в толпе.

Возможно, если бы рядом не было Кати, Стëпа бы и ушёл, так как лишний раз попадать в подобное не хотелось. Но сейчас, когда за его правым плечом пряталась хрупкая девочка, от одного взгляда которой сердце начинало бешено колотиться, он не мог позволить себе струсить. Вместо этого он взял её руку, крепко сжав ладонь, и объявил:

— Расступитесь.

— Чего? — протянул мальчик, выше Стёпы на целую голову. — Ты смелый, что ли?

— Смелый. А ты?

— Подраться хочешь?

— Давай.

— Тогда драться за девчонку будем: если проиграешь, то валишь отсюда, а она моей становится...

— А меня спросить не хотите?! — вырвалось у Кати.

— А если выиграю, то сваливаете вы, и мы можем спокойно ходить по вашей территории, когда нам только вздумается.

— По рукам.

Далее шла драка, исход которой ясен с самого начала. Стëпа держался очень хорошо и даже пропустив пару ударов всё равно крепко стоял на ногах, защищаясь и нападая. По итогам этой бессмысленной схватки победителя не выявили. Наверное, они бы так и смотрели друг на друга до самой ночи, пока всех бы не погнали домой, но у Кати на этот день были другие планы, поэтому она взяла своего героя-заступника под руки и увела ближе к лесу: туда, где деревня только начиналась.

— Ты зачем драться полез? — нежно спросила девочка, прикладывая подорожник к разодранному локтю Стëпы.

— Но я не мог иначе, со мной же была ты.

— Нет, ты герой, конечно. Защитник. Но можно было на меня не играть?

— Прости...

— Мне было не особо-то и приятно... Больно?

Мальчик зашипел от прикосновений.

— Нет, ерунда! Через пару дней пройдёт.

— Пойдём домой.

— Может?..

— Нет, Стëп, домой: тебе нужно отработать раны.

В тот день и в семь последующих ребята больше не виделись: дома Стëпу сильно наказали, да так, что его пятая точка ныла три дня практически без остановки. Мальчик сильно переживал, что во время его отсутствия Катя найдет себе новых друзей и перестанет гулять с ним и даже замечать его.

По вечерам и ночам Стëпа думал о том, что сделал: его поступок был действительно весьма противоречив, но это он понял только сейчас. Тогда, в момент завязывания конфликта, такое стечение обстоятельств казалось ему единственным правильным и возможным. Остальные пути не являлись для него выходом. Но обдумав всё тысячу раз, он понял, что сильно ошибался. И после этого ему стало еще страшнее: у Кати было слишком много причин больше не общаться с ним.

С этой ситуации и началось формирование личности Степана Владимировича: его главных качеств и отличительных черт, а также отношения к окружающим его людям.

Небо в кучевых облаках

Шестого августа Стëпе удалось вырваться на улицу. Первым же делом он побежал к Кате: она успела дать ему адрес своей бабушки ещё в первый день – Стëпка запомнил его, как стихотворение.

Всю дорогу мальчик мучился: вдруг она нашла себе кого-то ещё, вдруг он ей больше не нужен. Но добежав, наконец, до назначенного места Стëпе стало легче: он увидел Катю во дворе. Девочка сидела в саду, за старым деревянным столом и читала какую-то книгу с порванной тканевой обложкой. Увидев мальчика, Катя закрыла книгу, осторожно положила её на деревянную лавочку, встала и подошла к ограде.

— Чего пришёл? — зло спросила она.

— Кать, меня наказали! Я не мог из дома выйти.

— Ой, какой маменькин сыночек! Хотел бы – пришёл бы.

— Я правду тебе говорю. У меня отец очень строгий: чуть что, бьёт ремнем с железной бляшкой. Он меня так в последний раз набил, что я сидеть нормально не мог три дня...

— Знакомо, — произнесла смягчившаяся девочка.

— Может, погуляем?

Катя ушла в сторону, ничего не ответив. Стëпа даже успел удивиться, однако его удивление быстро пропало, когда он увидел, что девочка просто пошла к калитке. Выйдя к мальчику за забор, она подошла к нему, аккуратно взяла за руку и с улыбкой произнесла:

— Куда теперь?

Счастье, которое залило мальчишеское сердце, невозможно передать. Стëпа так обрадовался, что сжал ладонь девочки слишком сильно.

— Аккуратней, дурак! — с улыбкой сказала Катя на его вполне объяснимую реакцию.

Особо долго не размышляя, дети пошли в сторону участка лысого сторожа. Стëпка ещё давно собирался сходить к нему за яблоками и сводить с собой Катю. Яблонь у сторожа было целое море. Его участок больше напоминал яблоневый сад или небольшой лесок. И что самое главное: яблоки на этом участке всегда были самимы крупными, сочными и сладкими (и их было много: целое море). Поэтому к лысому сторожу часто приходили дети, которые в наглую перелазили через забор, забирались на ветви и, скрываясь в пышных кронах деревьев, ели яблоки, тихо шутя и смеясь.

Имени сторожа никто не знал. Он был для всех старым дедом с наполовину лысой головой в не меняющейся одежде: синей рубашке в крупную клетку, чёрных штанах с заселёнными швами и серых шлëпанцах, порванных кое-где спереди, под пальцами. Когда он замечал воров в своём саду, то начинал громко браниться, хватал ружьё, специально приготовленное для таких случаев около входной двери в дом, заряжал его солью и выходил во двор. Попадал он редко, но тем не менее самых маленьких беспредельников пугал до смерти.

Ребята шли за руки и бóльшую часть своего пути молчали. Катя рассматривала всё вокруг: она почему-то очень хотела запомнить это место, как будто больше никогда его не увидит. А Стëпка смотрел в небо: оно ему сегодня понравилось.

— Смотри, какие облака, — вдруг неожиданно для самого себя произнёс мальчик.

Девочка оторвалась от своего занятия и взглянула на небо.

— Красивые... А ты знаешь, как они называются?

— Кучевые.

— А почему, знаешь?

— Потому, что похожи на горы и кучи.

— Зараза ты: ни чем тебя не удивить.

Она улыбнулась ему и продолжила рассматривать всё вокруг себя. А Стёпка не мог оторвать взгляда от высокого голубого неба, по которому не спешно, совсем незаметно плыли большие облака, кажущиеся очень пушистыми и мягкими, как наполнитель в мягких игрушках. Солнечные лучи подсвечивали их с одного из боков, делая горы синтепона горами сладкой ввты. Это небо отражало в себе весь сегодняшний день: свободный, радостный и умиротворенный.

Яблони

Вскоре ребята добрались до конечной точки своего маршрута. Участок лысого сторожа выглядел весьма старым и даже немного заброшенным, но это никого не останавливало. Не останавливала и ограда, состоящая уже не из деревянных досок, а из гнилых досочек с торчащими в некоторых местах поржавевшими гвоздями. Не останавливал и тот факт, что сторож рано или поздно выбежит из своего хлипкого дома с ружьём и начнет стрелять. Не останавливало даже то, что дом этот и участок, на котором он стоял, располагался на самом отшибе города и помочь здесь в случае чего было некому.

С самого начала Стëпа собирался подсадить свою подругу, чтобы та спокойно перелезла на другую сторону, и уже после перебраться через ограду самому. Но подходя к участку, мальчик заметил чудную деталь: калитка была не заперта. Естественно, он повёл девочку через неё, чтобы не создавать ей лишних неудобств.

Пригинаясь, дети аккуратно проскользнули на чужую территорию и побежали в угол, где росли самые высокие яблони. Стëпка предлагал Кате залезть на ветки и скрыться в листве, чтобы поесть со спокойной душой, но Катя отказалась подниматься на высоту. Она упросила Стëпу набрать яблок в футболки и уйти с участка: ей не хотелось здесь задерживаться.

Конечно, девочка не учла того факта, что на земле, между стволов деревьев, их было слишком сильно заметно. Стëпа об этом прекрасно знал, но не мог отказать своей подруге, с которой они буквально только что гуляли за ручку. Мальчик понадеялся, что всё пройдет гладко: «Соберём немного и убежим – быстро же». Однако вскоре послышалась брань...

К сожалению, выполнить задуманное и быстро удрать у ребят не получилось. Лысый сторож заметил их еще тогда, когда они бежали вдоль забора в угол его участка. Он молча пошёл за ружьём, что противоречило его появлением: вначале, как уже было сказано, всегда шла брань, но сегодня всё перевернулось с ног на голову. Чтобы дети раньше времени не догадались, что их заметили, сторож решил сдержать свои эмоции. Лишь зарядив ружьё, он громко выругался, давая детям ложную надежду: сторож только заметил их, ещё есть время убежать.

Стоило Стëпе опомниться, как дверь гнилого дома отворилась и на сером крыльце показалась фигура небольшого роста в синей рубашке и чёрных штанах, с поблескивающим ружьём в ладонях.

— Ах вы сволочи! — завопил мужик и приставил ружьё к плечу.

В последний момент Стëпа успел дëрнуть Катю за руку и свалить её на землю, за ствол яблони. Сторож выстрелил и промазал. От оглушающего звука у девочки заложило уши.

Мальчик иногда выглядывал из-за дерева, думая, как бы уйти. В такой напряженной ситуации не каждый сможет что-либо вспомнить. Но Стëпе это удалось: он вспомнил про дыру в заборе, недалеко от угла, где они находились.

— Катя, Катя!.. — мальчик упал на землю, схватившись руками за голову: его напугал второй выстрел. — Пойдём! Скорее!

Ничего не осознавая, девочка привстала вслед за Стëпой и по его команде бросилась бежать. Увидев детей, выбегающих из-за стволов деревьев, сторож прицелился и хотел сделать еще один выстрел, но ружьё было пустым. Это породило в нём огонь ярости. Он словно озверели: начал браниться так, как не бранился ещё никогда. Услышав эти вопли, Стëпа даже рассмеялся.

С налитыми кровью глазами мужчина погнался за детьми и, выйдя из-за угла дома, вдруг схватил себя за карман левой штанины. Запустив туда руку, он обнаружил внутри целую дробь, которую, совершенно не думая, зарядил в ружьё. Отвратительно рассмеясь, как смеются только в фильмах с пометкой «восемнадцать плюс», мужчина вновь приставил ружьё к плечу и хорошенько прицелился в детей.

Ба-ба-бах!!

Стëпа упал лицом в землю, напуганный до ужаса. Прежде он не слышал таких громких выстрелов. Едва поднявшись, мальчик увидел лысого сторожа. Тот был не похож сам на себя: в его глазах и на его лице просачивались растерянность, непонимание и сожаление. Он стоял с такой гримасой, как будто смерть свою увидел, и чуть ли не ронял ружьё. Пользуясь таким прекрасным моментом, мальчик тронул Катю, лежавшую недалеко от него, и уже было хотел рывком добраться до отверстия в заборе, находившегося в паре шагов от него, но оглянулся.

Катя лежала на животе, а её одежда на спине была пропитана алой жидкостью. Та сочилась из множества дырочек в футболке и растекалась всё сильнее, постепенно охватывая всю спину. Стëпа поднялся с земли, выпрямился, посмотрел сначала на безэмоциональное лицо своей подруги, затем на лицо сторожа, у которого уже тряслись губы и руки. Мальчик сделал шаг назад, потом еще шаг и побежал.

Выбравшись с участка, Стëпа побежал вперед, куда глаза глядят. Он бежал сломя голову, ничего не понимая, а с глаз никак не слезала эта чëртова картина. Вместо пения птиц он теперь слышал стук своего сердца и гул дыхания. Мир ему казался не залитым солнечным светом, а погрузившимся во тьму. Всё вокруг как будто поместили под толстую чёрную пленку.

Стёпа бежал долго, пока не рухнул с ног. Прокатившись кубарем пару метров, он сбился в комок и громко заплакал, вырывая себе волосы на голове. Мальчик прекрасно осознавал, что всё это случилось из-за него.

Выдержка

Новость о смерти двенадцатилетней девочки распространилась по городу и вышла за его пределы весьма быстро: на это хватило пяти дней. Каждый приписывал истории что-то своё, но суть оставалась неизменной: убили ребёнка.

Бабушка Кати не верила, что её девочка пошла на край деревни совершенно одна: она отрицала тот факт, что её внучка была способна на такие поступки. Внутри неё была уверенность, что во всем виноват поганый мальчишка, с которым её девочка связалась в первый же день приезда. Следуя этой уверенности, она при первой же встрече с отцом Стëпы рассказала ему о всём, что думает. Отец пообещал ей разобраться, попросив, чтобы та ничего не сообщала его жене.

После шестого августа Стëпа больше не выходил из дома. Он сидел в их с братом комнате, скрутившись в комок, и бесконечно смотрел в пустоту, иногда закрывая глаза и начиная плакать.

Картина, которую он увидел в тот день, никак не уходила и появлялась каждый раз, когда мальчик смыкал веки. А когда он вспоминал безжизненное лицо Кати, то начинал трястись и что-то мычал непродолжительное время.

Отец Стëпы, выслушав мысли старой женщины, не стал дожидаться момента, когда его сыну станет лучше, как просила его об этом жена, и упрямо решил поговорить с мальчиком. Он пришёл домой и спокойно попросил жену погулять с младшим сыном. Дождавшись, когда те уйдут, мужчина вошёл в комнату к Стëпе и сел на кровать своего младшего сына, которая стояла в трёх метрах от кровати Степана.

— Мать сказала, что ты шокирован разлетевшейся по городу новостью, — начал мужчина спокойным тоном. — Она просила не трогать тебя, пока тебе не полегчает, но я не могу, к сожалению.

Стëпа никак не реагировал на грубый голос. Он лежал к отцу спиной, по-прежнему свернувшись в комок.

— Видел сегодняшнее небо? Ярко-синее и в облаках. Шестого августа было точно такое же.

Дыхание у мальчика перехватило. Он стиснул зубы и начал тихо давиться слезами.

— Вот все говорят: девочка, девочка... А до взрослых людей дела совсем нет. Сторожа-то мëртвым у себя в доме нашли, — мужчина сделал небольшую паузу, как бы давая сыну усвоить информацию. — Да. Покончил с собой человек – не выдержал груза от содеянного. Его не жалко, конечно: нужно же было додуматься стрелять в детей дробью...

От слёз и монолога отца Стëпу начало сильно трясти.

— Но это всё не столь важно. Главное, что ты живой остался. Не представляю, что было бы с матерью, если бы попало в твою спину.

Мальчик замер. По всему его телу прошелся небывалый холод, какого, кажется, не испытывал никто в мире.

— Я ей не скажу, что ты был там. Не хочу, чтобы она мучилась. А ты... Ты законченная сволочь. Маленький комок из кожи, костей и пакости. Так ещё и трус к тому же. Зачем вы поперлись туда? А? — он прекратил на долю секунды. — Ну, зачем? А убежал ты почему? Если ж влюбился, чё ж трусить-то? Сбился в калач и лежишь, ноешь. Смысла-то нет. Двух человек из-за твоих пакостей на этом свете не стало. Двух, Стëпа, двух! И ты же ни в чем никому не признался. Нет, хорошо, конечно! Мать ничего не узнает. Но ты же...

Стëпа сжался настолько сильно, насколько только мог. Уже не было нужды отрицать что-либо или делать вид, что ничего не понимаешь. Он просто лежал, сдавленный неведомыми силами.

— Ты сволочь – запомни это раз и навсегда. И то, что произошло, от части, да, не полностью, но оно лежит на твоих плечах. И груз этот пройдёт с тобой через всю жизнь. А матери я ничего не скажу. Не нужно ей знать, что ты там был... Но в ответ ты сделаешь одолжение и мне: хватит вылëживать; поднимай свою задницу и прекращай строить из себя душевнобольного придурка. Как бы мне не хотелось, но я тебя не трону. Хватит с тебя и дерьма на душе. Сам всё знаю...

Мужчина замолчал. Ещё несколько минут он сидел на кровати, уставившись на трясущегося Стëпу, после чего встал и уже в дверях, прежде чем скрыться, произнёс:

— Заканчивай ломать комедию. Помни о нашем договоре. У тебя двое суток.

Дверь захлопнулась и мальчик остался наедине со своими мыслями, впервые выдержав разговор с отцом, ибо не стал оправдываться или говорить что-либо. Он просто принял тот факт, что виноват и что деваться ему действительно некуда. И именно в этот раз, на удивление, всё обошлось. Хотя... это всё же относительно.

Шестое августа с той поры стало для Степана Владимировича жестким триггером, которого он боялся даже в другие дни.

***

Удар

Мучимый мыслями в затуманенной голове Степан Владимирович ехал за рулём своего автомобиля в Орëл на похороны отца. Тот всегда говорил матери и детям, что хочет, чтобы его похоронили именно в этом городе. И ведь даже несмотря на всю накопившуюся неприязнь к этому человеку за столько лет совместной жизни, его жена исполнила это желание.

Как раз из-за похорон Степану Владимировичу пришлось пропустить ежегодную рыбалку, что сильно било по мозгам и не давало покоя: на кладбище все-таки вряд ли удастся отвлечься от урагана на душе. Но делать было нечего: было просто необходимо оказаться на церемонии, хотя бы для того, чтобы поддержать маму. Но нужна ли ей была эта поддержка, если брать во внимание те чувства, которые скопились у неё внутри? Нужна ли ей была поддержка, когда она наконец обрела свободу, пусть и на старость лет, но всё же? Отвечать на эти вопросы Степан Владимирович не спешил и боялся. Приобретенная в детстве доброта душила его взрослого.

На похороны обещали приехать многие родственники: брат (само собой) со своей семьëй, два дяди, три тëти – все с каким-то знакомыми или более или менее взрослыми детьми... Как всегда бывает: сделали из похорон пирушку, на которой каждый будет говорить тост о человеке, которого и не знал толком, с которым увиделся-то раз в жизни и то, уже когда мëртвый в гробу лежал.

Степан Владимирович не имел особого желания участвовать в этой заварушке, но всё равно согласился приехать: в первую очередь, как уже было сказано, ради матери. Он по-детски сторонился кладбищ, ибо сразу же начинал вспоминать о произошедшем в детстве: и вот та картина перед глазами, и голос отца звучит в вышине синего неба, по которому пушистыми комками разбросаны исполинские кучевые облака...

Возможно, что мужчина ехал на похороны, являющиеся для него экзекуцией, чтобы вернуть долг отцу: он ведь так и не рассказал матери, что Степан Владимирович был на месте убийства, и что это он привёл ту девочку в тот сад, и что вся эта история случилась именно из-за него – отец унёс тайну маленького Стëпки с собой в могилу, и где-то в глубине души Степан Владимирович понимал, что на этих похоронах ему быть нужно как минимум из-за этого. Но это было в глубине души, в в подсознании – нет.

Когда гроб с телом отца внутри положили в глубокую могилу и стали засыпать землёй, Степан Владимирович стоял рядом с матерью и нежно обнимал её за правое плечо одной рукой. Мама все похороны была сдержана и не проронила ни слезы: иногда казалось, что ей было вовсе не жаль мёртвого человека, но если это и действительно было так, то удивляться совершенно нечему.

Степан Владимирович стоял смирно и молчал. В голове то и дело всплывали страшные картины, но мужчина хорошо контролировал себя и почти не трясся. Однако, когда он слышал голос отца, говорящий ему о их с ним договоре, или перед глазами появлялось надгробие Екатерины Сергеевны, сдерживаться было чересчур трудно и мужчина давал слабину.

— Здравствуй, брат, — высокий и статный мужчина подошёл со спины, похлопав Степана Владимировича по левому плечу и задержав там свою руку на некоторое время. — Как-то мы с тобой обошли друг друга: даже не поприветствовались.

— Просто так получилось, — сказав это, Степан Владимирович отпустил маму, кивнул ей, показывая, что отойдет поговорить, и, повернувшись в сторону брата, пошёл вперёд, махнув ему рукой.

Уже в стороне, чтобы слышало как можно меньше ушей, братья начали свой монолог.

— Как поживаешь? Как дела с работой, с семьёй? — статный мужчина знал, что с семьёй у Степана Владимировича всегда было худо.

— Всё в порядке – можешь не волноваться. Твои дела как?

— Да, в принципе, неплохо... Спасибо, что спросил. Обычно этим мало кто интересуется. Ездили вот на море – хорошо там, знаешь... Работаем потихоньку, учимся.

— Славно... — Степан Владимирович повернул голову вправо, переводя свой взгляд на мужчин, закапывающих гроб; его брат посмотрел туда же, вслед за ним.

— Говно наш батя был, да?

Лицо Степана Владимировича резко изменилось: оно стало серьёзным и суровым, что было для него редкостью. Не отрывая взгляда от мужчин, закапывающих гроб, он ответил вопросом на вопрос:

— С чего бы?

— Мать рассказывала, как он над тобой издевался. Даже не знаю, что с ним было.

— Зато тебя он всегда обожал – можешь этим гордиться.

— Обожал?! Прекрати, прошу тебя. Наш отец был той ещё сволочью.

«Сволочью» – это слово вызывало слишком много лишних воспоминаний и чувств. «Сволочь», «Сволочи» – оно повторялось в голвое, меняя окончания.

— Что ты сказал? — Степан Владимирович повернулся к брату, уставившись на него свирепыми глазами.

— Отец наш, Стëп, был сволочью – ты же сам это понял лет в четырнадцать или пятнадцать.

Более не сдерживаясь, Степан Владимирович сжал руки в кулаки и нанёс удар в живот своему собеседнику правым из них. А пока тот не опомнился, мужчина ударил и во второй раз, но уже по челюсти и левой рукой.

— Заткнись – ты понял меня?! Сволочь здесь ты, раз говоришь так о нашем отце! Не тебе судить его! Не тебе, разбалованный ты придурок! Склизкий червь!.. — с последней фразой мужчина пнул землю так, что она немного присыпала его брата, съëжившегося и закрывающего лицо руками.

Горящими глазами Степан Владимирович осмотрел людей в чёрных костюмах, впивающихся в него взглядами, полными ужаса и удивления, мельком взглянул на мать, которая успела кивнуть ему, и, демонстративно развернувшись, пошёл между могилами и оградами в сторону автомобильной парковки.

А в голове тем временем параллельно образующейся легкости на душе загоралась и тушилась бесконечное количество раз одна и та же быстрая, искромëтная мысль, озвученная голосом матери: «Всë будет хорошо. Теперь».