Небо

Глава 1

Небо. Как про него красочно пишут? Бескрайнее, безграничное, голубая бездна... Совсем не так воспринимал небо он. Однажды, на улице, соседский мальчишка спросил его об этом. Это произошло еще на севере. В городе туманов и низких серых туч, вечно несущихся с запада на восток, а иногда с юга на север. У него не было времени задуматься над ответом, внимательные детские глаза ждали и он сказал первое, что пришло в голову. "Небо оно как дом. Ласковое, как руки матери и суровое, как окрик отца. Но бесконечно доброе и светлое. Надежное и безопасное". "Но самолеты же падают?!" "Падают. Но это не небо их роняет, а люди..."

Иногда он вспоминал это разговор и улыбался. Правильно говорят, первая ассоциация, пришедшая без раздумий, всегда от души. Задумаешься на мгновение и напридумываешь всякой ерунды.

Он рос в большом городе. Сдавленный скалами домов, нависающими над людьми. С солнцем, пытающимся всеми правдами и неправдами, не в прямую, так хоть солнечным зайчиком от оконного стекла дотянуться до земли и умирающим на сером асфальте зря, не отдавшим свои тепло и любовь траве, деревьям или цветам. Рос без линии горизонта, без простора, так нужного глазу для отдыха между книжных строк, телевизоров и серых стен. И только уезжая на дачу летом он отдыхал. Уходил к высоченному косогору над речушкой и сидел там часами один. Сначала родители пугались, а ну сиганет вниз, но потом привыкли и поняли - вниз его не интересует. Он смотрел или вверх или прямо перед собой, на горизонт над лесом противоположного низкого берега. Ковер деревьев уходил куда-то вдаль и терялся в дымке, а над ним растекалось бесконечное небо. Он закрывал глаза и видел лес под собой, представлял, как выглядит его косогор с высоты, что можно разглядеть сверху, а что нет и уносился вдаль, над лесом, дорогой вьющейся по его краю, над полем, где ленивый трактор фыркал и выплевывал вверх струйки сизого дыма. Он видел все это так четко, словно и вправду летал там. Иногда его возвращали на землю мальчишки, приходившие сюда жечь костры по вечерам. И он сидел с ними, о чем-то говорил, но душа его была не здесь. Она была переполнена ощущением полета, невероятной свободы и радости. По натуре он был достаточно застенчивым, хотя назвать его замкнутым и необщительным было бы несправедливо. Эта его стеснительность и непонятное для остальных желание проводить время в одиночестве, создали ему репутацию "парня со странностями". И ему прощалось чуть больше, чем обычно прощается в диком мальчишеском коллективе.

К концу школы он понял, что жить без неба и горизонта не сможет. И само по себе созрело желание поступать в летное училище. Не один раз он ругал себя за это, проклятая физика и математика никак не умещалась в голове. Хотел все бросить, уйти туда, где проще, понятнее. Сверстники тусили по клубам, гуляли по ночам. Он учился. Он завидовал им. Но не потому, что у него не было возможности куда-то пойти. Однажды он отправился в клуб с компанией своих сокурсников и был поражен бессмысленностью их времяпрепровождения. Он долго не понимал, зачем пришел туда. Потом алкоголь сделал свое дело и он расслабился, но чувство полного идиотизма и бессмысленности происходящего вокруг не покидало его. Больше он не предпринимал попыток влиться в клубную жизнь. Но продолжал завидовать сверстникам, как у них все легко и просто получается. Не погружаясь больше минимума в предмет, проскакивать нахаляву экзамены, переходить с курса на курс, так же, как отправляются от одного ночного клуба к другому. Только проходя мимо своего курсантского кителя, накинутого на спинку стула он бросал взгляд, нет, он "целовал" взглядом крылышки эмблемы авиации и понимал, для чего ему это все нужно...

Он выпустился. Не лучшим по аттестату, но и не из последних. Середнячок, резюмировали преподаватели училища, заполняя его дело для выпуска, зато старательный и ответственный. Только без огонька, серенький. И только руководитель летной практики сидел в стороне и улыбался. Он видел его не только на земле...

Прошло много лет, но ничего не изменилось в душе. Каждый пилот помнит свой первый вылет на практике. Но только единицы чувствуют это каждый раз. Скромный, внимательный, может даже дотошный на предполетном брифинге, хотя казалось бы, ну что он там не слышал за эти годы? Он оживал и менялся с каждым шагом, сделанным по летному полю.

Мелкий предрассветный осенний дождик, мокрый бетон под ногами и простор летного поля. Он любил эти минуты. Как будто это бетон вливал в него силы. Каждый следующий шаг был более упругим, все тело наливалось силой и становилось как будто легче. Даже походка его менялась с приближением к... он не ощущал самолет машиной. Скорее зверем. Большим, опасным или послушным и ласковым. Это зависит уже от него. Сможет он подружиться со зверем или нет. Подчинит его своей воле и все будет хорошо. Не справится, они не вернутся оба. И он справлялся. Он очень любил своих зверей и они платили ему тем же....

Он подходил к нему, сильному, свирепому, своенравному, послушному и отзывчивому в его умелых руках. Замирал, прикасаясь к нему, здоровался. Обходил его по кругу, проверяя, все ли в порядке, прислушиваясь к нему и к себе на каком-то совсем другом, не физическом уровне ощущений. И, наконец, занимал свое место. Светает. С серого металла сбегают и срываются вниз капельки воды. Это даже не дождь, легкая изморось, взвесь воды, плавно оседающая на поверхность земли. Двигатели в такую погоду работают чуть иначе, мягче что ли. Как можно описать разбег по земле, с точки зрения пилота? Трогание с обочины шоссе... больно, жалко машину, сердце рвется от желания поскорее закончить это мучение тряской, вырулить на ровную дорогу и покатить с ветерком... так и здесь. Несколько секунд рева двигателей, тряски и... отрыв. Тело вдавливает в кресло, земля проваливается куда-то, внизу проносится знакомый ландшафт, но он не видит его. Перед глазами только приборы и серая муть сплошной низкой облачности, постепенно неохотно светлеющей. Переходящей из темно-серой с каплями влаги, оставляющими на стекле еле заметные следы, в светло-серую и, наконец, почти белую. И вдруг. Мгновенный удар солнца. И уже белые клочья облаков падают куда то вниз, а вокруг бесконечная синь чистого неба.

Он никогда не переставал удивляться этому мгновенному преображению. Переход от депрессивной дождливой земли в солнечное заоблачное небо бросал его в такой восторг, что он, уже весьма взрослый человек, практически не мог с ним совладать. Он взрывал его изнутри, как ребенка, как тогда, много лет назад, в его первый стажерский вылет. Все его существо, наполнялось счастьем, ощущением бесконечной свободы и радости. Душа наслаждалась бесконечностью горизонта. Он замирал на мгновение, чтобы пропитаться этим ощущением, запомнить его, сохранить как можно дольше. И выдыхал "Ну, здравствуй!"...

Памятная доска, наспех заказанная администрацией. Серая табличка с фотографией парня тридцати с небольшим лет и официальным текстом: "... выпускник нашего училища… кавалер орденов... не вернулся из боевой командировки... был сбит при выполнении боевой задачи... уводя самолет от жилой застройки..." И доска не первая в ряду таких же и не последняя, так, в середине списка. Середничок. И только начальник летной практики училища старался никогда не ходить по этому коридору, а если все-таки приходилось, отворачивался. Он не мог читать их фамилии, он их все помнил наизусть. Каждого. Они все были середничками в классах, но все были больны небом. Они были лучшие. Они были в небе как дома. И роняет самолеты не небо, а люди...