Небесное колесо

Небесное колесо

Июльский полдень на Дону стоял такой, что земля под босыми ногами не просто горела, а пеклась, как каравай в печи. Воздух, густой и сизый от чабреца и горькой полыни, неподвижно висел над хутором, и только кузнечики в сухой траве трещали так неистово, будто у них внутри лопнула какая-то главная пружина. На выгоне возле колхозной МТС не было ни души. Все взрослые ушли в поле, поближе к косилкам, а под длинными деревянными навесами, заваленными ржавым ломом и заросшими лебедой, хозяйничал один лишь зной.

Гринька по прозвищу Выпороток, шустрый, как степной стриж, мальчишка лет десяти, с выгоревшими добела волосами и вечно шмыгающим носом, пробирался вдоль забора. Нахальный он был, этот Гринька. Отцова вторая жена каждый день грозилась отходить его крапивой за вечные блуждания, да только его след в степи простывал прежде, чем она успевала замахнуться. Батя пропал без вести под Прохоровкой в сорок третьем, и с тех пор пацан рос кубыть сам по себе, дичком, питаясь россказнями вернувшихся фронтовиков да редкими передачами по колхозному радио. По радио нонеча баяли про новые машины, про заводы и про то, что скоро советские люди до самых звёзд дотянутся, запустят туда огромные корабли. Гринька эти слова намертво в голове удержал. Ему страсть как нужно было узнать, что там, на небе. Может, батя вовсе не погиб, а сидит на какой-нибудь далёкой серебряной звезде, курит махорочку и ждёт, когда сынок подаст ему знак.

И вот тут, в самой полыни, у колеса списанной сеялки, Гринька её и увидал.

У него аж в грудях спёрло, а сердце заколотилось в горле, как пойманный перепел. В траве, лениво ловя щербатыми боками полуденные лучи, лежала латунная зубчатая шестерёнка. Настоящее, нетронутое ржавчиной чудо. Видать, механики вчера привезли узлы для нового ростовского комбайна, да в суматохе обронили. От неё веяло таким сытным, густым духом свежего солидола, что Гринька невольно сглотнул слюну. Он опустился на колени и бережно, словно живого птенца, коснулся пальцами тёплых, идеально выточенных зубьев. Металл отозвался глухим, благородным звоном.

Это была не колхозная железка. Гринькина сиротская фантазия мигом превратила латунный диск в небесное колесо. Это же та самая главная деталь от будущей ракеты, про которую кричал репродуктор на правлении! Если приладить её к старой тележной оси да раскрутить как следует, она прорвёт душный полынный воздух и унесётся в синее небо, к отцу.

— Ничейная ты... небесная, — прошептал Гринька. Сердце у него щемило от нахлынувшего счастья, и в этот миг он был богаче всех председателей и министров на свете.

Озираясь, как пойманный на горячем зверёк, он схватил тяжёлое, пахнущее машинным раем колесо и сунул под холщовую, сто раз латаную рубаху. Латунные зубья больно царапнули рёбра, солидол мгновенно въелся в серую ткань чёрным жирным пятном, но Гринька только крепче прижал добычу к груди. Сорвавшись с места, он припустил по раскалённому песку к дому, унося с собой свою сверкающую, пахнущую колхозным грехом тайну.

В низенькой, мазанной известью хате пахло остывшей затирухой, сухим чебором и застоявшимся теплом земляного пола. Гринька скользнул в полутёмные сени, затаив дыхание, и прислушался. Дома никого не было. Вторая отцова жена, Анисья, ушла на бахчу, и до самого заката её не жди.

Пацан вытащил из-за пазухи тяжёлое латунное колесо. На серой холщовой рубахе, прямо против сердца, расплылось безобразное чёрное пятно, густо пахнущее солидолом. Стирать Анисья заставит самого, это уж как пить дать, да ещё и подзатыльником наградит, но Гриньке было не до рубахи. Он бережно опустил шестерёнку на сундук в углу, накрыл старым овчинным полушубком и уселся рядом, караулить своё сокровище.

Весь остаток дня Гринька прожил как в тумане. Железка жгла его сквозь полушубок, словно живой уголёк. Несколько раз он не выдерживал: забирался с головой под пахучую овчину, гладил пальцами безупречные, прохладные в тени зубья и замирал. В темноте ему чудилось, что шестерёнка тихонько, едва слышно постукивает: «тик-так, тик-так», точь-в-точь как те огромные часы, что висели на станционной будке за тридцать вёрст от хутора. «Она, — думал Гринька, сжимаясь в комок. — Самая она и есть. К вечеру с хлопцами на выгоне соберёмся, приладим её к передку разбитой брички, обмотаем проволокой… И полетит».

Сумерки упали на хутор внезапно, будто синий казачий башлык накинули на крыши. Заскрипела калитка, и в хату, тяжело ступая разбитыми чунями, вошла Анисья. Лицо её, потемневшее от степного ветра, было утомлённым, а в глазах стояла та тупая, серая тоска, какая бывает у баб, потерявших на войне всё, кроме работы. Шла она быстро, и по тому, как она не сняла платок, было видно, что у колодца ей уже кое-что нашептали.

Она молча бросила на стол узелок с сухими корками, глянула на Гриньку, примостившегося на сундуке, и вдруг замерла. Глаз у неё был намётанный, колхозный. Она сразу углядела и мазутное пятно на Гринькиной груди, и то, как неловко топорщится овчина на сундуке.

— Это чего у тебя там? — тихо, но как-то зловеще спросила она, вытирая концом платка взмокший лоб.

— Ничего, тётка Анисья… Игрушка, — Гринька попятился, загораживая сундук худыми лопатками, но Анисья уже шагнула вперёд и рывком сдёрнула полушубок.

Латунное золото комбайновой детали тускло блеснуло в наплывающей темноте хаты. Анисья так и села на лавку, словно её обухом по голове перетянули. Лицо её в один миг сделалось белым, как известковая стена.

— Осподи… — выдохнула она, хватаясь за сердце. — Это же от нового комбайна… С МТС уволок, поскрёбыш ты несчастный?!

— Она в полыни лежала! Ничейная! — Гринька шмыгнул носом, отчаянно выставляя вперёд грязные кулачки. — Я ракету строить буду! По радио баяли…

— Молчи, окаянный! — Анисья вскочила, схватила его за плечи и затрясла так, что у пацана зубы застучали. Слёзы, злые и страшные, брызнули из её глаз. — По радио ему баяли! Ты соображаешь ли своей дурной башкой, чего утворил? Уборочная на носу! Бригадир всю МТС на уши поднял, криком кричит: деталь с ростовского узла пропала! Срыв плана! Это же вредительство, Гринька! Указ сорок седьмого года помнишь? За колоски, за гайку колхозную — в лагеря! Из-за твоей железки подсудное дело завели, председатель самолично из района милицию ждёт!

Гринька затих. Детский страх перед мачехиным гневом вдруг сменился огромным, глухим ужасом взрослого послевоенного мира. Он глянул на шестерёнку, и она больше не казалась ему небесным колесом. Она лежала на сундуке тяжёлым, масляным проклятием, готовым раздавить и его, и Анисью, и всю их сиротскую жизнь.

— Уж лучше бы тебя, Гришка, вовсе на свете не было, чем вором расти! — Анисья упала перед сундуком на колени, закрыла лицо руками и завыла, глухо, по-бабьи, как выла в сорок третьем по мужу. — Батя твой за землю эту кровь проливал, честно погиб, а ты… под подписку нас подвести хочешь? В колонию захотел?!

Гринька стоял посреди хаты, и слезинки одна за другой катились по его загорелым щекам, оставляя белые дорожки в пыли.

— Я не вор, тётка Анисья… — прошептал он, и голос его сорвался на петушиный фальцет. — Я же к бате хотел… на звезду…

— Собери сопли! — Анисья резко поднялась, утирая лицо кулаком, и схватила тяжёлую шестерёнку, заворачивая её в дерюгу. — Сиди, не рыпайся. А завтра, как заря займётся, возьмёшь этот грех в руки и прямиком в правление. К Трофиму Кузьмичу. Будешь в ножки ему кланяться, выть будешь, а деталь вернёшь. Пусть лучше он тебя сам, на хуторе, вицей до полусмерти выпорет, чем приезжие в город в воронке увезут. Иди, спи… Ракетостроитель хренов.

Она ушла на свою половину, унося дерюгу с шестерёнкой, а Гринька так и остался стоять в темноте. От его великой мечты остался только удушливый запах солидола и липкий, серый страх перед наступающим утром.

Рассвет над Доном занялся багровый, будто спросонья плеснули из ковша свежей кровью на серые хуторские плетни. Гринька шёл к правлению колхоза так, словно к ногам его были привязаны пудовые гири от весов. В руках он бережно, как покойника, нёс завёрнутый в грубую дерюгу латунный грех. Мачеха Анисья шла шагах в трёх позади, не приближаясь, пряча под тёмным платком заплаканные, опухшие глаза. Она не шла с ним рядом: боялась, что её тоже накроет этой страшной, непонятной пацанячьей виной.

В правлении душно пахло махоркой, вчерашним конским потом, сухими чернилами и прокисшим писарским клеем. За столом, обтянутым полинялым кумачом, сидел председатель Трофим Кузьмич. Рукава его застиранной, видавшей виды фронтовой гимнастёрки были закатаны, обнажая бугристые руки, поросшие сивым волосом, в синих пороховых крапинах. Рядом со счётами лежала раскрытая ведомость по трудодням, но председатель в неё не смотрел. Он хмуро, обстоятельно протирал пальцем стёкла очков, и по тому, как тяжело ходили его широкие плечи, было видно, что осколок под сердцем опять завыл к перемене погоды.

Дверь скрипнула, и Гринька перешагнул порог, утопая босыми ногами в цыпках в прохладном слое песка, нанесённого ветром на половицы.

— Пришёл, ракетостроитель? — негромко, но до самого хребта пробирающим басом промолвил Кузьмич, не поднимая глаз от очков. — Проходи, поскрёбыш. Клади вещь на кумач.

Гринька подошёл к столу, руки его мелко дрожали. Он осторожно, силясь не стукнуть, опустил узел на стол и отвернул край дерюги. Латунная шестерёнка, поймав луч утреннего солнца, брызнула по стенам кабинета нестерпимым, чистым золотым блеском. От неё пополам с махорочным дымом сразу повеяло густым, сытным духом свежего солидола.

Председатель надел очки, и его серые, выцветшие на степном солнце глаза уставились на деталь, а потом на Гриньку.

— Ну, расскажи мне, Гришка, — Кузьмич откинулся на спинку скрипучего стула, и голос его зазвучал ровно, сухо, как у следователя. — Расскажи мне, любезный, с каким таким умыслом ты у государства, у колхоза своего, деталь с ростовского узла свинтил? Ты соображаешь ли, что из-за твоего «блеска» у меня две бригады в поле не вышли? Люди стоят, косилки стоят, план горит. Это же чистой воды вредительство, подрыв социалистического хозяйства. За такое, парень, указ от сорок седьмого года полную меру отмеривает. Мне вот нонеча из района милицию звать, рапорт писать… Накой ты её взял? Кому продать хотел? Говори толком, чья подсказка была?

Гринька шмыгнул носом, утёрся грязным подолом рубахи, на которой всё ещё чернело вчерашнее пятно солидола. На сухом председательском языке всё выходило так страшно, так скверно, будто он и впрямь был засланным шпионом или лихим вором. У пацана перехватило дыхание, а из глаз, против воли, брызнули отчаянные, горькие слёзы. Но он не сжался, не попятился, а глянул на Кузьмича так, что у живого человека сердце заходится.

— Да почём я знал, Кузьмич!.. — зазвенел его голос, срываясь на петушиный фальцет. — Я же не на грузила, как Дениска с пруда, и не на пропитие! Она же… она же чистый огонь, Кузьмич! Я её в траве у МТС увидел: лежит, зубы скалит, солнце ловит. У меня аж в грудях спёрло. Я думал, мы её с хлопцами к тележной оси приладим, ну вроде как ракета полетит в самый этот… в космос, про какой по радиве баяли! Чтобы батя мой, пропавший на фронте, оттуда, со звёзд, увидал, какой у него казак растёт… Ну какая же она колхозная, Кузьмич? Она же ничейная лежала, она же небесная!..

Председатель открыл было рот, чтобы гаркнуть строго, про колхозную дисциплину, про государственную честность и про то, что мачеха из-за него седая ходит, но вдруг осёкся. Тяжёлое слово «вредитель» застряло у него в горле, как сухая овсюжина.

В тишине кабинета было слышно только, как на стене тоскливо и мерно тикают жестяные ходики, да за открытым окном, на площади, лениво переругиваются бабы у колодца. Кузьмич молчал. Он медленно снял очки, положил их на сукно прямо рядом с сияющей латунной шестерёнкой, и лицо его как-то сразу обмякло, осунулось, покрывшись глубокими серыми тенями.

Глухая, безвыходная тоска, как степной туман перед осенними дождями, навалилась на председателя. Он смотрел не на деталь, а на Гриньку. На худые ключицы, выпирающие сквозь латаную холстину, на цыпки на босых ногах, на эти отчаянные глаза-угольки, в которых горела безумная, святая вера в звёздную ракету.

Трофим Кузьмич и сам не заметил, как рука его потянулась к левой стороне груди, туда, где под гимнастёркой, под самым сердцем, сидел проклятый немецкий осколок. Он ныл нонеча не к грозе. Он ныл от памяти.

Председатель вспомнил сорок второй год. Отступление. Пылающие донские хутора и беженцев, уходящих на восток под бомбёжкой. У него ведь тоже был сынишка, Алёшка, Гринькин ровесник. Такой же белобрысый, вихрастый, вечно строивший из щепок да старых конских подков какие-то невиданные самолёты. Алёшка остался там, в разбитом эшелоне под Поворино… Кузьмич даже могилки его не знал, только серую бумажку из госпиталя. И вот сейчас этот Гринька Выпороток стоял перед ним, шмыгал носом и просил не за себя, а за отца, которого надеялся разглядеть на небесах.

Кузьмич перевёл взгляд на Анисью. Та так и стояла у притолоки, замерев, окаменевшая от страха перед районной милицией, готовая в любую минуту завыть по-бабьи.

Если сейчас пустить дело по закону — рапорт, подписка, воронок, — пацана упекут в детскую колонию. Указ сорок седьмого года по головке не гладит. Там, за колючей проволокой, из этого мечтателя за пару лет сделают настоящего, тёртого волка, и не будет больше никакого небесного колеса, а будет сломанная, покалеченная сиротская жизнь.

Председатель тяжело вздохнул, и вздох этот будто приподнял кумач на столе.

— Про батю, говоришь, по радиве баяли?.. — тихо, словно про себя, спросил Кузьмич. Он протянул большую, бугристую руку, взял шестерёнку со стола и взвесил её на ладони. Латунь была тёплой от солнца. — В космос, значит, нацелился, поскрёбыш…

Он резко повернулся к окну, кашлянул, прочищая горло, и кулаком сердито растёр затёкшую шею. Назад дороги не было. Он знал, что берёт грех на душу перед райкомом, и всё равно уже решил.

Трофим Кузьмич круто повернулся от окна, подошёл к старому железному сейфу, стоявшему в углу под портретом, и с натужным скрежетом повернул ключ. Он бережно опустил сияющую латунную шестерёнку внутрь, прямо на стопку секретных циркуляров, и захлопнул тяжёлую дверцу. Золото скрылось во тьме, но в кабинете будто остался его тёплый, масляный след.

— Вот что, Анисья, — председатель тяжело оперся ладонями о кумач, глядя на замершую у порога мачеху. — Ступай домой. И про деталь эту чтоб на хуторе ни одна живая душа выдоха не слыхала. Поняла меня? Бригадиру я сам скажу, что замена из района пришла, со старых складов списали. Нету никакой кражи. Почудилось мэтээсовским с перепою.

Анисья только этого и ждала. Она судорожно вздохнула, прижала руки к груди и, не вытерев слёз, беззвучно скользнула за дверь, оставив Гриньку одного перед председательским столом.

Кузьмич долго смотрел на пацана поверх очков. Гринька стоял, не шелохнувшись, только шмыгал носом да утирал кулаком грязную от солидола щёку. Страх в его душе трошки поутих, уступая место полному, сиротскому недоумению.

— А с тобой, ракетостроитель, у нас нонеча другой уговор будет, — Кузьмич вытащил из ящика толстую засаленную тетрадь и огрызок карандаша. — В колонию я тебя не пущу: батю твоего уважаю, да и Алёшка мой мне такого подлога не простил бы… Но и даром тебе этот солидол не пройдёт. С завтрашнего дня, как коров погонят, являешься на МТС к старому механику дяде Зубу. Будешь у него всю неделю бесплатно радиаторы чистить, гайки мазать да ключи подавать.

Он вывел в тетради что-то корявое, короткое, и вырвал листок.

— Понял меня, поскрёбыш?

— Понял, Трофим Кузьмич… — прошептал Гринька, и в его глазах вдруг робко, как сквозь тучи, проглянул прежний огонёк.

— То-то же. Космос — оно дело хорошее, по радио зря баять не будут, — Кузьмич дотронулся до выгоревшего вихра большой, тёплой ладонью в пороховых крапинах. — Только ракета твоя, Гришка, из ворованной латуни до неба не долетит. Ей чистая правда нужна, да наука. Физику учи. А шестерёнку твою я в сейфе подержу. Покеда комбайны не отработают. Отработают, я её тебе сам отдам. Будешь к телеге ладить.

…Гринька выскочил из правления и припустил по хуторскому переулку так, что только пыль полетела из-под босых ног. Знойный донской день уже вступал в свои права, воздух дрожал над бахчой, пах горькой полынью и далёким степным простором. Гринька бежал и смотрел вверх, туда, где в белёсом от жары небе, прямо над МТС, ему всё ещё чудилась далёкая серебряная отцовская звезда. И дорога к ней была долгой.