Не царапайся

Глава 1

Новый день начинается с утра. А утро начинается стандартно. Я привычно игнорирую звук будильника и сплю до тех пор, пока внезапно не становится холодно и вместе с этим холодом не врывается в мозг требовательный голос: «Сережа, вставай! Ты опоздаешь!»

Почему?! Почему она всегда уверена, что я опоздаю! Откуда эта уверенность в случившемся факте туманного будущего, хотя на часах только семь десять, выходить мне в школу почти через час. Школа через дорогу.Выйдя из дома даже в восемь пятнадцать, я все равно приду до звонка.

Но она уверена в этом железобетонно, поэтому обязательно сдергивает с меня одеяло. И вот тут я точно проснусь, потому что греться мне больше нечем. И я начинаю стремительно замерзать. Год назад она еще и окно открывала – тогда утро начиналось еще гаже: сначала был удар криком, потом удар холодом. Потом я заорал на нее в ответ, хлопнул рамой, стекло треснуло. Она перестала открывать окно и начала регулярно мне вспоминать, как я разбил стекло. Я слушал эту ругань и радовался: трещина в стекле была моей победой. И я рад, что у нас нет денег заменить окно.

Когда я открываю глаза, ее уже нет в комнате. На кухне шумит чайник, в комнату тянется запах яичницы, а я обхватываю себя руками, чтобы сохранить остатки тепла, и думаю, что мои утра начинаются одинаково: с крика «Вставай!» по будням и с такого же крика по выходным. Просто в воскресенье кричат на два часа позже. Они это называют дисциплиной. Я – садизмом.

Люблю ли я эту жизнь? Думаю, вы уже догадались.

* * *

- Уроки выучил? – Мать ставит передо мной тарелку с завтраком, наливает себе кофе и роняет туда две сахарозаменяющие таблетки.

- Выучил. - Я стараюсь быстрее дожевать бутерброды и слинять с кухни.

- После школы прибери в комнате. Такой срач развел.

Отвечать бессмысленно: по мнению моих родителей, я всегда развожу срач, люблю срач, превращаю в срач только что убранную квартиру и вообще свинья. Сейчас можно уже и не слушать, потому что мама завела свою утреннюю пластинку с упреками в мою сторону: для нового я не даю поводов, а старое можно прослушать и «в записи». Так что я старательно поглощаю завтрак до тех пор, пока она не произносит финальную фразу:

- …И я вообще не понимаю: в кого ты такой родился.

- В соседа! – встаю я из-за стола, специально с предельно мерзких звуком отодвигая ножки стула. Это моя месть за все гадости, которыми сервируется стол: два бутерброда с маслом, стакан какао, яичница с помидорами, незаслуженные обвинения в ассортименте – завтрак подан, сэр!

- Можно не хамить матери?!

Теперь у меня есть четыре минуты, чтоб надеть куртку и ботинки, схватить рюкзак, связку ключей и умотать из дома. На кого она там будет орать дальше, мне уже не интересно.

Улица встречает меня тихим снегом и темнотой: до новогодних каникул осталась неделя.

***

Без десяти восемь в школу бегут только малыши. Один из ни прикладывает меня своим рюкзаком у турникета, я привычно рявкаю - и он, открыв широко глаза, порскает в свою раздевалку. Я это словечко «порскает» запомнил с пятого класса, когда у нас один год была нормальная училка по литературе. И она иногда читала нам в классе вслух. Это был рассказ про зайцев. Они боялись и порскали в кусты от охотников. Смешной такой глагол. Этот мальчишка от меня бежит, как заяц. Ударил — и бежать. Я не обижаюсь на него. Школа – это место, где почти не бываешь собой. Зато у тебя формируется собственная стратегия выживания.

У этого, с рюкзаком, пока заячья. У меня к десятому классу уже другая. Классуха говорит, что лучше всего я учусь, когда сижу за партой один. В классе я самый высокий, поэтому удачно занимаю последнюю парту в ряду у окна. Смотря на занимающийся рассвет, легко представить себя рыбой в аквариуме: там, за стеклом, живет мир, а ты – заперт и не можешь выбраться.

- Ты заходишь?

Это я встал перед дверью класса и задумался. А обращается ко мне Марина, которая тоже приходит в школу пораньше. У нее серые глаза, прыщ над бровью и вышивка американской футбольной команды на худаке.

- Ты прямо как мой кот сегодня. У него есть привычка лечь ровно при входе в комнату – и все его вынуждены перешагивать.

Я молчу.

- Твой так не делает?

- У меня нет кота.

Марина хмыкает и тянется к ручке двери.

- Ну так ты заходишь?

Я пропускаю ее вперед и прохожу на свое место. Дворник подметает выпавший за ночь снег, обходя оставленную на ночь на школьном дворе машину директора, люди спешат на работу, земля вертится вокруг своей оси, на дом задавали параграф про пищеварительную систему, бутерброд в моем животе намекает, что он почти переварился и неплохо было бы добавить ему что-нибудь для компании.

***

Урок начинается с опроса, который проносится вихрем по первым партам и меня не затрагивает. Я рисую на полях тетрадки неприличные жесты и делаю вид, что слушаю.

-Бу-бу-бу… вегетативная система… бу-бу-бу… третий закон Менделя… бу-бу-бу…

Передо мной сидят Света и Никита; закрывшись учебником, они быстро целуются – и мне видно, как Никита проталкивает ей в рот язык и сжимает бедро. Света косится на учительницу, которая вот-вот повернется в нашу сторону, и резко отстраняется. Учебник падает.

- Сергей! – мгновенно реагирует биологичка.

Я нехотя встаю:

- Что Сергей?

- Почему опять из твоего угла шум?

- А почему, если шум, то сразу Сергей? У нас много учеников.

- Как же с тобой сложно! Почему нельзя просто сказать: «Простите, учебник упал».

- У меня не падал учебник!

Биологичка смотрит на меня в упор, и я понимаю, что сейчас она решает сложную задачу. Пойти на принцип и начать меня воспитывать или забить на все, не тратить время на разбирательства и продолжить свой рассказ. В битве педагогики с просвещением выигрывает второе – и лекция продолжается.

Я сажусь обратно, и ко мне мгновенно поворачивается Никита:

- Что, Македонский, завидно?

- Да пошел ты, - огрызаюсь я и вижу, как биологичка направляется в нашу сторону.

Теперь она будет минут десять стоять рядом, чтоб своим присутствием призывать к порядку, а потом снова уйдет к доске. Придется писать.

Я считаю, что школа – это тренировка стратегий выживания. Не лезть в драку, но и не прощать ударов, первым не бить, но никого не пускать на свою территорию. Я учусь в школе десятый год – и пока эта стратегия работает. Нормальное поведение молодого волка в стае. Никита сидит, развалившись на стуле, будто ему позволили гораздо больше. Мне не нравятся девочки моего класса.

Последний урок – годовая контрольная по русскому, предпоследний – физра. Весь этот запах, тупые игры и заигрывания, которые меня бесят, если девчонки не со мной.

- На разминку!

Вовчик свистит, и мы бежим стандартные пять кругов. В одном углу горой навалены маты, во втором – мячи и скакалки. Наш спортзал часто напоминает помойку, но Вовчику, видимо, наплевать. К четвертому кругу половина девочек уже идут шагом, а меня нагоняет Светка, с которой мы финишируем почти одновременно. У Светы припухлые губы и немного ошалелый взгляд.

Вовчик смотрит, как мы стоим и дышим, потом раскрывает свой блокнот и громко командует:

- Сегодня сдаем норматив по канату. Двигайтесь!

Народ пытается как-то возражать, но физрук неумолим, и пока мы строимся в очередь, он читает девочкам тухлую мораль, что тело нужно не для того, чтобы в телефонные кнопки тыкать. Я смотрю, как легко поднимается Миха-хоккеист, потом лезет Андрюха, который спортом не занимается, зато семь лет протаскал в музыкалку баян. Следующим за канат хватается Никита, подтягивается, шумно дышит и почти сразу соскальзывает вниз.

Кто-то смеется.

Никита багровеет и смотрит злобно в нашу сторону, потом снова обхватывает канат. Напрягается так, что на руках вздуваются вены, и поднимается на пару метров. И съезжает.

Вовчик свистит:

— Следующий!

Никита враскачку идет к скамейкам, Света подходит к нему, шепчет что-то, но тот отталкивает и садится один. Из-под задравшегося рукава футболки выглядывает фиолетовое пятно синяка.

Я позорюсь на канате седьмым по счету и даже не особо напрягаюсь по этому поводу. Когда перед тобой забрались до потолка, а ты – только на три метра, это стыдно. А когда твои показатели такие же, как у почти всех, а после тебя – еще хуже, то это не позор, а норматив. Это признается за правильное, стандартное и поощряется четверкой в четверти.

А Никита просто идиот, если этого до сих пор не понял. И лезет после отличников.

Школа – это стратегия. И мы все проверяем ее на прочность.

***

Отец приходит с работы первым. Я понимаю это, когда в комнату распахивается дверь, и на меня льется волна разных звуков, начиная от «раскидал свои кроссовки, не пройдешь» до «как дела в школе?»

- Нормально, - вытаскиваю я наушник. – Математику делаю.

- Ужинал?

- Попозже.

Он уходит на кухню пить чай, а я снова включаю телефон, листаю ленту. Идею прикрываться раскрытой математикой я услышал в коридоре пару недель назад – и мне понравилось. С тех пор это моя универсальная отмазка: все равно никто не проверяет.

Около семи вечера я уматываю из дома, получив в спину указание купить хлеба. Сегодня с пацанами у нас большой день: нашей дворовой компанией мы договорились собраться в теплом гараже у Макса, курнуть и нормально поиграть. Батя у Макса нормальный, разрешил тусить в гараже и отдал нам на растерзание свою старую гитару. Мамы у Макса нет, но есть мачеха и две сводных сестры – Макса они выбешивают давно, и он их тоже. Так что в семье у него вооруженный до зубов нейтралитет, Макс занимается физикой, как не в себя, чтобы поступить в питерский вуз и съехать. А с математикой у него и так все зашибись.

Я про свою математику не страдаю, мне тройки достаточно. И в вуз я тоже не собираюсь поступать, потому что не знаю, кем хочу быть. Недавно приходила какая-то тетка, проводила тесты по профориентированию: у меня ровная середина из всего возможного. Она долго смотрела на мои диаграммы, а потом на приторных тонах начала вещать: «Ты - редкий случай, для тебя все дороги открыты!» Когда взрослые врут, это противно. На фига ты лепишь радужную картинку, когда могла бы сказать как есть: «Ты еще не определился. Так бывает. Это нормально».

Мне почти семнадцать лет, неужели я не пойму?

** *

- Парень, стой!

Я чуть не дал сдачи, когда меня сзади схватили за плечо. Обернулся – передо мной стоял наш школьный охранник.

Ну да, если он мне что-то и говорил, то в наушниках же не слышно. Я один вынул.

- Очень помощь нужна! Не сильно торопишься?

- А что случилось?

- Да кот застрял, не могу один вытащить.

- Ну давайте

По дороге до школьного двора охранник пожал мне руку, представился Олегом Дмитриевичем, спросил про меня. Стандартно серьезно кивнул на мою историческую фамилию. Сергей Александрович Македонский! Это вам не Иван Кузнецов.

Так мы дошли до машины директора школы.

- Ну вот, - присел на корточки у переднего левого колеса охранник. – Она тут.

- Где? – Я заглянул под машину, но там было пусто. – Нет никого. И не мяукает. Убежал.

- Не там смотришь. - Он включил на телефоне фонарик и посветил под покрышку колеса. – Смотри, где сидит.

Я нагнулся и увидел, сверкнувшие глаза. Кот открыл рот и что-то просипел.

- Совсем, наверное, простыл. - Охранник снял перчатки и протянул мне. – У тебя пальцы длинные и руки лучше. Надевай, чтоб не расцарапал, попробуем достать. Померзнет, если на ночь оставим.

Я скинул рюкзак на снег, натянул перчатки и полез под покрышку.

- Не получается.

Я снял куртку и полез заново. Мороз сразу напомнил мне, что на улице вечер декабря, по которому не положено разгуливать в одном свитере.

Охранник светил фонариком, кот вцепился когтями мне в руку.

- Зараза!

- Держишь его?! Давай аккуратно на себя тяни, только медленно. Вдруг там лапы зажало?

- Он меня тоже держит, - скрипнул я. – Когти там…

- Давай-давай, потихоньку.

Кот оказался невероятно грязным.

- Потащили в школу. Сейчас будем отмывать. - Охранник наклонился и повел носом. – Нет… Такого в школу нельзя.

- Отпускаю?

- Держи крепче животинку.

Он набросил мою куртку мне на плечи и начал тыкать экран телефона.

- Вы что хотите сделать?

- Я сам водитель… от кошака пахнет какой-то автохимией. Машина директорская приехала сюда с автомойки. Кот залез в нее и весь испачкался в этой химозе. Если мы его отпустим, он начнет вылизываться и потравится. Я уже такси вызвал – повезли в ветеринарку.

В машине кота пришлось держать: и морду, чтоб не вылизывался, и лапы, чтоб не вырывался. В приемный покой мы вошли грязные и поцарапанные.

Ветеринар с двумя медсестрами отмыли кота, вкололи прививок и положили на рентген. Черно-рыжий меховуш устало жмурился на нас зелеными глазами, врач водил аппаратом и кивал сам себе. С довольной улыбкой рассказал, что кота можно из пострадавших переводить в разряд здоровых, голодных и напуганных. Но совершенно точно - не больных.

В ветеринарке я успел немного почиститься и согреться. Олег Дмитриевич снова вызвал такси и держал кота один. Тот сидел у него под курткой, высунув морду наружу.

- Спасибо, Сережа, - он пожал мне руку.

- А дальше что?

- Пойдем в магазин, купим корма. Потом домой его отнесу.

- Симпатичный кот.

- Хорошо, что заметили. Представляешь, если нет?

Я кивнул. Было бы мерзко.

Я безнадежно опоздал к Максу, и пошел вместе с Олегом Дмитриевичем в магазин. Все равно хлеба надо было купить. По дороге мы еще поговорили о котах, машине директора и как охранник решил посмотреть под колеса.

- У меня профессия такая. Наблюдать. Иногда человек молчит, но подает такие… микросигнальчики, что у него что-то не в порядке. Если прислушаться, можно заметить. Так и с котом: я идут, слышу — скрипит что-то. А он, наверное, осип уже звать на помощь.

Я кивал и думал: мы в школе как рыбы в аквариуме – смотрим сквозь стекло, открываем рот и уже осипли кричать о помощи.

- Заходи в гости, - пожал мне руку Олег Дмитриевич. – Посмотришь, как твой спасенный растет.

- Приду, - честно ответил я. На руке были видны длинные кровавые царапины.

- С норовом котик, - кивнул на них Олег Дмитриевич. - Совсем, как человек. Ты ему и уход, и еду, и квартиру, и врача. А он в ответ огрызается и царапает заботливую руку.

Я не знал, что ему ответить. Дома у меня тоже были свои руки.