Не судьба

Глава 1

Не судьба

Марья Петровна едва смогла дожить до объявления результатов новогоднего розыгрыша лото «Стомильонов». Билет она купила заранее, месяца аж за два. Купила, спрятала и ждала с нетерпением 2 января, когда станут известны результаты тиража.

Она заранее распланировала куда потратить выигрыш. В том, что он будет, она совершенно не сомневалась.

У нее был свой секрет как правильно покупать лотерейные билеты. Во-первых, она не связывалась с лотереями, где самому надо было придумывать и вписывать цифры: это Марье Петровне не нравилось и ставило ее в тупик. Только лотереи с уже проставленными цифрами в соответствующих полях – вот там удача в чистом виде, и тут главное – взять правильный билет из пачки. Это понадежнее будет! Она вообще цифр боялась, особенно тех, за которыми стоят деньги. Денег в роду у них ни у кого не было. А это значит что? Это значит, что с цифрами ни она, ни ее родня дружить не умела. Так что пускай другие придумывают, а она выберет.

В-вторых, у нее был безотказный механизм как найти правильный билет. Надо было брать тот, где есть цифры 13 и 17 – дни рождения ее дочери и сына. Дочь давно уже жила в Москве, сын был военным, служил в маленьком забайкальском городке, оба исправно приезжали к матери два раза в год: на Рождество и в августе, на материн день рождения.

Найти билет с такими цифрами было сложно, он за все предыдущее время ей только один раз попался, и она сразу выиграла 300 рублей. В основном, попадались либо с цифрой 13, либо – 17, по одиночке. В принципе, можно было сходить за билетами на дальнюю почту, но очень уж скользкая и опасная стояла погода, лучше не рисковать. Приходилось покупать в местном сельпо с романтическим названием «Чудная встреча». Марья Петровна называла магазин правильно, ставя ударение на второй букве прилагательного, а соседка Антонина, которой в сельпо часто не везло (то обвесят, то несвежее продадут) - ударяла это слово на А, складывая губы «куриной жопкой», как бы подчеркивая свое ироничное отношение к данной торговой точке.

А тут еще в ноябре уж так свезло: у кассирши не было сторублевок на сдачу и она ныла, назойливо предлагая Марье Петровне купить что-нибудь из акционных товаров. Марья же Петровна упрямилась: знаем мы эти ваши акции, втираете всякий неликвид. Когда спор покупателя и продавца достиг высшего накала, после которого уже идет либо драка, либо кому-то надо первым покинуть поле боя, Марья Петровна сообразила, что сто рублей – это как раз цена лотерейного билета. Наверняка это знак!

Выбирала она лотерейку долго, с удовольствием, с чувством и толком, перелистывая одну яркую бумажку за другой и морщась от того, что устроители «Стомильонов» экономили на всем, даже бумагу использовали говенную, сероватую, на которой все цвета расплывались и превращались не в нарядный карнавал, многообещающий миллионы и бриллианты на горизонте, а в дешевые цацки цыганки на вокзале, прикрывающей облезшую позолоту цепочки газовым платком с колючей люрексовой нитью.

И тут – вот оно! Прямо в глаза! Прямо в руку легло! Смотри-ка, надорвано у корешка. Значит, кто-то покушался купить, но не сложилось у него. Знать, сигнал это, метка, точно надо брать! Наконец-то и у нее все сложится! На радостях Марья Петровна не только отстала от наглой продавщицы и перестала требовать с нее свою законную сдачу, но даже докупила внеплановых барбарисок и маленькую упаковку сахара-рафинада, хотя обычно она экономила и пользовалась сахаром-песком: он для всего гож, и в чай, и на пирог с мелкими, пережившими долгую осень яблоками.

Билет был необычный, явно выигрышный. Помимо заветных цифр 13 и 17, он содержал в себе совершенно магическое окончание: последние цифры, которые и надо будет потом, после розыгрыша, проверять, были очень запоминающимися: девять-девять, потом шесть-шесть и в конце – три-три. Такого совпадения Марья Петровна никогда раньше не встречала. Не может это быть просто так, знак, точно знак!

Пока Марья Петровна шла домой, скупо двигая ногами как японская гейша, но не по причине узкого кимоно, а вовсе по причине чересчур экономного использования УК «Жилищник» песка для посыпки обледеневших тротуаров, все будто само собой распланировалось.

Значит, выиграет она миллион. Меньше и смысла нет: очень много расходов! Двести пятьдесят тысяч сразу дочери отдаст: во время их последнего разговора Таня сказала, что им ровно этой суммы не хватает, чтобы кредит по машине закрыть. Значит, останется семьсот пятьдесят тысяч. Еще двести пятьдесят – Толе, сыну. Ему, вроде, никакие кредиты закрывать не надо, но иначе обидно будет. Ему с детства тяжело было, бедный невезучий мальчик. Имя это дурацкое ему муж Марьи Петровны придумал, покойный Автандил Андреевич. И пошло-поехало! Как первый раз соседка сына по парте, Ирка, дочь уборщицы школьной, обозвала «Толик – насрал на столик», так и прожил парень всю школу с этим обидным погонялом. Или погоняловом? Тьфу, черт его знает как правильно. Короче, дразнили его сильно.

А оставшимся пятистам тысячам Марья Петровна уже давно применение придумала: домику дачному второй этаж пристроить. Дача – так, одно название: шесть соток и домик Дядюшки Тыквы, комнатка, кухонька и маленькая веранда. Ни гостей позвать, ни внуков на лето приютить – просто негде головы приклонить. Правда, сосед будет очень возражать, покойного Автандила Андреевича сослуживец, Георгий Семеныч. Они летом аж поругались, хотя всю жизнь мирно жили-соседствовали.

- Ты, Марья, с ума на старости лет сошла! Какой второй этаж? У нас тут абрикоса растет, твой домик ей тень бросит – она плодоносить перестанет. Никак нельзя абрикосе свет загораживать!

Марья Петровна аж поморщилась от неграмотности соседа – ну, какая такая «абрикоса», когда дерево оно вовсе «абрикос» называется? Жена Георгия Семеновича, Алла Александровна, занервничала, увидев скривившиеся губы соседки, и отнесла их насчет айвового варенья: говорила же ей Мира, сестра двоюродная, что сахара в айву надо один к двум добавлять, а она чего-то песка пожалела, положила только один к полутора. Вот и кислит оно теперь, аж перед соседкой неудобно!

Марья же Петровна вкус варенья тогда вообще не разобрала – не до айвы, когда такие обидные вещи сосед говорит, с которым уже сто лет, как говорится, один забор на двоих делят. Предупреждал ее покойный Автандил Андреевич, что не стоит доверять соседям! Этот-то, Георгий, давно у него на дурном счету был: как у них в бюро выписывали карандаши, ручки, да другую канцелярку, так в тот же момент часть ее пропадала из офисного шкафа. Не сказать, что прямо много, но некоторого количества Тамара, их месткомша, позже недосчитывалась. А потом пригласил их к себе Георгий с Аллой старый новый год отметить, глядь – а сынок их, Гриша, рисует как раз карандашом той марки, что у них в бюро последний раз пропали. Неспроста это, ох, неспроста!

Позже, когда муж умер, Марья Петровна поменяла свое отношение к соседям. Ведь как оно сложно, жить одинокой женщине в российской провинции! Вопрос даже не в холодной постели, куда приходится ежевечерне ложиться, и которая прославлена в грустном смысле разными народными песнями и частушками. А даже и простой ежедневной надобностью: то лампочка перегорела, то лист шифера с крыши упал, то щеколда перестала калитку держать. Одной-то женщине, вдове горькой, как быть в таком случае? Нееет, в России одинокая женщина хорошо живет только если она очень состоятельная и на любой чих может мастера вызвать, да полноценно ему за работу заплатить. Нет средств? Пиши пропало. Вся надежда на добрых людей вокруг.

И Георгий Семеныч не подводил, заходил по-соседски помочь, лист на крышу вернуть, щеколду к порядку призвать, сгоревшую лампочку на целую поменять. Может, конечно, и таскал он Гришане своему карандаши с работы по молодости, а сейчас слово дурного она про него не скажет, нет, не скажет. По первому зову приходил и все чинил. Да еще приятно так время с ним было проводить: пока чинит да прибивает, Автандила Андреевича добрым словом помянет, у нее аж скупая слеза навернется. И потом уходить не спешит: и от чая не откажется, и от бутерброда какого. Деньги-то ведь ему неудобно предлагать, обидеться может. И совсем не благодарить – тоже не по-людски будет. А это вроде как получается соседское застолье, а вовсе не магарыч.

А поездки с дачи-на дачу? Нет, так-то в их Синицыно автобус рейсовый, конечно, ходил. Но ведь куда как неудобно с автобусом: сначала доберись до автостанции с двумя пересадками, потом трясись полтора часа, кланяясь каждому столбу, уворачиваясь то от тяпки в руках рьяного садовода, то от тюка со старым постельным, который толстая соседка на дачу тащит, ибо кто же старое выкидывает? Только какая нерачительная солоха. Добрая-то хозяйка знает, что в квартире городской списанное должно на дачу переезжать, там все сгодится, так все делают.

Соседи же, Георгий с Аллой, прихватывали ее по пути на дачу в свою старую «Вольву», все равно мимо ее дома путь на их дачи пролегал. И добиралась она как гулюшка: выходила из дому с авоськами, полными сверточков и баночек, пакетов и пакетиков, плотно утрамбованных в клетчатую специально-дачную торбу, и ехала, горя не зная, до самой своей дачной калитки, еще при Автандиле Андреевиче покрашенной в зеленый цвет, да так с тех пор ни разу и не перекрашенной. То руки не доходили, то, бывало, дожди зарядят – не судьба, да и только. Да еще и разговоры вели с ней по дороге приятные: про детей, про внуков, про заготовки в конце лета, а весною – про рассаду и про удобрения. И легко, и душеполезно. Нет, десять раз нужно подумать, прежде, чем с соседями ссориться!

Ноябрь за окном катился день за днем, вот уже и декабрь начался – совсем рукой подать до розыгрыша. Каждый ее день, уже много лет, с тех пор, как Марья Петровна вышла на пенсию, был похож на следующий, а следующий – на предыдущий: утренний подьем, просмотр «Жить здорово!» по телевизору. Что-то еще Малышева приготовит-придумает? Она совсем сказилась последнее время: пожилая ведь женщина, а натягивает на себя юбки солнцеклеш в крупный горох, простигосподи. Мало того: то они огромный член соорудят на сцене, то жопу в два человеческих роста, это ж не в сказке сказать. Потом у Марьи Петровны был прием лекарств – от давления, от щитовидки, от сосудов и модный БАД, соседка посоветовала, китайский, от памяти очень помогает. Все вместе с завтраком, конечно же, таблетки на голодный желудок не пьют, это она и без Малышевой знает.

После всей этой обязательной программы Марья Петровна обычно скучала: за окном хмарь да холод, так-то можно было бы в роще напротив дома погулять, но не в такую же мерзопакость, под ногами и над головой? Приходилось щелкать каналами в поисках чего интересненького, да вязать очередной плед для внуков. Дочери и сыну она уже связала по пледу, они лежали-полеживали в ожидании Рождества на антресолях, переложенные цитрусовыми корками от моли. А теперь у нее было важное занятие: стройку планировать на лето.

Сразу нашлось применение и планшету, который ей дети на последний день рождения подарили. Раньше-то она по нему только ролики на ютьюбе смотрела, да книжки бесплатные читала, а теперь пересмотрела весь «Дачный ответ» и «Квартирный вопрос», разобралась во всех шпатлевках, затирках и других кельмах заодно. Пошли в дело и старые детские, школьные еще, тетради: ей все жалко было выбросить их с антресолей, а теперь она доставала их, кряхтя, ползая с табуретки-на табуретку, чихала, отирая зеленые обложки от пыли, выдирала последние чистые страницы, оставленные втуне неэкономными школьниками, и на этих листках рисовала будущий пристрой.

Планы все время менялись: то окошко было круглым, то квадратным. То стекла радовали легким напылением противосолнечным (выходить окно будет на восток, это уж решено: и солнце раннее встретить, и на абрикос соседский не смотреть!), то манерной дополнительной раскладкой, делающей простой оконный профиль Кагарлымского завода похожим на зарубежный дом Скарлетт О’Хары. То целую неделю она рассматривала шторы – римские, обычные жалюзи, складчатый искусственный шелк и толстый плюш под старину, что же лучше, что же взять? Дел теперь у нее было невпроворот.

И все же такая неприятная ситуация с этой абрикосой, тьфу, абрикосом, в смысле. Достраиваться ей надо? Надо. Одной комнаты ей мало? Мало, как ни крути. Не сооружать же ей стройку заново, в другом углу участка. Во-первых, никаких пятисот тысяч ей на это не хватит. Во-вторых, там у Иннокентия Кириллыча, другого соседа, малинник прямо у забора растет – тоже будет возражать, как бог свят. Как быть-то, Господи? Как лучше-то сделать? Автандилушка, уж ты бы не оставил, с того света знак какой подал, а? Ведь уж всю голову она сломала, как правильно да как лучше.

День сменялся днем, решение – другим решением. Необходимость выбирать, решать что-то, что всегда было в зоне ответственности покойного мужа, а вовсе не ее, измучила ее совершенно. С одной стороны – необходимость стройки, можно даже сказать, ее вынужденность. С другой – отношения с соседями. Сначала нарушился сон. Марья Петровна уже давно подпирала свой ночной покой спиртовой настойкой пустырника, без него или не засыпалось вовсе, или снилось черти что. А теперь уж и пустырник перестал помогать. Потом давление начало пошаливать, невзирая на многолетнюю тщательно подобранную терапию. И все из-за этой стройки чертовой, будь она неладна!

Она попыталась, было, посоветоваться в очередной телефонной беседе с дочерью как ей все же лучше поступить, но дочь ее не поняла, на смех подняла. Сначала Таня долго пыталась вникнуть на какие такие шиши мать стройку затевать собралась. Прослушав про 13 и 17, а потом – про «девять-девять, шесть-шесть и три-три», она обидно расхохоталась и посоветовала матери ни себе «мозги не пудрить, ни ей их фигней не забивать». И перевела разговор на другое. Другое тоже было важным: грядущее ГИА у внука Игоря и необходимость менять партнера у внучки Ирочки, давно занимающейся танцами. Так что вроде и не упрекнешь Таню, и не откажешься ее важное обсуждать. Но все же очень обидно, думала она, уже потом, после разговора, ночью, крутясь-вертясь бессонно на ставшей вдруг жесткой и колючей подушке. Время идет, а вопрос-то не решается…

Толик ей вроде как и посетовал, но тоже не очень, если с практической точки зрения рассуждать. Выслушал мать, хохотнул сдержанно, а потом сказал:

- Мать, а ты не стройся! Деньги получи, а строиться – не надо.

Марья Петровна аж опешила:

- Как это, сынок, не надо? А куда же мне их девать?

Сын продолжал веселиться:

- Да мало ли куда можно деньги деть, мам? Купи себе бриллиантовый гарнитур, например. Вот скажи мне, у тебя в жизни были хоть одни бриллианты?

- Нет, сынок, не было. Колечко было с аметистом, небольшим, искусственным. Но очень красивым! Твой отец мне на пятидесятилетие подарил. Ну, еще кольцо золотое, обручальное. Это нам еще родители наши спроворили, на свадьбу. Тогда кольца золотые по талонам для новобрачных были, просто так не купишь. И вот талоны эти сначала получи, потом в очереди достойся, чтобы их отоварить. Они несколько дней отстояли, чтобы к свадьбе успеть, с работы для этого даже отпрашивались. А другого ничего у меня из драгоценностей и не было.

Толику эти дела давно минувших дней, похоже, были неинтересны. Он перебил материны воспоминания:

- Или вот, мам, можно в путешествие поехать. В Средиземноморский круиз, скажем, недели на три. А то, что сверху, после покупки путевки, останется – поменяешь на евро и будешь в портах сувениры покупать. А?

- Где покупать? – опешила от такого предложения Марья Петровна.

- В портах, мам. Куда ваш океанский лайнер будет заходить во время путешествия. Генуя какая-нибудь, Марсель или, скажем, Порт-Саид.

Голос у Толика увядал, он уже понял, что разговор бессмысленный и мать никуда не поедет, ни в какой круиз. И бриллиантов она себе тоже не купит. Для этого надо быть совсем другим человеком и прожить совсем иную жизнь. Хуже, лучше – неважно. Просто – другую, и все тут. Не говоря уже про вот эту странную историю с планированием денег, которых нет, и которых, скорее всего, не будет. Не зря отец никогда лотерейных билетов не покупал и матери запрещал: «Я с государством в азартные игры не играю!», так и говорил. Теперь лотереи не государственные, частные, но кой черт разница в профиле яиц?

Марья же Петровна целую неделю потом обдумывала свой разговор с сыном. Почему-то ей было очень обидно, только она сформулировать четко не могла что именно ее так обидело и какова тут вина сына, если она вообще есть. Она то и дело возвращалась в памяти к этому разговору, к Толиковой идее про бриллианты, круиз, и как чужое платье примеряла все это на себя. А что, вот если подумать, могла бы она так? Войти в магазин и потратить много тыщ денег на украшения? Вот в тот же «Рубин» на центральной площади, говорят, он там так и остался, хотя во многих других местах уже куча магазинов друг друга сменила. Зайди и эдак пачкой денег о прилавок – хрясь? А?

Или вот Порт-Саид, ишь ты. Она, конечно, не знала где это, но Толику говорить про это не стала. А сама, после телефонного разговора, полезла в интернет да и посмотрела, про Порт этот Саид. Сначала поудивлялась, что это все название, что порт – это вовсе Порт, а не место, где швартуются корабли. Это что же получается, порт у этого города называет порт Порт-Саид? Чудные они там, за границей, все не по-людски у них! Картинки там порассматривала, полистала. Вроде как ничего уж такого особенного, но – не наша жизнь, другой мир. Там, поди, и еды не поешь – какое-нибудь расстройство прихватит. И ходить в чем – непонятно, у нее и одежды такой вовсе нету в шкафу.

Или все же уехать за границу, в путешествие? Это, прямо скажем, страшно. Она за всю жизнь была один раз в Анапе, по профсоюзной путевке, с маленьким Толиком, всю зиму промаявшимся отитами. Путевку доставал Автандил, выстраивая сложные схемы обмена театральных билетов – на место в очереди за чешской «стенкой», а его, в свою очередь, на собрание сочинений Мориса Дрюона, где в конце каким-то удивительным образом выкружилась путевка в Анапу.

И еще она один раз ездила в Москву. От предприятия их послали на выставку, проходившую в подмосковном Подольске. Слава богу, ездила не одна, еще с двумя девочками. Так что менялись по очереди, две на выставке дежурят – одна бегает по Москве. Хотелось бы, конечно, в Большой театр и по музеям, но получилось только в Детский мир (четыре часа в одной очереди и два – в другой, зато две цигейковые шапки детям, гедеэровская железная дорога Толику и кукла Тане, тоже импортная какая-то, на этикетке написано так, что и не разберешь, у них в Уржубейске такого сроду не продавали!) и по мелочам пронеслась по всяким «Вандам» и «Властам».

Проснулась она после таких ночных раздумий вся измученная, аж спина болела, на которой всю ночь будто черти горох молотили. Эх, нету мужа и посоветоваться не с кем. С ним-то уж они, наверное, выбрались бы в круиз! Он бы точно решился! Автандил в ее вдовьих мечтах был с каждым годом, проходящим после его смерти, все смелее, решительнее, отчаяннее. Их мелкие ссоры из-за того, какой канал по телевизору смотреть и какую кашу варить – пшенную с тыквой или вовсе без тыквы – позабылись, подернулись мелкой ряской в ее памяти. Остались только правильные, выпуклые вещи, присталые человеку с таким именем. Имя-то было не случайное, знаковое. У свекра ее, Андрея Алексеича, сослуживец был, грузин, всю войну со Вторым Беларусским вместе прошли. Жизнь друг другу спасали, спины прикрывали от вражеских пуль. Так вот, в его честь свекор сына и назвал, в честь героя известной грузинской поэмы «Рыцарь в тигровой шкуре».

- Имя необычная – и судьба у сына пусть необычной будет! Оно, что ли, лучше, что кругом все Пашки да Лешки? А Автандил будет один! На всю улицу один, а то и на весь микрорайон, - отбивался свекор от протестов и рыданий жены, которая смотрела на белобрысый сверток, принесенный ею из роддома, с носом картошкой и красными, вспухшими от постоянного рева, бровями, прилаживала мысленно Автандила к этому свертку, а оно ну никак не клеилось.

Ничего особенного, надо признать, имя это мужу не принесло. Даже наоборот, много лишнего любопытства и внимания от посторонних людей, впервые имя это слышавших. Ну, что это, право слово, инженер в Уржумбейском конструкторском бюро Автандил Андреич? Курам на смех. Был бы капитан дальнего плавания или, скажем, летчик-полярник – другое дело. А так – одни пустые надежды и обещания из имени вышли, как лопнувший некстати праздничный воздушный шарик.

Короче, ко второму января, ко дню розыгрыша лотереи, Марья Петровна уже измученная вся была, больная практически. Но к телевизору села, стала ждать результатов розыгрыша. Как назло, все двигалось ни шатко-ни валко: ведущий несмешно острил, по сцене туда-сюда ходили Дед Мороз со Снегурочкой, каких-то детей на сцену выпустили и они долго, запинаясь и хихикая, читали новогодние стихи и пели песенки, а дед с внучкой дарили им подарки, многословно чего-то желая и напутствуя. А розыгрыш, ради которого столько ночей она провела без сна, так и не начинался.

Билет лежал на столе рядом, она рефлекторно то и дело поглаживала его руками. Сердце тревожно билось в предвкушении. Надежда, в общем, у Марьи Петровны была только на покойного мужа: что он разберется и управит как надо, как всю жизнь управлял. Она так и думала: если билет выиграет, то это знак от Автандила с того света, что строиться надо. И черт с ним, с соседом. В конце концов, поездит она на дачу на автобусе, не переломится. Как все, так и она. А не выиграет – так тому и быть, значит, надо жить тихо, на большое не покушаться, скромно жить, как они всю жизнь жили. Скромно и честно, утешила она себя вторым словом, даже спина расправилась. Она кто? Вдовица бедная. Какие-такие стройки, куда ей?

Наконец, усатый ведущий, который всегда ей ужасно не нравился своей вертлявостью и напускным весельем, начал обьявлять выигравшие лотерейные билеты:

- И, наконец, наши новоявленные миллионеры, билет под номером тринадцать шестнадцать, девять-девять, шесть-шесть, надо же, какой номер красивый! Последние цифры: три….

В этот момент в квартире у Марьи Петровны выключился свет. Случилось это так резко, так неожиданно и в такой драматический момент, что Марье Петровне сначала показалось, что ее разбил мозговой удар типа инсульта. Она даже сбегала к зеркалу и проверила себя, как советовала Елена Малышева: улыбнулась своему отражению и коснулась поочередно пальцами левой и правой руки кончика носа. Инсульта не было. Света тоже не было. И, собственно, не было разрешения того ужасно измучившего ее вопроса стала она миллионершей или нет, строить ли ей угрозу для соседской абрикосы?

Надо было что-то делать. Марью Петровну трясло и подбрасывало, неразъясненный билет жег ей руки. Она, было, схватила в руки планшет, но потом вспомнила, что в интернете результаты появятся только на следующий день после проведения лотереи. Это ж еще целые сутки ждать! А вот что она сделает: побежит к Алене, в соседний дом. Алена – это ее ровесница, тоже вдова, живет в соседней пятиэтажке. Они, конечно, не закадычные подруги, но летом часто прогуливаются в соседней роще вместе. Как раз в конце передачи, минут через десять, будут называть все выигравшие билеты, вот тут она все и проверит.

Сначала Марья Петровна попыталась позвонить Алене по домашнему телефону, но тот не отвечал. Номер Алениного мобильного от волнения найти тоже не получалось. Надо было бежать, не медлить: пока прокопается, передача кончится, и она так ничего и не узнает, будет маяться до завтра, а сил уже никаких нет! Участь ведь ее решается, не шуточное дело, миллион на кону!

Алены дома не оказалось. Но, в общем, это было неважно: света не было во всем квартале, случилось, видимо, что-то. Не горели окна домов, темными стояли и фонари, так что и у Алены дома она бы все равно ничего не узнала. Пока Марья Петровна бегала, суетилась, оббегала дом то с одной, то с другой стороны, начали опускаться ранние зимние сумерки. Пробегая, мелко шоркая подошвами зимних сапог для устойчивости, очередной раз мимо торца дома, Марья Петровна упала. Толстый бок с основательным целлюлитом и трудолюбивые китайцы, не пожалевшие синтепона в зимнее пальто, спасли ее от серьезной травмы: упав, она скатилась с обледеневшего холмика, доехав почти до середины занесенной снегом клумбы внизу. Покряхтела, осмотрела себя – не хватало еще пальто порвать! - и, отчаявшись найти решение вопроса немедленно, понуро пошла домой. Ладно уж, завтра в интернете результаты посмотрю, решила она, не судьба, похоже.

Через час примерно, уже совсем в темноте, из подъезда вышла соседка Марьи Петровны снизу, Ираида, с миттельшнауцером Гошей на поводке. Ираида была не в духе: она выводила Гошу сегодня уже в четвертый раз. В общем, справедливости ради, винить в этом надо было себя: нефиг было жалеть выбрасывать пропавшие новогодние салаты и скармливать их всеядному Гоше. Кинула бы их в мусорку – не было бы сейчас у Гошана расстройства пищеварения, не таскал бы он ее по ступенькам туда-сюда, пока все остальные члены семьи наслаждаются сериалами и «голубыми огоньками», нежась под одеялами на диване.

Ираида осторожно обогнула дом, стремясь дотащить Гошана до пустыря метрах в двухстах, где по местному обычаю наскоро выгуливались все здешние четвероногие питомцы. Но кишечник Гошана подвел: он вынужденно присел прямо на самом углу, выпустив из себя с горестным вздохом вонючую струю, которая быстро покрыла намерзший лед, прикрыв собою какую-то пеструю бумажку. Ну, да и бог с ним, подумала Ираида, зевая: теперь можно на пустырь не идти, а сразу возвращаться домой. Авось, теперь кобель до утра успокоится. Надо будет в него фталазольчику воткнуть, таблетки сразу четыре. Иначе всю ночь на поводке таскать будет, грустно размышляла Ираида, поднимаясь по темным подъездным ступенькам – света в их микрорайоне пока так и не дали.

Спалось Марье Петровне плохо, так плохо, что под утро она уже размышляла не вызвать ли ей скорую помощь. Стоило ей закрыть глаза – минареты Порт-Саида лезли на нее как живые, отталкивая друг друга локтями. Какие-то сильно загорелые люди (Марья Петровна была толерантна и обидных названий представителям негроидной расы не допускала даже во сне!), сверкая белыми-пребелыми зубами, наперебой трясли перед нею огромными бриллиантовыми колье, с огромными камнями, каждый – размером с кулак. Снился Автандил, с лопатой в руках выкапывавший абрикос на территории дачного участка Георгия и Аллы. Алла плакала, Георгий кидался на Автандила в драку. Автандил же отражал нападки соседа с ловкостью узкоглазого актера-спортсмена Брюса Ли, которого она видела в каком-то боевике в видеосалоне еще в 90-е, куда водил ее Автандил в честь годовщины их бракосочетания. Сама она, тонконогая, с талией и в платье как у бесстыдной Малышевой, куда-то уплывала на огромном, как дом, корабле. Короче, одно беспокойное непотребство ей снилось, даже сердце закололо и температура, кажется, поднялась.

Утром, не успев встать, допрежь даже умывания, завтрака и таблеток, чего она себе ранее не позволяла, Марья Петровна ринулась в интернет, проверять сайт лотереи. Так и есть!! Вот оно, заветное: девять-девять, шесть-шесть и три-три!! И напротив – МИЛЛИОН! Она несколько раз сосчитала нули после единицы, не доверяя своей утренней лихорадке. Шесть нулей, все как положено! ОНА ВЫИГРАЛА!!

Дальше началось горькое и непонятное. Билета не было нигде: ни на столе, где она вчера в волнении разглаживала его руками во время просмотра телевизора. Ни в кармане халата, ни в запазухе китайского пуховика, в котором она бегала к Алене и металась по району. Билета, заветного пропуска к миллиону, не было нигде. «Выронила, пока бегала!» - облило ее изнутри холодным потом. Она накинула на голову вязаный серый платок, пуховик и кинулась на улицу.

Сосед снизу, Сергей Иванович, куривший, как обычно, свою первую утреннюю папиросу у кухонной форточки, с изумлением наблюдал за хаотическими и невероятно быстрыми перемещениями своей соседки Марьи Петровны по двору. Ее вишневый пуховик, будто перекати-поле, подхваченное ветром, метался справа налево и сзаду наперед, не забывая про всякие катеты и гипотенузы. Бегала Марья Петровна странно: согнувшись впополам, буквой «г» печатной, при этом быстро-быстро перебирая ногами. Сергей Иванович даже сначала решил, что Марья Петровна ополоумела на почве своей горькой вдовьей доли, но потом сообразил, что она что-то ищет. Но что можно искать зимой, в затоптанном, заплеванном и загаженном голубиным дерьмом дворе самой что ни на есть среднерусской серединки, in the very heart of Russia, как учил в своей домашке по английскому его внук Петр? Деньги, наверное, потеряла, ответил на свой молчаливый вопрос Сергей Иванович, и, как мы знаем, недалеко в своей догадке от правды ушел.

Марья Петровна устала. Еще минут пятнадцать назад она довольно отчетливо поняла, что ничего она не найдет, никакого потерянного билета. Или ветром ночным его унесло, ночью очень задувало, она слышала сквозь свои тревожные сны, как качались деревья за окном. Или подобрал какой-то ранний прохожий. В этот момент она отчетливо вдруг увидела у себя в голове, как белозубые загорелые порт-саидцы сворачивают, как использованную скатерть, картинку с маслянистой ночной набережной, прячут в карманы бриллиантовые бусы и, галдя и не оборачиваясь, уходят куда-то вдаль, растворяясь в жарком воздухе. И через них проступают серые от городской грязи сугробы Уржумбейска, припаркованные как попало из-за снежных накатов соседские машины и черный, сгоревший еще прошлой зимой киоск по продаже семян «Сад», на котором пророчески остались целыми лишь две последние буквы.

Марья Петровна, успокаиваясь постепенно, пошла домой, к подъезду, для чего ей надо было сначала обогнуть торец дома, где она вчера так злосчастно не удержалась на ногах. Идти надо было осторожно, бок ей сразу напомнил о вчерашнем фиаско, запульсировав предупредительно, как только она приблизилась к месту своего падения. Удержаться-то ей удалось, но пришлось вступить сапогами в дерьмо, другого выхода не было – даже разворачиваться и идти назад по такой скользоте было страшно. «Это к деньгам», - успокоила она себя, отвлекая от неприятных ощущений, - «Будет еще у меня на улице праздник!». Внутри как-то постепенно все успокаивалось. Оно ведь даже и хорошо, что все так: никаких решений, никаких конфликтов, живи как жила – поди, плохо? Вот Автандил все и управил, в точности как она просила.

У входа в подъезд она столкнулась с Ираидой, которая вела Гошу на утреннюю прогулку, кажется, еще толком и не проснувшись. Фталазольчик кобелю помог, но не надолго. Терпеть не могу собак, брезгливо покосилась на Гошу Марья Петровна, уступая парочке дорогу, наверняка ведь он за углом нагадил. Какой в них смысл, в собаках, в городе то? Одна морока. Пора было спешить: до начала любимой передачи с бесстыдной Малышевой оставались считанные минуты.