Не сейчас

Глава 1

...Что это? Жёлтое… или белое, скорее. Кажется, я стою рядом со стеной…

Стою? А зачем я прислоняюсь к ней щекой? Нет, что-то не то...

Я лежу на земле! Это не стена, а асфальт. Мокрый, наверное... капли поблескивают на нём. Как-то плохо различимо всё…

Окурок? По-моему, тлеет, но скоро погаснет — его зальет дождем.

Дождь идёт, точно. Кажется, темно, но не совсем… откуда-то исходит свет…

Почему я лежу на земле и смотрю на окурок? И, кстати, одним глазом. Где второй глаз? Куда делся второй глаз?..

Я что, не дышу? Кажется, я не дышу… Точно. Надо подышать. Вздохнуть надо.

!..

О-о. Почему нельзя вздохнуть? Почему только немного можно? Я ведь не могу совсем не дышать, организму нужен кислород, разве можно не дышать долго? Я должен дышать…Или я дышу? Кажется, дышу. Но... я не чувствую.

Я не чувствую ничего. Совсем. Что со мной?..

А что это — чёрное? Куда делся окурок? Что происходит?

Странно, мне оно смутно что-то напоминает. Чёрная с бликом скоба, под ней отсвечивает золотом прямоугольник с тремя знаками. Что это значит?..

Это кейс. Черный ящик для переноски белых бумаг, книг и всякой ерунды вроде носков... или трусов… ещё бутылка водки или коньяка хорошо помещается. А вот закуска уже отдельно.

О чём я?.. Какая водка? Какая закуска? Я что, в командировке?

Я в командировке. Точно, я приехал… сегодня? Откуда-то. Сюда… Ладно, неважно.

А ведь я это вижу другим глазом. Правым. И левым немного. А окурок, вот он! Тоже тут. Просто расфокусировался. И потух уже. И вообще, это мой окурок. Я курил его, когда… когда...

Когда я тут валяюсь, ага. Курил, а теперь лежу на земле щекой и ничего не чувствую. Что-то не сходится. Чего-то не хватает.

Что это бахнуло? Как дверь холодильника… Или в подъезд… Что-то постукивает. Приближается ко мне.

Что?.. Девушка, ты с ума сошла?! Как я себя чувствую? Да я никак себя не чувствую! Не определился ещё…

Что? “Боже мой”? Как я тут оказался на твоём пути? Шёл себе, не трогал никого.

Почему она об этом спрашивает? Почему она просит помочь кого-то?

Что? Меня? Сбила?.. Ты меня, оказывается, сбила! Вот оно что...

Почему это вдруг “не надо переворачивать”?.. Мужик, ты чего? Мне так и лежать мордой на окурке? Нет уж, переверни меня, будь так добр!

Какая кровь?! Вы там все с ума сошли.. Почему кровь? Моя кровь? О, Боже! Ребро торчит? Кость видна? Всё настолько плохо, что я даже этого не чувствую? Я что, умираю?.. Не-е-т… Я такой молодой… Пожалуйста… Тьфу! Почему в такой момент лезут в голову кинотеатральные штампы?

Небо… Луна? Две луны? Три? Два ряда лун… как тяжело... думать… про это… надо отдохнуть немного…

Меня перевернули, но я не заметил, как. А над головой фонари. Светят. Значит, вечер.

Ты чего творишь?! Убери свою бутылку, мне и дождя хватает, не надо мне на голову воду лить! Слышу я тебя! Хорошо слышу, почти прекрасно. А ты меня - нет…

А-а-а-а!.. Убери свой хренов фонарь!!! Кажется, в мой мозг выстрелилили прямой наводкой из Звезды Смерти.

Что? Я просто в шоке? Да! Я нахрен в жесточайшем шоке, в полнейшем чумовом шоке! Меня сбили машиной, перевернули, облили водой из бутылки, выжгли глаз фонариком…

Кажется, чувствую что-то. Ох. У меня есть живот. И в животе дыра. Я ощущаю, как сквозняк холодит мои внутренности. Девушка, милая! Мужчина! Прикройте мой живот, а то, не дай бог, застужу внутренности и умру от пневмонии.

Видимо, остался не только живот, но и рука. Левая, как минимум. Чувствую некое смутное давление на ладонь и запястье… Как будто кто-то покусывает. Рефлекторно пытаюсь повернуть голову, чтобы посмотреть на руку, но картинка остается прежней. О том, чтобы пошевелить чем-то ещё — остаётся только мечтать.

Почему не прикроют мой живот? Ах, да… Я же не могу попросить вслух. Надо подать им знак, что я жив. Хотя, кажется, они и так в курсе. Девушка-разрушитель чужих тел вообще должна быть в этом заинтересована.

Что-то моргает... жёлтое… как маяк на берегу моря. Включилось-выключилось, включилось-выключилось, жёлтое-чёрное, жёлтое-чёрное… Это аварийка, она её наконец догадалась нажать. Что-то я совсем туго соображаю.

И “скорую” решила вызвать? Молодец. Надо бы, конечно… Если рёбра торчат и кровь — как тут без скорой? Я, вон, вспоминаю, как-то раз секретарше нашей, Веронике, ящик на ногу упал. Большущий такой ящик, кондовый, с толстенными папками из грубого картона. Так она в обморок бухнулась и руководство ей тут же вызвало “скорую”, прямо не вставая с кресла. А вечером она уже сама домой умотала, на такси, за счёт руководства. Отделалась тогда легким испугом Верочка...

Блин. Почему они все — Верочки? Как ни секретарша — так Верочка.

О, ё-ё!!! Больно то как! Что это было?!.. Вы меня в живот ржавыми железками тыкаете там? А! “Скорая” приехала... понятно... пора уже. Укол хороший — почти сразу облегчение… И в глаза не светят. Хотя что-то делают — картинка смещается туда-сюда.

Что?! Другая “скорая” приедет? Почему? Реанимация? Зачем мне реанимация? Может, в морг сразу? Как там было?… Доктор сказал в морг — значит, в морг…

Понятно всё. У них свой больной… лежит там себе, в их “скорой” и тоже умирать не желает… Правильно, не надо. Он не виноват, что здесь какая-то девица бедолагу зашибла. Везите его парни, здоровья ему! А я подожду свою реанимацию…

Дожились. Я лежу на земле и, не чувствуя тела, жду реанимацию. А может даже и не дождусь, помру. Так-то.

Что-то холодает. Спина прямо заледенела. А в животе, наоборот, температура вроде как поднимается. Прикрыли меня, что ли? Или это сепсис так начинается? Заражение крови. Я читал, люди от такого в считанные часы ласты склеивали. А я тут лежу уже… даже и не знаю, сколько времени. Может быть, минуты, а может — часы. Время превратилось в жевательную резинку и непонятно, какой оно теперь длины. Видимо, я и головой приложился хорошенько, раз уже и времени не чувствую и не понимаю.

Хотя, с другой стороны… Лежу, вот, размышляю. Я же размышляю, да?.. Эники-Беники ели вареники. “А” и “Б” сидели на трубе. “А” упала, “Б” пропала — что осталось на трубе? Правильно, буква “и”...

Что-то дождь усиливается. Капли, тяжёлые такие, по лицу стекают. Я их ощущаю, пока только на лбу и глазами… Они стекают в уголки глаз, потом вдоль носа к губам, а там я их уже не чувствую. Но животу горячо, а спине холодно. И шея затекла. Я знаю, что лежу в луже крови, разбавленной большим количеством воды. Или в луже воды, сдобренной некоторым количеством моей крови.

Эх, как не хотелось бы умереть вот так, посреди улицы. Не самая почетная смерть. А даже, я бы сказал, смертушка так себе, собачья. Да и собаке такую не пожелаешь. И я не старый ещё… Ладно бы, старый был. Но я же не старый, ни капельки, за что мне это, почему меня?!.. Я… этого... не… хо… чу...

Кажется, я упал в обморок. Хотя, куда сильнее падать? Я и так лежу на земле максимальной площадью своей поверхности. Интересно, через сколько таких “падений” я вознесусь? И вознесусь ли, любопытно мне, или наоборот, низвергнусь.

Сидит Бог, такой, на облачке, а тут я возношусь, стало быть. И он, такой, как ты, мол, любезный Василий, жил там на Земле? А я ему, да вот, мол, дорогой Бог, нормально жил — не тужил, никого не обманывал, честно ездил в командировки, иногда с коллегами водку пьянствовал и оземь валялся. С практикантками, конечно, флиртовал, куда без этого, но практикантки — они же созданы для флирта. И потом, я ведь не всерьёз, и без этого самого. Рукоблудия не допускал. Вот.

А потом переходил дорогу и внезапно угодил в царствие твоё. И не понимаю, почему, за что и как ты это допустил, милый мой Бог. Или бог. Интересно, есть ли для бога разница, “Бог” он или “бог”? Ведь если ты — бог, тебе, весьма вероятно, всё равно, как зовут тебя создания твои. А может быть, ты даже в безграничности своей делаешь так, чтобы создания эти самые ломали свою несовершенную голову над вопросом, “Бог” ли ты с большой буквы или просто ”бог”. Ломали и в переносном смысле, и в прямом…

И вздохнёт Бог. Посмотрит добрыми, как у дедушки Ленина, прощающими абсолютно все грехи, глазами. И скажет мне, дурак ты, Василий. А ежели ты дурак, то какая тебе разница, дурак ты, либо же — Дурак.

И посмеёмся мы с ним вместе, как равные. Потому что прав он и прав я и всё равно ему, как и мне, и эти наши “всё равно” друг другу равны, тождественны и эквивалентны абсолютно…

Что это?.. Это собака! Уберите тузика! У меня аллергия! Я боюсь собак больше чем змей, содрогаюсь от одной только мысли, что моё лицо могут понюхать, я прямо сейчас от ужаса укорочусь, не дождусь эту вашу реанимацию!

Фух, отогнали вроде. Или сама ушла — мне не понять, я в невыгодном положении. Сейчас разве что с Богом могу общаться. Да и то, весьма условно. Понарошку. Правда, это довольно занятный разговор. Высшее существо, в которое ты не веришь, успокаивает тебя на свой манер, открывая тебе Истину… Может быть, даже собака — Знак Господень?.. Да нет, вряд ли… Собака — это просто собака. Она проходила мимо, учуяла кровь… Брр.

Хорошо, что рядом находится девушка. Мужик, наверное, ушёл уже. А что он может сделать? Пострадавший качественно облит водой и практически без ущерба для себя перевернут, “скорая” спешит на помощь… нет, даже целая реанимация.

Девушка совсем молодая и очень испуганная. Не смог разглядеть её лицо — пару раз мелькал надо мной силуэт с длинными волосами. Всё время уговаривает меня потерпеть, обещает носить апельсины в больницу до конца жизни. Чьей, интересно...

А, неважно! Просто глупости. Лежать на спине и не иметь возможности что-то сделать, это то же самое, что проснуться посреди ночи и, пытаясь заснуть, думать, думать, думать о чём-то дневном, самом обыкновенном, которое в ночи отращивает клыки и щупальца, превращаясь в липкий ужас с красными глазами…

Нужно продержаться до приезда помощи. Как Джордж Клуни и Джульетт Льюис в баре “Крученые сиськи”. Я должен не помереть и спасти девушку от ссылки в Сибирь и каторги — ведь не дело, если такая молодая и, наверняка, очень красивая сменит руль “Мерседеса” на рычаги тягача-лесовоза и будет каждое утро топтать задубевшую кирзу в очереди к сортиру и умывальнику с замёрзшим мылом и ледяной водой…

Что-то меня несёт, кажется. Попробую лучше пошевелиться. Так, что у нас есть? Живот, с ним всё ясно: там тепло и, боюсь, скоро будет жарко. Глазами шевелить не могу, но то, что хотя бы вижу ими — внушает определенную надежду. На лоб ощутимо падают дождевые капли. Итого, голова на месте. Да, слышу приглушенно, но вполне отчётливо. Ушами шевелить не буду и пытаться — никогда не умел. Левая рука — я её ощущаю в области ладони и запястья, но выше и ниже — темнота, как туман войны в Варкрафте. То же самое со всеми остальными частями моего, не самого счастливого тела.

Но рука, если добавить к ней глаза — это уже не так мало. Почти как у Стивена Хокинга. Представил себя на коляске — неловкая поза, моя скрюченная лапка лежит на джойстике… Брр, лучше не надо.

Ну-с, наверное рукой подрыгаем. Соберёмся, и-и-и…

!..

А-а-а-а!..

Спасите! Убейте меня!!! Зачем такая боль?!! Почему вдруг во всём теле?..

Нет, ну его! Лучше пока не буду двигаться. Это так мучительно больно.

Девушка, кажется, заметила мои усилия. Видимо, я закряхтел или застонал. Говорит, лучше миленькому полежать, надо чуть-чуть потерпеть. Что-то там уже нагуглила про тяжёлые травмы.

“Миленький”, итить… Как в кино про войну. Я миленьким был до момента совершения ДТП, а теперь уже не такой миленький... Хотя, как знать, может, распростерт я на дороге в романтической позе, как комиссар Каттани в момент одной из многих, почти успешных попыток мафии его убить. И жена комиссара, как бишь её, Эльза, содрогается в плаче над бесчувственным телом, транслируя телезрителю безутешность. Моя девушка пока что не содрогается над моим телом, но, определенно на пути к тому.

Бабуль, тебя здесь не хватало. Иди уже, не пугай тут мне девушку, а то, глядишь, придётся вдвоём в одной реанимации ехать. Да, жалко парнишку. Да, молоденький. Жить, да жить, поддерживаю. Как же так — сам не понимаю, но мы, так сказать, имеем факты перед лицом.

Какая церковь? За углом? Батюшка молодой? Отпевает ангельски? Ты что это, карга, живого человека закапываешь! Я же тебя слышу! Просто возразить не могу…

А девушка-то, молодчина. Бабку пристыдила и честь жмурика своего отстояла… Ну то есть, не жмурика, конечно, это я так, самоиронизирую… гм… мда. Где же эта реанимация бродит? Уже должна бы появиться.

Я чувствую своё измученное тело всё больше и больше, начинаю понимать, какая ужасная ночь мне предстоит. Хотя, конечно, это как посмотреть. Кто-то будет окружён заботой и наркозом, а кому-то давать объяснения строгим полицейским, видящим вора, отпетого убийцу и маньяка в каждом встречном — даже в девушке. Чтобы затем сидеть в неуютной камере, ожидая, окочурится этот злосчастный или пойдёт на поправку.

Прохожие идут, смотрят на меня. Я лежу и тоже смотрю на них. Тело мое не может двигаться и потому им кажется, что на земле лежит труп. Ну и что с того, что глаза мои широко открыты? Мертвец вполне способен смотреть на живых, не видя ничего.

Они меня жалеют — я вижу это чувство в их глазах. Ещё недавно я и сам, проходя мимо неподвижного тела и бросив на него долгий взгляд, подарил бы этому незнакомцу мимолетное мгновение почти что равнодушной жалости, незамедлительно стерев его из своей кратковременной памяти. Впрочем, едва ли оставив хоть что-то и в долговременной. Так, разве что, сухая статистика — “Я видел человека, насмерть сбитого автомобилем.”

А теперь, эти взгляды — то немногое, что пока ещё связывает меня с этим миром. Я буду смотреть на каждого из вас, люди, в каждое мимо проходящее лицо. Я запомню вас — постараюсь. Если мне не дано жить дольше, чем этим вечером и Бог существует — я расскажу Ему о вас. Если же выживу — мне будет чем заняться в больнице. Мне думается, там я проживу очень долго, если не поселюсь насовсем. Или недолго, но тоже насовсем. Эх…

Кажется, к девушке прибыло подкрепление. “Reinforcements have arrived!”, ага. Ну-ка, кто там у нас? Папа, мама... предположительно. В сумерках плохо видно. Ну и я теперь наблюдатель — так себе.

Маман сразу к девочке. Это правильно. Что? Ксюша? Ну, хоть не Вера. Папа надвигается на меня. Интересно, что будет делать?

Ого. Целая речь. Александр Михайлович надеется, что я его слышу, искренне сожалеет и постарается сделать всё возможное, вне зависимости от того, как я отношусь.

Даже не знаю… Мне сейчас пока не до этого. Я потом пойму, как я отношусь. Если это “потом” будет. Чего, конечно, хотелось бы больше всего.

А, впрочем… Дочка у него неплохая. Ответственная, по крайней мере. Не воспользовалась моим беспомощным положением, чтобы скрыться с места ДТП. Это уже много значит. Иные, вон, бегут с твердым расчетом скрыть деяние, а потом, будучи пойманными, представляются этакими нервическими особами, потерявшимися в первый момент и совершившими, в связи с этим, вторую фатальную ошибку подряд. А тут — волнуется. Миленьким назвала несколько раз.

Ради развлечения представил себе, как мы с ней идём под венец. Она в белом платье невесты. Я — в костюме Стивена Хокинга. То есть, в кресле. Которым управляю изящным движением единственного, сохранившего подвижность, мизинца.

Тьфу! Что я за человек такой. Надо о хорошем и правильном думать, а я хрень какую-то в мыслях катаю. Спасибо вам, милейший Александр Михалыч, за то что воспитали такую дочь! И вам, женщина-мама, чьё имя я не знаю, тоже — спасибо. И всем вам за то что вы такие — не стремитесь сразу познакомиться с молодым ангельским певцом в рясе, а ждёте здесь, со мной, мою реанимацию. И за то, что разговариваете со мной. Я вижу по вам, что я не кусок мяса с открытыми глазами, а пока ещё живой человек, пострадавший по вашей вине. В какой-то мере. Жаль, что жизнь свела нас именно так, а не каким-нибудь другим образом.

Вот и реанимация! Как все обрадовались. Все, да не все — Михалыч грустный. Видимо, думает о гаишниках и планирует принимать основной удар на себя. Откуда знаю? Да у него на лице всё написано. А меня ничто не отвлекает от точных наблюдений. Лишь бы объект находился в апертуре.

Эх, вот сейчас предстоит прямо-таки титаническое испытание — погрузка на тележку. Ужасно интересно, что я буду чувствовать. Ужасно и интересно. Интересно и ужасно.

Да нет. Просто ужасно. Боюсь. Самое время впасть в кому. В обморок. Куда-нибудь впасть. Сделайте укол. Сделайте. Боюсь. Боюсь. Боюсь...

Доктор. Третий человек, который говорит со мной, заглядывая в мои широко раскрытые, но безжизненные глаза и подсвечивая своё лицо фонариком. Расслабиться и не напрягаться? Окей, я так делаю всю последнюю часть своей жизни. Постараюсь и дальше.

Значит, так. Сначала укольчик. Потом водитель, врач и медбрат поднимут меня за одежду, а Михалыч быстро пропихнёт носилки под меня. Затем, меня аккуратно положат на них, а дальше дело техники. Ну ладно. Я готов. Давайте, ребята.

Укольчик. Вздрогнули. А-а! А.

Почти не больно. Вот что значит, когда за дело берутся профессионалы. Только Михалыч слишком энергично орудовал носилками и с разбегу шлепнулся мягким местом аккурат в начинающуюся лужу. Ни один пострадавший в ДТП не пострадал. Хорошо. В нутро “скорой” вошли без приключений. Носилки, кажется, притянули к машине. Я не чувствую, но слышу разные звуки и картинка подрагивает — значит, рядом кто-то чем-то манипулирует.

В боковой двери появились мама с Ксюшей. В тусклом свете салонного плафона видно, что они очень похожи — прямо одно лицо в разных возрастах. Даже чувство беспокойства на лицах одинаковое.

Обязательно приедете? Хорошо. Обязательно приезжайте! Я буду вас ждать. Вы не самая худшая компания, даже учитывая обстоятельства. Кажется, я даже привык и привязался к вам — насколько это возможно за тот короткий промежуток времени, что я за вами наблюдаю.

Дверь закрылась. Затарахтел движок “буханки”, мы с доктором начали ритмично раскачиваться. Медбрат рассказывает водителю что-то весёлое. Тот молчит, видимо занят, но медбрат продолжает. Рассказывает и сам смеётся. Потом что-то добавляет и опять смеётся.

Доктор склонился надо мной, я вижу его плечо и затылок. Плечо подрагивает, как будто он сражается с кем-то на рапире. Вот, повернулся ко мне, посмотрел в глаза, улыбнулся и подмигнул. Неожиданно. На ноги поставите — это хорошо. Ничего страшного? Вообще замечательно, хоть одна хорошая новость. Нет, длинный отпуск мне никто не даст. Я-то и за командировку уже ничего не получу, скорее всего. А рассчитывать на то, что эта потеря будет компенсирована щедрыми больничными, крайне наивно.

Хотя, (говорю себе уже не в первый раз) надо верить в хорошее и надеяться на лучшее. Вот он я, мог бы — сгинуть. Даже не поняв, почему. Но выжил! Дотянул до момента, когда понятно, что поставят на ноги. Разве это не замечательно?

А мог перейти дорогу в другом месте. И не заметить абсолютно ничего. Девушка Ксюша проехала бы вдалеке от меня. Не сбила бы никого, не поцарапала машину. Не промокла бы под дождем — и не знала бы о том, что он начался. Приехала бы к родителям, Александру Михайловичу и безымянной маме. Поделилась с ними новостями своего дня, заполненного заботами, радужными и эфемерными как молодой мыльный пузырь, кажущимися ей большими и важными, но легко схлопывающимися от прикосновения пальца или даже от случайного дуновения ветерка. И мама покивала бы, хмурясь озабоченно, но в душе улыбаясь над этими детскими проблемами и радуясь тому, что это пока ещё так себе — проблемки. А Александр Михайлович возмутился бы грозно или, наоборот, дал совет, быть хладнокровной и ни в коем случае не поддаваться, ну или, хотя бы, не обращать внимания. И Ксюша пошла бы в свою комнату, листать весь вечер бело-синие страницы социальной сети или, надувая губы, дарить умильные мордашки пользователям приложения с эмблемой в виде стилизованного фотоаппарата.

И никто не распростёрся бы на мокрой земле, бессмысленно тыча в небо парой рёбер, проткнувших ненадежную оболочку. А кто-то рядом с ним не давал бы объяснений суровым гаишникам. Никому не нужно было бы брать на себя вину. Никто не стыдился бы за то, что другой берёт её на себя. Ничей родитель не горевал бы в тоске за судьбу своего ребёнка.

И только для врача мало что поменялось бы. Потому что, не собьют — так пырнут ножом. Не ножом — так с лестницы, пересчитывая ступени головой, твёрдой, но такой хрупкой и чувствительной. Не головокружительный полёт — так приступ сердечный захватит в самом неудачном месте. Судьба настигает непредсказуемо, но неотвратимо, исподтишка выхватывая зазевавшегося несчастного тонкими багровыми, цвета высохшей плоти, узловатыми пальцами с длинными острыми коготками, окрашенными в цвет алый, легко узнаваемый и предназначенный лишь для единственной цели — явить боль, страдание и муку конца. Люди в белых халатах с живыми и чувствующими, но бесконечно каменными сердцами стоят на страже, удерживая призрачный рубеж, за которым старуха беснуется в лютой жажде всего.

Они всего лишь люди. Дело их — отвергать небытие незнакомцев, знакомых и родных, друзей и врагов, детей и стариков, хороших и плохих, феноменально стойких или безнадёжных во всех смыслах. И терять их умопомрачительными множествами, не имея другой возможности. Идти в свою стезю, зная, как всё закончится и понимая, чем будет заканчиваться каждый день, все долгие годы. Сомневаться в каждом своём последнем шаге, терзаясь, был ли грех в удержании или могла быть добродетель в отпущении.

Все мы рождаемся с поплавком в голове. У кого-то он маленький — едва различимая капля. Потянет мелкая рыбешка — и ушёл поплавок на дно без следа. А у другого — большущий и яркий. Тащит огромная рыбина, рвёт леску, он поёт от напряжения и боли, но не тонет, не может уйти на дно по природе своей поплавковой. И нет у той рыбины силы утянуть поплавок на дно — разве что в сторону оттащить.

Я вспомнил, как это было. Рёв мотора, ослепительный свет фар, рассекаемый косыми струями дождя, громкий, полный паники рев клаксона, запоздалый и нестерпимо противный визг шин, болезненный удар в бок и почти неощутимое соприкосновение тела с землёй. Краткий миг темноты — разум отгородился от уже ненужных ему знаний. И начался новый отсчёт.

Недолгие минуты сочувствующих взглядов сверху более реальны, чем десятилетия обычной жизни. Тягучее время оставляет лишь горечь ставших лишними связей и легкий, но ощутимый упрек в собственном порочном легкомыслии.

Зачем ты живёшь? Та ли жизнь ценна, где смертельный удар — подарок, ценный превыше всего? Кем нужно быть, чтобы добровольно быть никем?

Я отключаюсь.

Солнце с мягким интересом заглядывает в мой правый глаз. Где-то невдалеке приглушённо и уютно играет музыка. Голубая простынь, прикрывающая моё тело, удивительным образом гармонирует с жизнерадостно-жёлтым апельсином, смотрящим на меня с одноразовой пластиковой тарелки, стоящей на белой тумбочке.

Слева попискивает медицинский прибор — такой, знаете ли, как в сериалах про больницы и непутёвых практикантов, попадающих в нелепые ситуации. Мне сказали, что я в нём уже не нуждаюсь. Да я и сам понимаю это: из всех датчиков, прикасавшихся к моему телу за эти недели, остался только легчайший пластиковый браслет для измерения пульса — как те, что выдают в гостевых домах на море.

Мне хорошо. Очень удобно и комфортно. Я уже опять хочу жить — начинаю хотеть. Как там Печкин сказал?.. “Только начинаю жить — на пенсию перехожу.”

Ксюша давно не звонила. Она вообще звонит всё реже. Ну да и понятно — у неё парень, ему нужно уделять внимание. Я сказал ей, если расстанетесь — выходи за меня. Смеётся. Говорит, у тебя будет своё счастье, зачем тебе я. Наверное, она права.

Доктор сдержал слово. Я вчера в первый раз встал на ноги. На несколько секунд и при поддержке двух медсестёр. Но, если верить специалистам, через месяц я буду танцевать и никто не поверит, что совсем вот-вот я был просто-таки жалобно мычащий овощ, ограниченный в передвижении по всем осям. А вот теперь — поди ж ты…

Что-то давно я не жил. Пора мне обратно.

Я иду по той самой улице. Через год ничто не напоминает о том происшествии. Я хожу — даже бегаю. Давно забыл про костыли. Играю в футбол с парнями из моего отдела. Ах, да! Я даже сохранил свою работу. Конечно, руководство недовольно покряхтело — дескать, работать некому, а они в больницах вылёживаются. Но кончилось всё пожеланием скорейшего выздоровления вкупе с трёхмесячным окладом — за просто так. Всё-таки хорошо быть перспективным молодым специалистом, руководимым старыми, мудрыми и благосклонными начальниками.

Ксюша наконец вышла замуж за своего парня. Они мне все уже как родные — на свадьбе её родители представляли меня исключительно как “а вот мужчина, которого Оксаночка нечаянно сбила в том году, но он молодцом”. Может быть, назовут первенца в честь меня. Или пригласят на крестины — возможно, даже крёстным.

Я смотрю на то самое место, которое повлияло на жизни нескольких человек, а для одного стало разделительной полосой между “до” и “после”. Оно настолько обычное — полустёртая “зебра” с выщербленным у бордюров асфальтом — что мне в голову даже не приходит никаких возвышенных мыслей по поводу всего происшедшего.

Но я — вот он, я — снова здесь и опять жив. Как некий умозрительный Гэндальф, прошёл сквозь Чертоги Безвременья и был возвращён обратно в человеческую оболочку.

Для врача, ставшего для меня Единым Всеотцом, это, вероятно, абсолютно обычный случай, один из множества инцидентов, происходящих ежедневно. Я же не мог не измениться, не мог не стать другим. И пусть я всё так же не знаю, зачем я здесь — я обрёл своё мерило ценности существования, познав беспомощность, страх смерти, внезапность утраты.

Вселенная пощадила меня, позволив потерять только себя и лишь на небольшой промежуток времени.

А знаете… Жить — хорошо! Жить — хорошо! Хорошо! Хорошо!

Говорю себе это каждый раз. При каждом удобном случае. И даже при неудобных — тоже говорю.

Наверное, я похож на блаженного дурачка. Пусть. Но счастье бытия — абсолютно. В нём равны все: от дурачка на паперти до мультимиллиардера на собственном острове. Но попробуйте определить, чьё счастье больше, ярче, всеобъемлющей. И вы — не сможете.

Счастье от бытия — оно либо есть, либо нет.