Не посвящено никому

В шкафу висит чужой плащ

Сегодня на улице была чудесная погода: солнце светило и играло своими лучиками, лёгкий прохладный ветерок щекотал кожу, а птицы напевали какую-то песню, понятную только им. Я захожу домой, в нем запах чистоты, уюта и тепла. Снимаю свою серенькую, потертую панамку с надписью «ZDF» и замечаю на вешалке чужой черный кожаный плащ.

Сначала меня охватывает паника: кто же мог проникнуть в мой дом, пока меня не было? А я ведь всего-то на полчаса отошёл, прогуляться! Медленно оглядываюсь вокруг себя. Действовать нужно аккуратно и бесшумно, не обращая на себя внимание.

– Анна! – Кричу я переходя с прихожей на кухню, – Анна, ты где?

Она не отзывается. На кухне никого. Я проверяю все ящики: так, вроде на месте... Больничная коробка с таблетками стоит на месте, а сзади у меня лежит заначка… Так, да, деньги остались. А ведь всё-таки надёжно я спрятал! В холодильнике ничего не взяли: холодец, молоко, оливье, колбаса, овощи...

Перехожу в зал, наверное, воры где-то тут. Здесь же все самое ценное! Главное – тихо, как мышка, никаких лишних движений, чтобы воришка не удрал.

– Анна! Анна! – Кричу я. Снова без ответа.

Я проверяю все тумбочки, документы на квартиру, чеки, паспорт, полис, украшения Эммы... Две пары серёжек, бусы, заколка, свадебная брошь. Все на месте. Да что же грабители взяли! Ох, Эмма, Эмма... Мне тебя очень, очень не хватает. Я беру её портрет, старенький, чёрно-белый, она ещё стоит с летним зонтиком. По фотографии расползлись трещины, прижимаю к груди фото и разглаживаю его.

– Я всегда буду любить тебя, моя дорогая Эмма, – складываю обратно фото и принимаюсь рассматривать фотоальбом.

Вот это я маленький кота на руках держу в очках, переносица которых замотана изолентой. А вот здесь я в подтяжках, чуть взрослее, а рядом дед мой... А тут свадьба: я и Эмма.

Так... На чем остановился? Ах да, воришки. Никакого альбома, действовать нужно незамедлительно! И главное – тихо. Воры всегда на чеку. Нужно взять что-нибудь с собой, на случай защиты.

– Анна, ты пришла? – кричу я. Где же это она ходит? Уже почти полдень, а ее все нет и нет.

Нужно приготовить пирог для Эммы, порадовать её, пока я ещё с кухни не отошёл... Забыл уже как там он готовится, у Эммы был такой рецепт хороший, но сейчас уже не найду. И вот, спустя час пирог в духовке! Осталось лишь подождать пока приготовится и можно смело отрезать кусочек. Первый Эмме!

Что же это я делаю? Зачем на кухне лом? Ах, да, это чтобы прогнать грабителей из моей квартиры.

– Выходи по-хорошему, – пригрозил я.

Картина! Точно! Картина в моей спальне, её там нет. Это все они! Они забрали мою картину, все, что было дорого мне.

При мысли, что лишился картины, меня пронизывает дрожь. Я начинаю рыдать, из глаз непроизвольно льются слезы:, все больше, сильнее. Они стекают по щекам, подбородку, желая упасть прямо на меня, но попадают в мои руки.

Картина… Моя картина. На ней была нарисована Эмма. Единственное, что осталось после ее смерти. Я так люблю свою жену и прошу Бога соединить нас после моей смерти. Она была там такая молодая, красивая, а как она любила яблочный пирог... Точно, пирог! Должно быть, он скоро приготовится… а что значит скоро? Что значит завтра? А послезавтра?

Дверь открывается, кто-то заходит, звенит ключами. Наверняка это те самые воры, но откуда у них ключи? Успели уже обокрасть меня, пока я тут о пироге и Эмме думаю! А как же картина, точно, и ее и ключи от дома решили забрать! Ну берегитесь, где мой лом?!

– Пап, папа! – Кричит чей-то тонкий голосок, – я дома.

– Не подходи ко мне, не подходи! – кричу я на незнакомку. Вот мы и встретились. Оказывается, сейчас женщины умнее мужчин в воровстве. – Я сейчас свою дочь позову, Анну! Убирайся!

– Это я Анна, я! Пап, ты плакал что ли? Что случилось? А чего это по всей квартире дым? – Незнакомка стала размахивать руками над головой и вокруг, убирая дым.

– Я просто готовил пирог для Эммы, она скоро вернётся и мы пообедаем. – Мы перебрались с незнакомкой на кухню. Она сразу же открыла духовку и окно. И в дом ворвался свежий воздух, ветер пронесся по всей квартире, рассеивая дым. И незнакомка продолжила размахивать по воздуху, только уже полотенцем.

– Анна! – Неожиданно я понял, что передо мной никто иной, как моя дочь.

– Папа! Ну сколько раз тебе говорить, что не нужно трогать духовку, пока меня нет дома? Я бы пришла и мы с тобой вместе приготовили бы пирог.

В духовке красовался ботинок с яблоком внутри, подошва уже полностью расплавилась и ее кусочки просачивались между решетками, стекая на внутренности духовки.

– Эмма всегда любила пироги с яблоком. Ах, кстати, твоя мать скоро придет?

– Пап... – Анна обняла меня и поцеловала в макушку, а я снова расплакался как ребенок, – ну-ну, ты чего? Что случилось? Почему ты плакал, когда я пришла?

– Картину украли.

– Кто украл?

– Воры, грабители!

– Какие? Давай с тобой вместе поищем картину?

Анна быстро вытащила ботинок из духовки и замариновала его в пакете, а пакет отправился на помойку. Я уговорил её оставить яблоко, потому что Эмма очень любила пироги с яблоком.

После мы отправились в спальню, я показал ей место над кроватью, где находилась картина в золотой рамке.

– Они украли её отсюда.

– Кто они-то? Пойдем посмотрим твою картину, где ты мог её оставить.

– Ну что ты заладила кто, да кто, воры, конечно же! Не я же в конце концов.

Мы снова вернулись на кухню, пахло тут дурно, как будто кто-то оставил запекаться в духовке ботинок и забыл про него.

– Анна, а зачем ты поставила ботинок в духовку? – Спросил я, вспомнив как она десять минут назад выбросила оттуда ботинок.

– Забыла, пап, перепутала.

– Ладно, давай я тебе что-нибудь сейчас приготовлю... – Я открываю дверь холодильника и вижу картину, – ага, попались! Вот картина! Они ее украли! Ну теперь-то ты мне веришь?

– Ну конечно верю, пойдем в кровать, я тебе сейчас пирог испеку...

– С яблоком, как Эмма любит?

– Конечно, конечно...

И мы отправились в спальню, она вела меня под руку, мы шли медленно.

– Мы сейчас с тобой переоденемся, а завтра сиделка придет, вы гулять пойдете.

– Не нужна мне никакая сиделка! – И тут я заметил черный кожаный плащ, – Анна, Анна!

– Что такое?

– Грабитель забыл свой плащ, надо его отнести в полицию и сказать, что у меня пропала картина. Обязательно. Завтра же пойду!

– Пап, ты этот плащ носишь каждую осень, он твой.

– Да? Что-то не припомню такого...

История

Не помню точно, когда мы расстались. Это так глупо... Все всегда запоминают это, а я нет. Я даже не помню когда мы познакомились, за что ты всегда дулась на меня, готовя подарок и говоря мне «Ну ты опять забыл!», слабо толкая в бок, но через секунду уже прощая и обнимая меня.

Ты была такая нежная, горячая, теплая. И не только по температуре тела... Ты в душе была такая, от тебя всегда веяло чем-то таким загадочным и кофейным, обжигающим и страстным. Может, это был лишь образ в моей голове? Твои пылающие шоколадные, длинные, пушистые и кудрявые волосы, карие глаза. Все вокруг говорило «Эта женщина – горячий шоколад», а может это твоя темно-коричневая помада... Не знаю. Не помню точно.

У меня плохая память на даты, какие-то встречи, планы...

Разумеется, я забуду и тебя. Разве может быть иначе? В один день ты навсегда сотрешься из памяти и сердце не будет тянуть балласт в виде тебя и любви к тебе. Я не смогу тосковать по «нас», больше не будет мучительных снов, во время которых я буду в холодном поту и страхе просыпаться, искренне ища вокруг себя твою руку, тебя, но не найдя. Я найду все: телефон, будильник, маску для сна, твои волосы на простыне, но не тебя.

Когда-нибудь это все уйдет из моей головы, воспоминания будут перебрасываться из одного отсека мозга в другой и в конечном итоге растворятся.

Забуду все, что было между нами. Наш первый снег, первый дождь, первый поцелуй, твои заледеневшие руки. Забуду поездку в горы, как тусили с твоей сестрой на даче и как ты носилась в моей длинной черной футболке. Забуду первые неуверенные прикосновения. Твой любимый цвет, фильм. Наши общие походы на выставки, фестивали, кино-премьеры. Забуду запах, голос. И тебя. Тебя обязательно забуду.

А когда спросят – даже не смогу вспомнить кто ты есть, кто ты была в моей жизни. Я искренне удивлюсь и спрошу «А это кто?».

Несомненно, забуду, просто не сегодня.

Глупость какая.

Нет, естественно, я все забуду, но если я услышу твое имя однажды, почувствую вновь запах твоих духов, услышу нашу, слышишь, нашу общую песню, я обязательно снова все вспомню... А спрошу лишь «А это кто?» от осознания нежелания вспоминать, убивать тебя, убивать себя, нас, в конце концов! Я боюсь убить тебя в своих воспоминаниях, но лишь какая-то мелочь: слово, запах звук, имя нечаянно пророненное кем-то смогут вернуть меня туда, в прошлое. И ведь в прошлом всегда было так хорошо. Оно, несомненно, лучше настоящего. В прошлом всегда было и будет лучше. До тех пор, пока не наступит будущее.

Я бы хотел, чтобы мир закончился завтра. Тогда я бы смог сесть на последний поезд, прибыть к твоему порогу и сказать: «Пойдём со мной, мы будем любить друг друга без угрызений совести, страхов или сдержанности, потому что мир закончится завтра».

И ты пойдешь, ты согласишься. Обязательно согласишься. Я верю в это. А потому – наша история ещё не закончена.

Белое вино

Какой дружелюбный мир! Какое теплое солнце скрывается за свинцовым небом! Сухую, вымершую траву покрывают белоснежные покрывала: сначала лёгкая вуаль, а затем мягкие подушечки, представляемые нам сугробами. Все засыпает. Все зимой исчезает. И все вновь проснется в мае, под землёй благоухающей клумбы гортензий будет разлагаться трупик ласточки. Какой невыносимый запах... Запах гортензий и смерти. Приближающейся смерти 2023.

Мы все договорились встретиться сегодня на квартире Витали, я отчаянно ждал Машу. Мне больше никто и не нужен был на этом празднестве жизни. Все были уже полупьяные, время близилось к двум.

– Я покурить, – музыка в ушах звенела, отдаваясь громкими толчками по всему телу, казалось, что желудок, кишки, лёгкие, сердце – всё стучит.

Выйдя на заледеневший балкон я выдохнул и вдруг большой снежный ком мне скатился на голову, разбившись на мелкие снежинки и рассыпавшись вокруг. И доносившаяся музыка снова ударила мне в голову:

«Давай купим кагор

Давай купим кагор

Давай выпьем его и наебенимся в говно

Давай выпьем его и наебенимся в говно

А потом не будем помнить ничего, ничего» (песня: Несогласие - давай купим кагор)

Пальцы замерзали и только сигарета заставляла их еле-еле перемещаться. Наблюдая за всей пьяной компанией я думал о друзьях: кто они мне? Да, алкоголь здорово кружит голову. Нужен ли мне рядом какой-то человек, которого я бы любил и который любил бы меня? Может, я вообще одиночка по жизни и ничто мне не нужно. Мне кажется, что и любить меня невозможно. Я хороший друг, как мне говорят… Все хотят со мной дружить, но не больше. Два раза за этот год невзаимных признания в любви. Может быть, хватит влюбляться? Хватит говорить о своих чувствах?

Пьяный Виталя прервал мои рассуждения и влетел на мой одинокий балкон с сигарами и бутылкой белого.

– Наебенимся в говно и не будем помнить ничего, НИЧЕГОООО – он проорал на весь двор и в этот момент я увидел подходящую к дому Машу, она взглянула на нас и захихикала, – ПЕЙ! – он прокричал это ещё громче и небрежно протянул бутылку так, что часть из нее вылилась мне на свитер.

– Я не хочу, Виталь, я много выпил, ты тоже

– ПЕЙ! – он не хотел ничего слушать и слышать, продолжал кричать – опять ты о Маше своей думаешь, а она там трахается не пойми с кем!

Я посмотрел на Машу, а она на нас. И, прильнув к бутылке, продолжал смотреть на её неожиданно уходящую тень. Видимо, она обиделась услышанному.

Пьяной походкой Виталя стал подходить ко мне и я увидел, как Маша снова взглянула на меня, с какой-то тревогой. Зрение у меня было хорошее, да и второй этаж... Все видно.

Я и осознать не успел, как его губы оказались на моих, как языки стали переплетаться, ощущая вкус сигарет и только что выпитого мною, белого вина. Бутылка выпала из рук и утонула где-то в пучине сугроба. Приоткрыв глаза, я все ещё видел Машу, но моё пьяное сознание не хотело ничего, никого. Маша все равно ненавидела меня. Я признавался ей в любви и получил ответ, что между нами, кроме дружбы, ничего не может быть. Поэтому я закрыл глаза и отчаянно впивался в губы Витали. Я чувствовал как колкие снежинки режут мою кожу, холод стал проникать в мое тело, я остро чувствовал льдинки и только этот пьяный поцелуй согревал меня. Отстранившись, я провел по своим горячим губам.

– Ты целуешься не так плохо, как я думал, – буркнул Виталя и снова заглянул в новую бутылку.

Виталя сел на перила и закурил.

– А меня можно полюбить?

– Ну конечно можно... – Он ответил это на полном серьёзе, как мне показалось, ни капли лжи, – конечно можно.

Аромат чая

Ты ушла так неожиданно, резко. Оборвала все и сразу. Я даже и не понял, что тебя больше нет рядом, каждый вечер звал тебя из прихожей, чтобы ты встретила, чмокнула в щечку и спросила ежедневное «Как на работе?», а я бы как всегда ответил «За ужином расскажу». Несколько раз я забывал закрыть квартиру только потому, что думал – ты выходишь позже меня, беспокоиться не о чем. На полке не было твоих книг, которые почему-то всегда раздражали меня, не было крошек печенья на нашей кровати, и, самое главное – не было волос в ванной. Ты забрала свои волосы со слива и ушла, бросила меня.

Нет, нет, у тебя точно никого не было и быть не могло. Я знаю, что ты просто ушла в лучшую жизнь. Ты выбрала карьеру, саморазвитие, образование. А любила ли ты когда-нибудь кого-то так сильно, что не могла покинуть? Любила ли ты? Ах, жаль, что ответа я уже не получу, мне остаётся довольствоваться собственными предположениями и твоим дневником, который ты оставила мне. Это единственное, что только ты оставила. Случилось это в тот же день, когда ты ушла. Ты знала, что я забескопоюсь и пойду в нашу спальню, знала, что первым делом я достану справочник всех служб нашего города из бордового комода и потому, именно туда ты и положила дневник.

Я открывал его и столько раз перечитывал, столько раз вчитывался в твои слова, в эти буквы, цифры, рисунки. Я ненавидел тебя, проклинал, а слезы не могли остановиться. Твои слова раздались шумом в воздухе, громом, который отдавался в ушах, желудке, лёгких, сердце будто тоже чувствовало и потому сильнее билось. Я стал задыхаться и, бросив дневник, открыл все окна.

Прошло четыре года с момента, как ты ушла. Первый год было очень тяжело, очень. Постоянно искал тебя рядом и ловил невидимую руку на улице. Потом перестал, забыл. И никого не любил ещё год, не мог. Мне казалось, что любить кого-то это значит предать тебя, предать наши воспоминания и память о тебе, о нас. Но я видел как ты, счастливая, выкладываешь фотографии в соцсети без зазрения совести и подписываешь: «Это Артур! Лучший мужчина на этой планете». Почему не я? Почему ты выбрала его? Если этап карьеры прошел, то почему не вернулась ко мне? потому что он помогает тебе в карьере? Почему? ПОЧЕМУ? Так много разных «почему»… Но будет ли ответ?

А затем боль утихла, воспоминания стали постепенно стираться, забываться, я переставал думать о тебе, а все больше обращал внимание на людей вокруг себя. Я стал замечать мелочи, детали вокруг своей никчёмной жизни. И вдруг обрёл счастье, даже не надеясь, что это вообще возможно в моей жизни. Я был так счастлив в первые мгновения, а сейчас моя любовь рядом со мной. Это уже не счастье, нет, это умиротворение, спокойствие. Такой я и надеялся видеть свою семью. Теперь я прихожу домой, а навстречу мне бегут два карапуза, которых подарила моя жена. Я все также проверяю твои соцсети, про Артура больше ни слова нет, а все посты с ним удалены. Моя жена не целует меня также, как ты, но её любовь такая теплая, душевная, она крепко обнимает и вместо твоего «Как на работе?» спрашивает «Как прошел день? Сильно устал?» и дальше начинает рассказывать какие проказы вытворяли сегодня мальчишки. Я смотрю на нее и понимаю, что вот она – моя судьба. Но не волнуйся, тебя я уж точно никогда не смогу забыть. Пальцы всегда будут помнить твой номер, даже если в старости ударит Альцгеймер, я буду тыкать на эти кнопки и получать «Абонент временно недоступен…», зная, что я навсегда в черном списке.

Ты очень любила малиновый холодный чай: заварить и ждать около часа, пока он станет холодным. Моя жена очень любит лимонный, но сегодня почему-то решила купить малиновый. Я вдыхаю аромат чая и вспоминаю всё это. Зачем? Зачем ты пробуждаешь во мне забытые воспоминания?

Дрожь

Когда мне было 7 лет, я любила читать сказки. Будто бы переходила в другой мир, где все было спокойно, тихо и хорошо, где не было боли, а господствовало только добро и чудо. На кухне я всегда слышала крики и какие-то глухие, тупые удары. В эти моменты я сильнее закрывала глаза, зажимала уши и представляла как принцесса целует принца, возвышается замок и флаг развивается на ветру. Как только звуки с кухни заканчивались, я открывала глаза, разжимала уши и сильнее вчитывалась в строки сказки. Подходил отец, он обнимал меня за плечи, слегка поглаживая, целовал меня в макушку и приговаривал: – Мама плохо себя вела, маму нужно было наказать, – ещё один поцелуй в макушку, – ты не бойся, не волнуйся. Ты – самое-самое дорогое для меня Я тихо кивала головой, продолжая читать. Мы часто ходили с папой гулять в ближний лес, он был такой густой, большой. Я любила здесь бывать, рядом было озеро, мы с мамой иногда ходили сюда летом отдыхать. Папа всегда мастерил в лесу чучело: ставил крепкую ветку, а на неё прикреплял ещё одну, создавая руки. На чучеле всегда был старый папин олимпос, с дырками и царапинами. Под олимпосом была вата. Он наклонялся ко мне, опускаясь до моего роста, и, глядя в глаза, говорил: – Запомни: ты никогда не будешь сильнее мужчины ни физически ни морально. Тебе никто никогда не поможет в этом мире, кроме себя самой. Мужчина всегда будет сильнее тебя и ты ничего не сможешь с этим сделать, – он давал мне нож, – давай, пробуй И я делала удар в чучело. Ещё один. Ещё. Ещё. Что я чувствовала? Не знаю, наверное, уверенность. Не было страха, не было боли. Отец всегда считал, что только нож поможет в самозащите и пытался меня этому обучить. Он повторял мне каждый раз, что мужчина сильнее. Это было так часто, что я запомнила на долгие годы вперёд.

В ванной у нас была красная тряпка, по которой я всегда определяла что произошло дома. Если она была мокрая – «мама плохо себя вела», если она была сухая – сегодня все было хорошо.

Когда мне было 12 – квартира стала наполняться новыми странными мужчинами. Мы с мамой всегда сидели в комнате вдвоем, она читала мне сказки, чтобы я скорее все забыла. Мама гладила меня по спине и я ощущала её дрожь в теле, она вся тряслась, всегда. А синяки с рук никогда не уходили. Я привыкла видеть её такой, жалеть и плакать на коленях, когда папы дома нет. Мама считала, что мне нужен отец, авторитет, сильное плечо рядом, опора. Когда звонила бабушка – мама говорила, что у нас все хорошо, хотя голос её надрывался. Она всхлипывала и бодро отвечала: – Всё в порядке, да-да, если что, то я расскажу. Да не плачу я, все хорошо.

Когда мне было 15, в квартиру больше не заходили неизвестные мужчины. Папа часто отправлял маму в магазин и считал время. Если за час она не приходила – он наказывал её. В этот час в наш дом приходила его коллега с работы. Я сидела на том же месте и читала все те же детские сказки. Через стенку слышала стоны, рывки, шлепки. Все громче, все чаще, а затем обессиленные вздохи. Коллега уходила и приходила. Каждый день.

Как только дверь за ней закрывалась, папа подходил, гладил меня по плечам, по волосам, нагибался и так тихо-тихо шептал:

– Ты не бойся, не волнуйся, ты – самое ценное, что только есть у меня. И после целовал в макушку.

Мама опоздала в один день на 5 минут. В красную тряпку в тот день уже не впитывалась жидкость, настолько мокрой она была. Мама была совсем обессиленной, она готовила суп.

– Всё хорошо, это от лука, – пытаясь выдавить улыбку, сказала она.

Когда мне было 18, я училась на юриста с желанием пойти работать в полицию. Коллеги с работы отца дома не было, зато была комната с огромным количеством бутылок из-под водки, коробок табака и белого порошка.

Дома никого не было, мама с папой уехали на дачу. Она должна была полоть и вскапывать грядки, пока отец смотрел футбол и открывал новую бутылку светлого. После прополки мама обычно закатывала банки овощей на зиму для матери отца. Домой ничего не приносила, отец запрещал.

В тот день я пришла домой с п. Он осматривал мою комнату, спрашивал про фотографии, смотрел сувениры из разных городов и перебирал на полке книжки. Это был мой первый парень.

Я сидела за тем же столом, была открытка книжка, но я ничего не читала. Ко мне подошёл он, как отец подходил, и нежно погладил по плечам, по шее, он поднял волосы и стал целовать, нежно кусать. Целовал все страстнее, быстрее, руки двигались по телу все интенсивнее и крепче держали меня. А я вдруг начала плакать, так тихо, неслышно, как обычно плакала мама. Уже через пару минут мы стояли, он одной рукой прижимал к себе и целовал шею, а другой расстегивал джинсы и брюки. Раз. Два. Три. Действия всё набирали темп и на «три» я почувствовала его в себе. И как он на ухо тихо, но так горячо и ласково шептал:

– Не волнуйся, я стараюсь не больно...

Когда мне было 22, я вышла за него замуж. Его отец – глава следкома. Он помог мне сдать отца в тюрьму. Мама свободна на пять лет.

– Что будешь делать потом? – спросил мой муж, закуривая сигарету.

– Когда "потом"?

– Когда он выйдет из тюрьмы, – он небрежно стряхнул пепел и отвернулся от меня.

– Либо он сядет снова, либо я. За убийство.

Любовный треугольник

«Всё стало иначе, когда ты ушел. Прошло много времени с того дня, как ты покинул меня. Ты нагло, дерзко оборвал все связи, удалил меня отовсюду, поменял карты, дома всегда была только твоя сестра, говорящая, что ты на работе допоздна. Я звонила тебе, но слышала «Абонент недоступен», я переслушивала голосовые от тебя. Это единственное, что осталось. Ты все удалил, а они сохранились в моем телефоне. В наш последний разговор, в нашу последнюю встречу ты просил меня быть честной по отношению к себе и к тебе. Я не умею, не умею оголять свою душу и свободно впускать в нее человека. Но ты был скульптором и смог из глины в виде меня вылепить то, что тебе нужно и войти в мою душу. Она сопротивляется, кричит о нежелании соприкасаться с твоей. Я боюсь. Боюсь неизвестности. С ним все предрешено заранее, у него все продумано на десять шагов вперёд. Например, завтра у нас психолог и сексолог. Через два месяца свадьба, ребенок. Через год он планирует съездить в Рим вдвоем, ребенка матери оставить. Всё стало иначе, когда ты ушёл. Я себя собирала, словно пазл, который рассыпался. Собирала себя по частям. Это так ужасно. Я не знаю кто и зачем тебе все это рассказал. Может быть, твоя сестра, видящая как я каждую неделю подхожу к твоему дому и отправлю письмо в ящик, из которого никогда ничего не доходило. За все это время ты впервые ответил на мои сопливые письма. Знай, они написаны моими слезами. Я еду. Жди меня завтра».

Дописала письмо, быстро отправить сходила и домой, взять с собой документы и покинуть этот город навсегда.

Я как-то подумала, что мне не хватает любви. Не хватает любви от кого-то близкого и родного, не хватает своей собственной любви на людей. Не получается отдавать её только Серёже. Может быть я хочу, чтобы меня осуждали за любовь к нескольким людям, может быть я хочу больше любви в своей жизни... Гораздо больше, чем от одного человека.

Хочу просыпаться утром в одной кровати, слева будет спать Серёжа, а справа Петя. Мои длинные волосы будут развиваться по всей подушке, рука будет скользить по телу Серёжи, а Петя обнимать мое тело, сжимая обнаженную грудь. И едва проснувшиеся солнечные лучи проникнут в комнату, постепенно наполняя ее светом, а наступающий розовый рассвет выглянет из-под домов и заставит меня встать, чтобы полюбоваться им. И не знаю, проснутся ли они...

Мы будем целоваться. Втроём. До тех пор пока наши губы не припухнут, сил не будет и пока кто-то из нас не отвалится обратно на кровать.

А пока это все в моих мыслях, мечтах. Мой Серёжа ничего не знает про Петю. Но мой парень очень спокойный и рассудительный. Всё делает для меня. Мой творец, мой программист. Помню, я однажды сказала ему, что еду в Питер на два дня, а он: «Желаю удачи, напиши, как прилетишь, люблю тебя». А Петя ничего не говорил. Он просто купил билет и поехал за мной. Он просто хотел быть со мной.

Мой Петя смелее, решительнее, наглее, более дерзок. Я целовала его, целовала и забывала обо всем, но губы ощущались как что-то запретное, ядовитое сладкое яблоко, которое так и манит откусить. И я поддаюсь этому желанию, отдаюсь ему вся и телом и душой. И как же приятен этот миг, нет ничего лучше поцелуя со вкусом мандарина, какой всегда был с ним. Петя владел мной. Он давал мне возможность чувствовать любовь, быть любимой, но переживать такую карусель эмоций! Мне даже ребенок позавидует перепадам с высоты горы на самое дно. Мне нравилось ходить с ним рядом со своим домом, мне нравилось, что все знают Серёжу и осуждающе смотрят на моего Петю.

– Кира! Кира! А это ещё кто? – кричала мне вслед бабушка с их симпозиума по двору.

– Это мой друг. Петя, – спокойно отвечала я, чувствуя его дыхание в шею и руки, нежно поправляющие мне кардиган.

– Что-то он не похож на друга, а Сережа где? – Спросила соседняя бабулька. Да, уж она-то всех знает во дворе, ей номер машины назови, так она и фио скажет, и дом, и подъезд, и квартиру с этажом не забудет.

– Не знаю, дома, наверное, – я пожала плечами и ощутила резкое приближение меня к Пете, он обхватил за талию и притянул.

– Да вы не волнуйтесь, с ним все хорошо, – ответил мой партнёр на этот день, – может, завтра Кира с ним будет.

Этого диалога не было. Не было этой встречи. Были только два противоречивых чувства: желание, чтобы нас увидели и страх за это.

Для каждого был свой день: Сережа – любой будний, а Петя предпочитал воскресенье.

– Я не могу так больше, Кир, – я сидела нагая у него на коленях, прижавшись к телу Пети и, затягиваясь сигаретой из его рук, клала голову на плечо, – хочу, чтобы ты была только моя. Без этого твоего...

– Раньше тебя всё устраивало.

– Раньше я не был зависим от тебя. Думал, что это всего лишь интерес, симпатия, сейчас я не могу без тебя, ты нужна мне как воздух.

– Но я с тобой и всегда буду рядом, просто у нас ломанный любовный треугольник.

– Реши сама: он или я. Не хочу чувствовать себя вторым. Нам в университете рассказывали, что любовь это деятельное проникновение в сущность другого, двое остаются двумя, при этом сливаясь воедино… – Он снова затянулся и передал сигарету, я хотела было взять её в руки, но он прервал мои действия. – Из рук, – и протянул.

– Но любовь не всегда только для двоих, всегда остаётся место для любви к другим, – я выдохнула пары дыма ему в лицо.

Петя нагло ухмыльнулся и поцеловал меня.

– Любовь это боль и я готов принять её, если выберешь не меня. Я жду завтра от тебя ответа. Либо ты все рассказываешь ему и мы будем вместе, либо нам придется расстаться. Мне надоело, что ты живёшь на двоих парней.

Дома меня ждал торт. Серёжа сам его приготовил. Но меня раздражало все: его нулевые очки, которые он носил для более взрослого вида, его фотокарточки нас, разбросанные на столе, свечи с любимым ароматом ванили. Меня раздражал его зелёный свитер.

– Привет, – он поцеловал меня в щеку, – от тебя пахнет сигаретами, ты что, курить начала?

«А я давно ещё» – подумалось мне.

– Да в такси водитель курил, я ему говорю: перестаньте, пожалуйста, а он по-русски не понимает, пришлось ехать, так потом ещё и около подъезда ключи затеряла, а рядом подростки баловались.

– Ах, хорошо, я хотел тебе устроить сюрприз, надеюсь, что удалось, – Сережа приобнял меня сзади, галантно снял пальто и повел к столу, где все раздражители окружали меня, – твой любимый красный бархат. Твои любимые каллы и жёлтые розы.

Мои любимые жёлтые розы остались у Пети, а тут какие-то чужие, не родные.

Мама всегда говорила, что Серёжа надёжный, образованный, любящий, порядочный. Да, именно такие мужчины и нужны. Да и не важно, что не люблю! Маме никогда не нравился Петя, она видела его каким-то пошлым, не надёжным, легкомысленным. Но именно с ним я и видела себя, только с ним я хотела быть, чувствовала себя в безопасности, дома, в родных и теплых руках, окутанной заботой, лаской и нежностью, льющейся через край. Мне нравилось как он рисовал меня красками, смешивая градиенты на моем теле. Нравился его смех, сильные руки с проступающими венами, запах – какой же он был родной!

Я всегда слушалась свою маму, уж не знаю почему, но с детства как-то так пошло. Нет, я могла сделать выбор всегда сама, она ни к чему не принуждала, но мама же мудрее, лучше меня понимает. Я принимала её решения за свои.

Прошло несколько месяцев.

– Я пришла.

Дома было тихо. Ничего не было слышно и я стала искать его по комнатам, обычно он встречал меня всегда с поцелуем, объятиями и каким-то сюрпризом, радующим меня. И вдруг раздался шелест страниц, я сразу поняла, что уснул, читал. Но и в спальне не было.

Дома было холодно. Балкон кухни был открыт, метель была такой сильной, что разошлась даже по квартире. Я нашла его там.

– Ты чего не закрываешь, холодрыга какая!

Он читал. Читал то, что я пыталась отчаянно спрягать от него. Когда поняла это – стояла, будто провинившись, но с гордостью. Сережа читал Петино письмо, которое пришло мне день назад.

«Мне тут нашептали, что тебе тяжело даётся жизнь. Не то, чтобы ты страдаешь, но часто плачешь. Скажи, это так? Это из-за нас? Но я говорил тебе, я всегда говорил, что люблю тебя, мои чувства никогда не пройдут к тебе. Ты сама сделала выбор, вспомни. Я всегда жду тебя в нашем совместном будущем, да, сейчас я хожу на свидания и пытаюсь найти кого-то похожего на тебя, увы, мне не удалось. Ты каждый день в моих мыслях, кошмарах и криках. Мне рассказали про твои круги под глазами, пока ты конспектируешь Лотмана и «Театр» Бахмутского. Рассказали, что ты каждую неделю печешь мой любимый яблочный пирог, который так ненавидит твой этот... Серёжа. Я знаю, я вижу – ты не готова пока ко мне, не привыкла, не знаю... А потому, я задерживаюсь. Может, когда-нибудь я понравлюсь твоей матери, которая на нашей свадьбе скажет мне «я горжусь тобой». И поблагодарю твоего отца за воспитание такой благородной девушки. Я обязательно расскажу твоей бабушке, что никогда не был твоим другом, а только самым любимым человеком. Обещаю, что каждую субботу будем смотреть твой любимый ситком, фильм или вообще "Рапунцель". Мне рассказали, что ты каждый день не хочешь возвращаться домой, а потому ходишь вокруг дома по пять раз, рыдая навзрыд. Ты прекращай. Моё сердце не выдерживает, иначе я ворвусь в твою жизнь, как тогда, с нашей первой встречи. Я каждое письмо твое сохраняю, ты не волнуйся, у меня большая стопка. А у тебя всего лишь первое моё… Я приехал сюда на неделю всего лишь. В понедельник я уезжаю из города, не знаю насколько в этот раз, но, думаю, навсегда. У нас есть ещё три дня на обмен письмами, пока я живу ещё здесь. После тут поселятся совсем другие люди, а я уезжаю к морю и, надеюсь, смогу забыть нас. Хочу дать тебе последнюю возможность быть со мной. Решайся.»

Холодные руки

Сегодня был очень странный день: почти все время шёл снег, не было солнца, с каждой минутой хлопья падали все больше и больше, на улице почти все замело. Было очень мало людей, впрочем, это понятно почему - завтра новый год.

Мне нравится наблюдать за людьми, как они выбирают подарок, набирают продукты на новогодний стол, смотрят "Иронию судьбы" или показывают детям "Щелкунчика".

Интересно, что делают одиночки в новый год? Празднуют одни? Смотрят "Голубой огонек" и идут спать? Это будет первое 31 декабря, когда я буду праздновать его один. Раньше я всегда был с друзьями и со своей девушкой, Иришкой, но за один год все изменилось. Родители всегда поздравляли с новым годом. Больше никого рядом нет.

Во дворе одни качели, раскачиваясь, я чувствую как попадаю куда-то в будущее, а когда качели возвращаются назад, я чувствую, что меня отчаянно пытаются вернуть в прошлое. Может быть, в этом и есть их смысл? Чтобы шагать постоянно вперёд, но при этом тяготеть в прошлое, желать вернуться в те моменты жизни.

Совсем немного, слабо качаясь, ко мне подходит мелкая, облезлая и худая псина, худая настолько, что видны ребра и кожа, обтягивающая все кости.

Ледяная метель завывала и летела вдоль дороги, проходя колючим ветром по холке животного. Собачонка была небольшой, грязно-белой. Она прислонилась о мои ботинки и неуклюже упала прямо на них. Я увидел, как она прикрыла глаза - не жалобно, а бессильно. Лапки у нее дрожали от холода.

Дикое, свободное и никому не нужное существо...

Я немного потянулся к ней, от неё пахло плохо: рыбой и холодом. Проводя по ней, я чувствовал её острые ребра. Я не мог думать о том, что делаю. Мне казалось, что если стану думать, то вся моя решимость исчезнет, смелость улетучится.

Она жалобно начала скулить.

-Ну, ну... - промямлил я, - куда я тебя возьму? Я не могу, понимаешь?

Я не умел общаться с животными. Не знал, как с ними разговаривать. Поэтому я сказал ей это абсолютно серьезно, как взрослому, понимающему человеку.

Пошарился у себя в карманах, найдя несколько помятых купюр, я обратился к уже своей Собаке:

-Сейчас за кормом. За кормом. Потом домой.

Я расстегнулся, взяв её на руки, прижал к своему телу, закрывая её дрожащее тельце своей пуховой теплой курткой. Собака как раз перестала вырываться: пригрелась и уже обнюхивала моё лицо.

Домой я шел, постоянно щупая свою одежду, проверяя, не наделала ли Собака грязных дел, однако же она вела себя хорошо, хоть и нервничала. На улице она стала поскуливать и я прибавил шагу.

-Мам, я завёл собаку, - лёжа на кровати я обратился куда-то в потолок, - а ты мне никогда не разрешала этого.

И вдруг на глаза мне попалась фотография своей бывшей, Иришки. Она была радостной на фото, локоны спадали на её плечи и рядом её обнимали Петя и какое-то ничтожество. Немного пригляделся, в глазах все было расплывчато и вдруг шепотом сказал: "Ой, это ведь я".

Сегодня был странный холодный день, кончики пальцев все ещё были заледеневшие, я закрыл ими свое лицо и, слушая хруст от поедания корма, заплакал. В новый год я буду не один.

Рассвет

Нас ненавидят. Нас ищут. Нас хотят отправить в изолятор. Мы – опасны для общества, как считают многие. Наше увлечение опасно. Мы зацеперы, любящие скорость, поезда, рассветы и закаты, неизвестность и риск для жизни. Мы хотим, чтобы наша жизнь цеплялась за ниточки смерти, чтобы только невероятная скорость поезда определяла ход нашей судьбы.

Каждое наше приключение имеет свои особенности, не похожие на другие.

Пальцы Саши были в саже от внутренностей грузового вагона, хотя и мои не отличались особой чистотой...

– На три прыгаем, – скомандовал он.

Мы стали по очереди выбираться из состава, цепляясь за ржавую лестницу.

–Раз… Два... – мы приготовились и заняли позицию, – Три.

Ногами оттолкнуться, тело сгруппировать в считанные секунды и быть готовым к соприкосновению с землёй, сильным толчком, ударом. Мы упали рядом с подсолнуховым полем, цветы ещё были закрыты от шумной местности, на улице было свежо и тихо, так тихо, что мы слышали встревоженное дыхание друг друга, рокот колес уходящего поезда и местных животных близлежащего села.

А потом, когда поезд уехал и виднелась лишь серая квадратная точка, напоминающая нам о грузовом составе, стало совсем умиротворенно и спокойно. Ничто не нарушало этой тишины и даже болтливые животные вдруг успокоились, замолчали и уснули. Только сверчки напевали какую-то, непонятную мне, песню, а падающие с огромных цветков жуки напоминали нам, что мы не одни.

Он шепчет:

– Маленькая…

И я сразу ощущаю себя такой маленькой. Нет, не той буйной, перепачканной об уголь, девчонкой, которая только-только выпрыгнула из грузового вагона и не той, за которой неделю назад гнался отряд ментов. Я почувствовала себя невесомой, лёгкой и такой хрупкой. Такой же хрупкой, как и кажется нам этот утренний воздух, ранний, тихий, с оттенками нежно-розового, слегка оранжевого цветов. Солнца, которое только-только просыпается и озаряет своим светом все вокруг, проступающиеся лучи проникают во все места, которые только им доступны. А где-то вдалеке от нас все ещё сохраняется тень ночи. Мне нравится ночь намного больше, чем день или утро. Я отчаянно пыталась зацепиться взглядом за уходящую ночь, но наступающий рассвет был сильнее и наступал на пятки уходящему времени, проникая с росинками на всех растениях и окутывая все вокруг утренним туманом. И так приятно быть в этом моменте, так приятно ощущать каждую частичку этой жизни, так приятно вдыхать полной грудью утро! Так радостно жить и чувствовать!

– Где ты? – спрашиваю я, все ещё лёжа в поле, подсолнухи настолько высоки, что я не вижу ничего вокруг.

И чувствую как наши пальцы переплетаются. Он, как маленькую, держит меня за руку и я ощущаю его силу и мощь. Он как стена – от всего защитит: высокий, большой, сильный. Веснушки его пылают на солнце, а рыжие волосы светятся золотом. Он засмеялся, когда я испуганно одернула руку, думая, что меня облепили жуки, а смех его такой безумный. Ему так идёт дурачиться, читать стишки на старенькой табуретке, ждать Деда Мороза, Сашка не курит, он еще мал, хоть и старше меня. Но я-то большая, серьезная, наглая. Я совсем другая. Из маленького я вышла, ну, разве что ростом.

В такой тишине только и говорить, что о любви. Только и выражать ее.

О чем и начал говорить мой друг:

– Даш... – я видела его лицо сквозь зелёные стручки, – может пора сказать, что я люблю тебя? Мы никогда не говорили об этом, но все наши шутки об этом... Мы всегда вместе и ближе тебя никого нет у меня.

Я съежилась и убрала руку. Он заметил мое настроение.

– Ты не чувствуешь этого же?… Ты можешь подумать, я не прошу дать ответ сейчас, – он повернулся ко мне боком и потянул руку ко мне.

– Мама говорит, что я ёжик с иголками внутри и снаружи, – я убрала руку в карман черной кофты, заворачиваясь в неё. Я всегда носила чёрные вещи, даже летом.

– Твои иголки сильно ранят меня

Я отодвинула и прижала руками под себя несколько подсолнухов. Он поднял голову и посмотрел на меня с надеждой, а я потянулась целовать его.

Тонкими пальцами я прикоснулась к нежной коже, и мои губы страстно прильнули к его. Самый первый мой поцелуй был с Русланом, когда я ещё могла кого-то любить. Сейчас я запретила себя это чувство. А что Сашка? Сашка мой друг. Остановившись, я увидела его смущенное лицо, но какое-то взрослое, не такое, каким я представляла несколько минут назад, другое... Ранее недоступное мне.

– Это... Это значит, что мы пара? – спросил он.

А я откинулась обратно на поле:

– Это ничего не значит. Наш поцелуй ничего не значит.

– Но разве не целуют только тех, кого любят?

– Нет.

– Тогда для чего ты это сделала? – он прикоснулся кончиками пальцев к губам и я увидела на его виске следы грязи и сажи от своих пальцев.

– Как я целуюсь? Мне обычно говорят, что поцелуй со мной это всегда ощущение крови и, почему-то металла... От крови. Но почему кровь? – я игнорировала его вопрос, Сашка никогда не обижался на это.

– Нормально целуешься. – отрезал он и упал на землю, закрыв лицо руками.

Восход

Вы когда-нибудь встречали восход?

Я еду в автобусе, солнца ещё не видно, лишь темно-фиолетовые тучи на фоне синего пространства. Звёзды и месяц ещё сияют.

Еду домой, все пассажиры ещё спят, а рядом со мной сидел старый дед. Кажется, он тоже был тем единственным, кроме меня, кто не спал.

– Как же медленно солнце встаёт… – шепчу я себе под нос.

– Не нужно торопить жизнь, она и так короткая. Поймёшь это с восходом солнца… Позволь насладиться этим моментом. – Старик посмотрел на меня и улыбнулся.

– И как же мне в этом восход поможет? – Я усмехнулся, подумав, что чепуха все это.

Через пару минут небо меняется: лучи солнца из-за горизонта касаются холодных облаков, ещё минута, и лучи уже играют своими красками по ним. Ещё чуть-чуть и лучи уже раскрашивают облака, а небо начинает переливаться в цветах: из синего переходит в бледно-синий, а затем и в нежно-голубой. Звёзды постепенно прячутся и месяц уходит.

Солнце становится все выше и выше, словно перенимая право на главенство.

Я немного приоткрываю окно и свежий, ещё прохладный, утренний воздух проникает в душный автобус.

– Ты заметил как все изменяется? – Спрашивает у меня старик, – Считанные минуты и все совсем изменилось... День также пролетает, а жизнь ещё быстрее.

Мы проехали мимо поля. Закрытые цветки подсолнухов ещё спали, а уже через пару часов вот-вот и откроются. Правда, после обеда уже начнут снова закрываться и готовиться ко сну. Но сейчас на них переливаются капельки росы.

Птицы только начинают петь, высоко-высоко в небе щебечут и играют стрижи.

И именно в это время происходит слияние человека с природой, растворяешься в красоте, и неповторимости. Едва я об этом подумал, как старик, словно прочитав мысли, сказал:

– Каждый восход по своей сути уникален, эта картина природы в единственном экземпляре, не потеряй этот момент. А ведь и день тоже каждый уникален, у нас происходят какие-то события, радостные, грустные, тревожные... И если вдруг событие дня плохое, то такие мелочи жизни, как этот рассвет, поле, которое мы уже пропустили и лес, который сейчас проезжаем, способны порадовать нас.

– Устал я, тяжело сейчас жить стало как-то… – Я с грустью вспомнил о прошедших днях и проблемах.

– Относись к этому как к испытанию, после которого всегда будет награда.

Старик все улыбался и улыбался, разглаживая плед.

На телефон пришло сообщение от моего лечащего врача. Я взглянул последний раз на восход: солнце, гигантское светило, уже почти полностью проснулось, а лучи, словно щупальца, хватались своими кончиками небес, окрашивая их в теплые цвета. Меня порадовало это, что-то внутри зародилось. Надежда, вера, а может быть и любовь ко всему вокруг? Ведь думаем мы об этом нечасто.

«Доброе утро, Игорь Валерьевич! Извините, что в сообщении об этом. Всё подтвердилось: у вас рак. Мне очень жаль».

Я больше не смотрел на восход, меня совершенно не интересовало что там происходит, не интересовала больше моя жизнь и что со мной дальше будет. Сейчас все рухнуло. Глаза наполнились слезами, а старик, заметив, попытался поддержать:

– Порой обстоятельства пытаются загнать нас в тупик, обнажить страх, но это не должно нас, а в особенности тебя, сломать. Уже завтра все горести сегодняшнего дня покажутся нам просто смешными, не нужно плакать о том, что забудется уже со следующим днём. Чтобы у тебя ни случилось – с новым восходом все загладится. Живи, пока у тебя есть время, лови каждый момент, ведь именно в них и содержится счастье.

Водитель ехал все быстрее, я посмотрел сначала на старика, а затем перевел взгляд на ярко-зеленое, сочное поле, мимо которого мы проезжали.

Солнце уже полностью вылезло из-за горизонта, ветер высушил всю росу, а теплые пары воздуха постепенно вытесняли прохладу. Вот оно – наступление нового дня.

И только сейчас до меня стало доходить, что слова моего попутчика ни что иное, как правда. Восход быстро прошел, а день ещё быстрее вытеснит утро, затем это повторит вечер и ночь... Так дни и проходят. Жизнь только начинается, остаётся лишь не упустить момент призрачной красоты.

Пуговица

Плохой день. Плохая жизнь. Плохой октябрь. Плохой дождь. Сегодня все было плохо, начиная от минуты, когда я проснулся, заканчивая носками, которые я сниму, перед тем, как лечь спать.

Сегодня утром я торопился, опаздывал на работу, всё-таки редакторское агентство, меня ждут авторы, а я ещё и смею наглость опаздывать. Но это не важно! На моем любимом жакете оторвалась пуговица – вот, что важно. Не помню где и как, может быть, кто-то во время давки сорвал ее в троллейбусе, может быть, на работе я случайно задел о дверной косяк и она отлетела? А я, пока нес все главному редактору, не заметил. Хотя вряд ли... Ладно, сегодня был напряжный день: отработать 25 читок, внести столько корректировок, отослать письма авторам, отнести все документы главному, в общем, я мог просто запариться и не увидеть, не успеть. Когда я ехал домой, а ехал я на велосипеде коллеги, который отдал его мне для быстрого перемещения на почту, ничего не приключилось! Вообще. Понятия не имею, что могло пойти не так? Наверное, вы подумаете, что проблемы нет, всего-навсего пуговица, возьми новую, да и пришей. Но все не так просто: пуговицы на этом жакете мне собственноручно пришивала мама, когда мне было три года. В пять лет она умерла, а кофточка осталась со мной, я просто научился шить в семь лет и каждый раз вынимал эти пуговки и пришивал на новую одежду, чтобы сохранить частичку мамы в себе. У меня от нее не осталось ничего, даже фото не сохранились, только пуговицы.

На следующее утро я был зол. Крайне разгневан. Или лучше сказать раздосадован? Все снова из-за пуговицы...

Я шел быстро, не глядя на прохожих, не думая о том, что дома снова буду один. У меня не было любви, хотя и не искал её... Я всё-таки верю в судьбу... И с этими размышлениями вдруг столкнул девушку со стопкой бумаг.

– Извините, я сейчас все соберу. – сказал я и принялся поднимать бумагу.

– Все в порядке… Постойте, я вчера нашла такую же пуговицу в троллейбусе, взяла себе. Вот, смотрите, – она показала её, в руке у нее лежала крупная оранжевая пуговка с четырьмя дырочками, все та же, что и на моем жакете.

– Да, это мое, кажется... Спасибо, – взял у нее пуговицу медленно, словно оберегая и проникаясь теплотой, а взамен отдал бумагу.

– Ну, до скорого! – сказала она и уходила по направлению к дому книг.

– Постойте, – окликнул я ее и подбежал, – не хотите сегодня увидеться?

– Увидеться? Давайте.