Не мешай мне тебя любить

Не мешай мне тебя любить

1. Интервью с Сарой О`Доннел

Нам все говорили, что мы с Мартой — одно лицо. Умилялись нашим одинаковым улыбкам и ямочкам на щеках. И лишь самые внимательные замечали, что у Марты появлялась едва заметная складочка между бровей, когда она задумывалась, которой не было у меня. Я любила нашу схожесть, гордилась ею. Как много людей могут похвастаться существованием в твоей жизни человека настолько близкого, как близнец? Это как если бы твое отражение вдруг вышло из зеркала и взяло тебя за руку. И что бы ни происходило, ты знаешь, что тебя есть кому держать, сжимая твою ладонь крепко и бережно одновременно.

Но Марта думала иначе. Ее дико бесило, когда нас не различали. Когда акцентировали внимание на том, что было между нами общего, забывая о различиях. А ведь они были так важны для Марты. Чуть тверже линия подбородка, чуть острее скулы. И куда более глубокий взгляд, на дне которого пряталось нечто такое, чего не знала даже я. Марта всегда намного тоньше чувствовала мир и была в постоянном поиске чего-то, что принесло бы ей душевный покой. А я просто была рядом. Как вышедшее из зеркала отражение.

Лет до двенадцати мы были неразлучны. Заканчивали друг за другом фразы, смеялись в унисон, носили похожую одежду и спали в одной кровати, хотя у каждой была своя. Мой мир был целым и правильным только когда Марта была рядом. Когда мое плечо касалось ее плеча. Когда мы смотрели в одну сторону и зеркально повторяли улыбки друг друга. А в ее отсутствие я чувствовала себя неполноценной и полупустой. Я не была Сарой. Я была чьей-то половинкой, которая желает только одного — снова обрести себя рядом с Мартой.

Я не помню точно, когда это началось, но с какого-то момента Марта начала отдаляться от меня. Какое-то время мы еще ладили наедине, но стоило рядом появиться кому-то третьему, как она немедленно замыкалась, становилась холодной и далекой. Потом мы перестали вместе возвращаться из школы -- Марта делала все, чтобы остаться на дополнительные занятия и ужасно злилась, когда я пыталась ее подождать. А затем у нее появились новые друзья, с которыми она не захотела меня знакомить. И новые увлечения, о которых почти не говорила. Так, камень за камнем, между нами вырастала глухая стена.

Очень скоро я начала завидовать тем, кто изначально был один и не знал, каково это — иметь, а потом потерять. Ведь вот она рядом, сидит в метре от меня за столом, ест свои любимые шоколадные хлопья и не смотрит на меня. Вот она спит на соседней кровати, повернувшись ко мне спиной. Вот она собирает портфель, твердым шагом идет к школьному автобусу и садится на два сиденья дальше рядом с другой девочкой. С ней она о чем-то разговаривает и смеется. А меня будто нет. Я пустое место, не заслуживающее ни внимания, ни любви. Мы больше не сидим рядом на уроках. Не обсуждаем прошедший день. Не мечтаем о выпускном бале и не представляем свои платья. Последней каплей стал момент, когда Марта уговорила родителей переделать для нее одну из гостевых спален. И вскоре на месте ее кровати оказалась зияющая пустота. Точно как в моем сердце.

Я не понимала, почему это происходит. Что я сделала не так? Почему моя сестра сторонится меня, будто чужая? Как мне это остановить? Как донести до нее, что мне больно, очень больно вдали от нее? Мы ведь не созданы жить по отдельности. Мы две половинки. Мы должны быть вместе. Вот только я долго не понимала главного — то, что я больше всего любила в нас, Марта люто ненавидела. И никакие мои истерики, мольбы и угрозы на нее бы не подействовали. О, я пыталась ее остановить! Но мы были слишком молоды, чтобы понять причины нашей проблемы и решить ее, не прибегая к взаимным упрекам. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что именно произошло между нами. А тогда, в подростковые годы, что я могла сделать?

А потом настал момент, когда я перестала за нас биться. Словно в голове щелкнул переключатель. Я устала не спать, толком не есть и снова и снова уворачиваться от расспросов родителей и учителей. Устала быть брошенной и несчастной. Я сдалась, и меня нельзя в этом винить. Марта предала меня, предала нас — так я чувствовала. И это убеждение только крепло с каждым днем.

К тому времени мы перешли в старшую школу и уже мало походили на настоящих близнецов. Каждая из нас делала все, чтобы максимально отличаться от другой. Начиная с увлечений и заканчивая выбором окружения. Родители впадали в шок от дерзости Марты. От ее фиолетовых волос и густой черной подводки вокруг глаз. От таких же дерзких и эпатажных друзей. Немного спасало положение то, что она продолжала по большей части хорошо учиться, но многие преподаватели относились к ней не важно, будто заранее заклеймя ее "девицей, от которой неизменно будут проблемы". Это отношение переняли и некоторые ученики. Так что, и дома, и в школе Марта была как на поле боя, ежедневно доказывая, что заслуживает серьезного и непредвзятого отношения к себе.

А я была полной ее противоположностью. Спокойной, неконфликтной, вдумчивой. Я никогда не была в числе самых популярных девчонок школы, но и изгоем не считалась. Мне хватало друзей, большинство окружающих относилось ко мне с уважением, парни то и дело оказывали мне знаки внимания. Я не жаловалась на свою жизнь. Мне было нечего доказывать. Может, поэтому мне никогда не понять Марту.

Вопросы не прекратились. Так или иначе кто-нибудь удивлялся, какие мы с Мартой разные и как мы умудряемся ладить. Я всегда отвечала одно и то же. "Никак. Разве хоть кто-то может ладить с этой чокнутой?"

Но порой, гуляя с друзьями где-то в городе, мы неожиданно пересекались. В парке или в торговом центре. Я видела Марту в окружении её приятелей и ощущала почти физическую боль. Она казалась такой счастливой и открытой. С ними она действительно была искренняя. А потом Марта оглядывалась, и мы встречались взглядами. И я чувствовала себя очень глупо, ведь могло показаться, будто я ее преследую. Но дело было не в этом. Просто мы все еще во многом мыслили одинаково и чувствовали присутствие друг друга. Мы все еще были одним целым. И это злило больше всего.

После окончания школы все стало еще хуже. Мы с Мартой выбрали разные колледжи и разъехались, сильно поругавшись перед отъездом. И мне кажется, что Марта специально спровоцировала эту ссору. Так было проще не выходить друг с другом на связь.

Клянусь, я сделала все, чтобы забыть о ее существовании, вычеркнуть ее из своей жизни, как она вычеркнула меня! Никто из моих новых друзей, которых я обрела в колледже, не знал о том, что у меня есть сестра-близняшка. Я не взяла из дома ни одной нашей совместной фотографии, обрывала разговоры родителей о Марте, когда они звонили, и делала все, чтобы избежать с ней встречи на каникулах. Конечно, я не испытывала к сестре настоящей ненависти. Я просто приняла правила игры. И, честно, мне стало легче.

После колледжа я переехала в Нью-Йорк и устроилась репортером в одну из ведущих газет. Карьерный рост стремительно побежал в гору. Мне нравилось брать самые сложные, самые скандальные дела. Коррупция, домашнее насилие в известных семьях, халатность, теневая сторона престижных школ. Скоро подобные темы начали сами меня находить. Подкидывали сотрудники, не решавшиеся сами за них взяться. Самые разные люди присылали на электронную почту просьбы покопать ту или иную вонючую кучу. Я бралась за все, без страха и без жалости.

Благодаря работе что-то внутри успокаивалось, я становилась спокойнее, мягче и больше походила на себя прежнюю. Но спустя короткое время тугая пружина внутри снова сжималась, не давала спать, не позволяла радоваться жизни, а ведь она у меня складывалась не так уж и плохо. Я жива, здорова, у меня хорошее образование и уже сложившаяся репутация. Мне есть, куда расти, есть к чему стремиться. Многие мне завидовали. Вот только мало кто знал оборотную сторону моей жизни. Ту, где я пялюсь в потолок долгими ночами и почти физически ощущаю пустоту где-то в той части меня, где была любовь к Марте.

Порой я нарушала данное самой себе обещание не вспоминать о сестре. Ловила о ней обрывки новостей. Как она, например, бросила колледж после первого курса и умчалась на Бали с какой-то девчонкой. В общем-то, это было в ее духе. Я даже представляла ее на лазурном берегу, загорелую и счастливую в окружении красивых мужчин. Или девушек — с нее станется. От этих мыслей пустоты внутри становилось только больше.

Позже я узнала, что она вернулась и занялась фотографией. Какое-то время жила и работала в Лос-Анджелесе, а затем перебралась в Чикаго, чтобы открыть свою фотостудию. Все ее профили в социальных сетях стояли у меня в закладках, но не слишком близко — чтобы не маячили перед глазами, но были в доступе. Бывало, я не заглядывала на ее странички долгими месяцами, погрузившись в работу. Но затем что-то снова выбьет меня из колеи и вот я перед монитором компьютера с бокалом вина, читаю ее твиты, изучаю работы, попавшие в сеть, рассматриваю селфи. Марта изменилась. Пропала юношеская несуразность, появилось больше утонченности, стиля.

Порой мне нестерпимо хотелось взять на работе отгул и поехать в Чикаго. Взглянуть издалека на ее дом, на студию, увидеть ее в кафе с друзьями. Такую звонкую и неповторимую. Но я знаю, что не останусь незамеченной. Марта обязательно почует мое присутствие, как это случалось прежде. И что тогда я увижу в ее глазах, когда мы, прямо как в юности, встретимся взглядами? Удивление, раздражение, холодность? Я не была готова это проверить, поэтому снова и снова отвергала мысли о поездке.

В отличие от Марты, мне не так уж и везло с друзьями. Да, я всегда отлично ладила с окружающими, но в моих отношениях с людьми не хватало глубины. Со мной вроде и находился кто-то рядом, но когда меня вновь одолевали приступы тоски, я замирала над списком контактов, осознавая, что мне в общем-то некому звонить. Все мои друзья и знакомые знали меня, как умницу-Сару, деятельную и неунывающую, чье острое перо любого опрокинет не лопатки. Но знали бы они ту, другую Сару, которая по ночам пьет один бокал за другим, подглядывая за жизнью человека, который когда-то выгнал ее за дверь. Знали бы они, что весь мой успех, по сути, был результатом сублимации тайного, глубокого горя. И что бы я ни делала, какие бы регалии ни заслуживала, я все равно останусь Сарой, которую бросили.

А потом я встретила Майкла — улыбчивого парня из фургончика с мороженым. Майкл был младше меня на четыре года. Родом он был из Айовы, в Нью-Йорк приехал учиться, а после получения диплома остался покорять Большое Яблоко. На момент нашего знакомства он состоял в команде программистов, разрабатывающих приложение для одного из крупных банков. Но, как Майкл любил повторять, работа была хоть и любимая, однако начисто лишала его живого общения. Поэтому время от времени он подрабатывал у хорошего знакомого и продавал мороженое на моей улице. "Господи, только полный псих согласится на такую работу по доброй воле!", — подумала я, услышав эту историю. И, разумеется, в нее не поверила. Решила, что Майкл ее выдумал, чтобы не казаться неудачником на моем фоне. Но я просто еще слишком плохо знала этого парня.

Майкл вырос в большой и не слишком богатой семье. Родители его были обычными фермерами, братья и сестра вместе с семьями жили в соседнем городке. Только Майкл умудрился получить стипендию и вырваться в большой мир. Но своих родных он обожал и держал с ними тесную связь. В бумажнике у него было больше фотографий, чем банкнот. Когда мы встречались в каком-нибудь кафе или шли гулять, он всегда делал пару снимков, чтобы позже отправить своим. Те, в свою очередь, делали то же самое. В итоге они все были в курсе даже самых незначительных деталей жизни друг друга. Будто между ними не существовало расстояния в сотни и сотни километров. Мне, не знавшей, что такое дружная семья, все это было в новинку. По-первой даже раздражала такая "зависимость". Но я очень быстро поняла, что если хочу продолжать отношения с Майклом, мне придется принять его таким, какой он есть, вместе с его многочисленной родней.

Майкл был моей полной противоположностью. Он не боялся открываться людям, всегда был максимально честен и искренен. И каким-то чудом умудрялся сохранять такой настрой даже когда другие люди делали ему больно. Я поражалась его умению видеть свет даже в полной темноте и всегда надеяться на лучшее. Сначала я думала, что это все возраст и относительно легкая жизнь. Но в какой-то момент я поняла, что верить людям и быть светлым человеком — это его личный выбор. Что бы ни происходило с Майклом плохого, он сознательно выбирал не прятаться в панцирь. Да, на его сердце было много рубцов от чужих подлых ударов. Но оно все равно оставалось живым и настоящим. Я завидовала этому его умению. И, наверное, хотела бы так же, если бы не была такой трусихой. Закрываться в панцирь намного проще и безопаснее. Ты убеждаешь себя, что поступаешь разумно, предупреждая таким образом новые удары. Но на самом деле просто уродуешь себя черствостью, гордостью и жестокостью к себе и другим. Майкл показал мне, что мы сами выбираем, каким человеком быть, и не честно винить других в том, что ты несчастен за собственноручно возведенной стеной. Ты сам загнал себя в угол. И только ты несешь за это ответственность.

Конечно, осознав это я не превратилась обратно в добрую и милую Сару, какой была в юности. Некоторые вещи нельзя обратить вспять. Но благодаря Майклу я, по крайней мере, не стала еще хуже. Его внутренний свет останавливал мою тьму, не давая ей поглотить меня целиком.

Мы поженились спустя год после знакомства. Вскоре у нас родился прекрасный сын Джеффри. Я продолжала работать всю беременность и с ужасом думала о том, что скоро окажусь заперта в четырех стенах с ребенком на продолжительное время. Но и здесь Майкл выступил моим спасителем, согласившись ухаживать за сыном наравне со мной, чтобы я могла продолжить заниматься любимым делом. Из Майкла получился прекрасный отец. Ему доставляло настоящее удовольствие заботиться о Джеффри, кормить его, гулять с ним. А я, благодаря ему, не сошла с ума и не превратилась в домашнюю клушу.

Это был мой самый большой страх, связанный с материнством, и без Майкла я была бы отвратительной матерью. Вечно чем-то недовольной и несчастной. Я бы быстро возненавидела не только свою жизнь, но и, не дай, Бог, ребенка. Есть женщины, которые просто не созданы для подобного. Быть домохозяйкой, растить детей, выращивать цветы в собственном небольшом садике, устраивать барбекю по субботам для всех соседей. Моя мама была именно такой. Она всегда была дома, но постоянно чем-то увлеченно занималась, будь то подшиванием штор или натиркой домашнего хрусталя. За работой она все время что-то напевала и выглядела такой безмятежной, что у меня просто не поворачивался язык рассказать ей о своих невзгодах. Поэтому я не хотела быть на нее похожей. Мой ребенок должен видеть меня настоящую: погруженную в работу, уставшую, но одновременно с этим вдохновленную, деятельную и открытую в первую очередь для него. Я не хотела быть красивой картинкой, которую очень страшно испортить.

За работой я безумно скучала по своим мальчишкам, так что по выходным мы обязательно проводили время только втроем. Шли на пикник в парк, если позволяла погода. А если нет — посещали любимую пиццерию. Джеффри рос похожим на Майкла. Таким же искренним, открытым и солнечным. Ни грамма горечи и обид, чего вдоволь было у меня и о чем я понемногу начала забывать.

Не хватало только Марты.

Майкл знал о существовании моей сестры-близняшки и мечтал с ней познакомиться. Ненавязчиво предлагал съездить на одну из ее выставок или послать подарок в знак примирения. Но я все еще безумно боялась ее реакции и отвечала мужу, что пока не готова. Майкл не настаивал, отступая до другого удобного случая. Я переживала, что он сам выйдет на связь с Мартой и снова и снова брала с него обещание этого не делать. Это только наше дело. И я должна сама решиться.

А потом стало не до того, когда самочувствие Майкла резко ухудшилось, а вскоре врачи поставили страшный диагноз — остеосаркома третьей стадии. На миг мне показалось, что врач вынес приговор мне самой. Но Майкл и тогда не дал мне впасть в отчаяние, поддерживая меня так, будто болела я, а не он. Ни разу я не услышала от него ни одной жалобы. В общей сложности он перенес одну операцию и две химиотерапии. И даже в самые тяжелые дни продолжал улыбаться ради нас с сыном. И его улыбка, такая спокойная и теплая навсегда осталась в моей памяти. Я не встречала никого сильнее Майкла. Никто бы не смог отогреть мое уставшее сердце так легко, как это сделал он. Мы прожили вместе семь лет и каждый день, проведенный рядом с ним, был наполнен счастьем и светом.

А когда его не стало, вернулась очень знакомая боль и щемящее чувство несправедливости. Я будто снова оказалась пятнадцатилетней девочкой, от которой ушел самый близкий человек. Я снова чья-то половинка. И снова не знаю, как жить эту жизнь в одиночку.

2. Интервью с Мартой Гилберт

Любила ли я Сару? Да, черт подери! Каждую секунду своей жизни. А разве могло быть иначе? Наши сердца бились в унисон с самого рождения. Мы все знали друг о друге, понимали и чувствовали настроение друг друга в то время, когда еще не знали слов. Могли заплакать одновременно, находясь в разных комнатах. Я скучаю по этому времени, хоть и не помню его. Тогда все было проще.

Из нас двоих именно Сара привлекала к себе взгляды. Даже в то время, когда мы еще выглядели одинаково. В ней всегда было что-то такое, чего не было у меня. Того, что делало ее чуть ярче и чуть обаятельней. Она без труда находила общий язык с незнакомыми, заводила друзей, делилась своими чувствами и это не выглядело нытьем. Что бы Сара ни делала, все было мило и как-то завораживающе. Рядом с ней я чувствовала себя недоделанной. И, наверное, я бы могла с этим смириться, если бы мы были обычными сестрами. Но мы были близнецами. Нас априори сравнивали друг с другом. И когда по какой-то причине не находили различий, я жутко злилась, потому что это была не правда. Мы не одинаковые, неужели вы это не видите? Я не такая, как моя сестра. Я намного хуже.

С одной стороны, мне хотелось, чтобы люди видели наши различия. А с другой, понимала, что это может разрушить мою жизнь. Но только если Сара будет рядом.

Вначале мне просто захотелось почувствовать, как живут обычные люди, у которых нет близнеца. Я стала одна возвращаться из школы и по дороге представляла, что Сары не существует. Вот я прихожу домой, а там только моя комната: с одной кроватью, одним столом и только моими вещами. На семейных фотографиях в гостиной я и родители. Они обнимают меня с двух сторон и считают меня самой лучшей, потому что не знают, что может быть по-другому. Ведь Сары, моей лучшей копии, никогда не было.

Нет, я никогда не желала Саре зла. В моих фантазиях ее не существовало изначально, но я ни разу не допустила в голову мысль о ее смерти. Нет, все можно сделать иначе. Мне всего лишь нужно построить для себя новую реальность, которая была бы только моей. Без Сары.

Придумать такое легче, чем реализовать. И не только потому, что Сара всегда была рядом и нас привыкли воспринимать как две половинки. Но и я сама не представляла, каково быть одной. Не оглядываться в поисках сестры, не бежать к ней с новостями, не ловить ее улыбку, не шептаться ночами под одеялом. Быть в единственном экземпляре — значит быть еще более одинокой, чем я себе представляла.

Оставшись без Сары, мне пришлось привыкать к самой себе, ведь больше не на кого переключить внимание. Все мои мнимые недостатки, вся моя неказистость стали особенно бросаться мне в глаза, ведь Сара их больше не прикрывала. А без нее, надо признать, я была просто хмурой девчонкой, не способной связать и двух слов. И чувствовала себя еще хуже, еще несчастнее.

Я понимала, что Саре больно от того, что мы стали отдаляться. Я видела, как она скучает, как грустит и не ест и как снова и снова пытается до меня достучаться. Но я больше не могла облегчить ее боль. Это уже было не в моих силах. Мне тоже было больно, но я терпела. И Саре нужно было терпеть. Она должна была понять, что мы не одно и то же. И мы больше не вместе. Мне безумно не хватало ее доброты, ее жизнелюбия, но по какой-то причине я не сдалась, хотя никакой веры в себя у меня отродясь не было. Я просто знала, что если не сделаю этого, то меня скоро не станет.

Все начало меняться, когда у меня появились первые друзья. Не наши с Сарой, а мои собственные. И они видели только меня, знали только меня. И им было все равно, насколько я не идеальна. Тогда я и поняла, что меня можно любить и без Сары. В старшую школу я пришла другим человеком. На тот момент у меня уже была своя надежная компания совершенно сумасшедших ребят. Они слушали панк-рок, красили волосы в яркие цвета, курили травку, ругались с родителями и были самыми настоящими среди всех, кто меня окружал. Конечно, они знали о существовании Сары и периодически просили с ней познакомить, но я всеми силами избегала этого. Пришлось выставить сестру слишком правильной и нудной сучкой, чтобы моя банда наконец перестала о ней вспоминать. Было мерзко от себя, но по-другому никак. Я была уверена, что если они познакомятся с Сарой и увидят, какая она на самом деле замечательная, то я потеряю друзей.

Я часто вспоминаю то время и думаю: откуда это у меня? Кто мне это внушил? Родители? Учителя? Нас правда сравнивали с Сарой или все это было лишь в моей голове? У меня нет четкого ответа. Все, что я помню о себе в подростковые года — это страх. Страх не оправдать ожидания, не дотянуть до мифической планки, которая всегда стояла слишком высоко. А за страхом в один прекрасный день пришла злость и острое желание все изменить.

Это было безумное времечко. Я пропадала на вписках, набивала жуткие татуировки без ведома родителей, воровала в магазинах для кайфа, пробовала легкие наркотики, встречалась с двумя парнями одновременно, приходила в школу подвыпившей и умудрялась не палиться. Мне казалось, что только так я могу почувствовать жизнь. И почти поверила в то, что больше ничего не боюсь.

Да, я не была образцовой дочерью, не была хорошей сестрой. Я в принципе не была заинькой. Во мне было слишком много горечи и зависти, и я боролась с ними, как умела. Но говоря откровенно, разве хоть один из нас знает, что делать с собственной тьмой в пятнадцать лет?

Старшая школа стала апогеем моего бунта. Мне казалось, что еще чуть-чуть и я достигну желаемого, докажу всем, что чего-то стою. Но на самом деле, я всего лишь была очередным трудным подростком, который только и делает, что влипает в неприятности. Родители пытались меня вразумить и просьбами, и ультиматумами. Учителя стабильно вели со мной жизнеспасительные беседы, разъясняя, какая я красивая и талантливая и сколь многого смогу добиться, если перестану переть против течения, сниму пирсинг и стану более разборчивой в выборе друзей. И, наверное, у них всех был небольшой шанс достучаться до меня, если бы каждая такая беседа не заканчивалась неизменной фразой: "посмотри на свою сестру". Об этот триггер разбивались любые доводы.

Разумеется, я видела, как менялась Сара, какой она становилась красавицей и как на нее смотрели окружающие. И мне хватало ума понимать, что я всегда буду в ее тени, даже если начну играть в хорошую девочку. Я растворюсь, меня просто не станет. Поэтому уж лучше я останусь недалекой бунтаркой с сережкой в губе, которую ничего хорошего не ждет в жизни. Так я, по крайней мере, знаю, где я, а где она.

В тот период, помню, почти не скучала по Саре. Убедила себя в том, что каждой из нас стоит жить своей жизнью и не позволяла сомневаться в принятом решении. Присутствие сестры только злило, и я снова и снова пыталась ее побольнее уколоть, словно она действительно в чем-то передо мной виновата. В конце концов, мы перестали даже минимально общаться, вращаясь строго на своих орбитах. Но вскоре мне и этого стало мало. Сара должна была исчезнуть окончательно.

Колледж стал тем самым решением, которого, как мне думалось, я давно искала. Просто уехать, обрубить концы, наговорить кучу мерзостей, чтобы сжечь все мосты. Я перекрасила волосы в свой натуральный цвет, сняла пирсинг. Ведь я уезжаю в новую жизнь, только мою, начну там все с чистого листа и наконец-то буду счастлива. Так невообразимо сладко было об этом думать. И так легко обвинять в своих несчастьях другого человека.

В колледже действительно началась новая жизнь. Первое время я старалась держать связь со старыми друзьями, но мы были слишком далеко друг от друга, и вскоре последняя ниточка между нами лопнула. Я снова оказалась в начале пути. Я снова оказалась одна. Мне нужно было заново искать друзей, доказывать что-то окружающим, зарабатывать репутацию. Но самое страшное было даже не в этом. Самое страшное было в том, что я снова осталась наедине с собой и со всем, что я в себе ненавидела. Оказалось, что мои проблемы никуда не делись. Я все еще не знаю, кто я. И все еще о себе не лучшего мнения. Кажется, в школе мне просто повезло встретить нужных людей. Дважды, видимо, такого не случается.

Я долго не теряла надежды, что все как-нибудь устаканится. Но шли недели, месяцы, а я все никак не могла привыкнуть к новому месту и даже толком ни с кем не общалась. Я видела, как на меня косятся одногруппники в аудиториях и кампусе и все больше ощущала подступающую панику. А вдруг я так и останусь никем для окружающих? Вдруг мне в принципе суждено быть одной? Как я с этим справлюсь?

Я смотрела на людей, что меня окружали и не видела ни одного, с кем хотелось бы поближе познакомиться. Не думаю, что меня действительно окружали одни придурки да лицемеры, но в то время я все видела только с негативной стороны. Вскоре я перестала нормально спать, меня все чаще одолевала непонятная тревога и мучали панические атаки. Я все больше замыкалась в себе, стала злобной, нервной.

Эми, моя соседка по комнате, старалась наладить контакт, была милой и все время лезла с разговорами. Меня это раздражало. Я отвечала холодно и односложно, хоть и понимала, что это мой шанс вылезти из ямы, в которую я угодила. Но ничего не могла с собой поделать. Эми вызывала во мне жуткую паранойю. Мне казалось, что она специально пытается со мной подружиться, чтобы устроить какую-то подлянку. А ведь Эми была довольно популярной, общительной девчонкой, много улыбалась, со всеми дружила, бегала утром перед парами и постоянно с кем-то встречалась. Она была идеальным вариантом на роль первой подруги. И в общем-то, не удивительно, что она сочла меня странной и высокомерной. Должно быть, такой я и выглядела со стороны. Но дело было не в том, что я считала всех недостойными моего общества. Мне просто было до усрачки страшно.

Вскоре Эми бросила попытки со мной подружиться, стала более резкой и насмешливой. А затем по кампусу поползли совершенно дикие слухи обо мне. Я ловила их в случайно оброненных фразах, во взглядах и шепоте за спиной. Говорили, что я из очень религиозной семьи и до колледжа жила чуть ли не в коммуне, поэтому такая дикая. Что у меня под подушкой лежит Библия. Что всех девчонок, которые встречаются с парнями, я считаю грешницами. Я больше, чем уверена, что Эми распространяла эти слухи по приколу или со скуки. Но так или иначе, с ее легкой руки весь колледж смотрел на меня, как на сумасшедшую.

Учиться в такой обстановке было трудно, но я находила в этом спасение. Зарывалась в учебники, пропадала в библиотеке, брала на себя все новые и новые проекты. Преподаватели считали меня перспективной и охотно шли на уступки, если я что-то не успевала. Они даже не подозревали, какой были для меня поддержкой. Хоть кто-то не смотрел на меня, как на дерьмо.

Наверное, я бы справилась со временем. Успокоилась бы. Может, даже начала снова нормально спать, не вздрагивая от каждого шороха. Но в моей жизни появился Джош Барнс. Гори он в аду.

Это была классическая история. Местный красавчик, поспоривший с друзьями, что соблазнит главную дуру курса. И я, в роли той самой дуры. Как водится, о споре я узнала слишком поздно -- когда мои интимные фото уже облетели весь кампус. А ведь я действительно увлеклась этим мудаком. Влюбилась, как кошка. Снова начала краситься и подолгу залипать перед шкафом, решая что надеть. Таяла от каждого поцелуя, от каждого прикосновения. У меня и раньше были парни, но с Джошем все было иначе. На какое-то время я почувствовала себя любимой и желанной. И поверила, что я сильнее своих страхов.

Джош водил меня за нос без малого три месяца. Если бы это было в моих силах, я бы лично вручила ему Оскар за потрясающую игру. Вот он клялся мне в любви, рассуждал о том, когда лучше пожениться — сразу после колледжа или когда мы сделаем первые шаги в карьере. А уже через сутки поливал мен грязью перед своими дружками, рассказывая, какое я бревно в постели. И я сломалась. Но не так, как это обычно происходит с людьми — без истерик и попыток себя убить. Я просто свернулась калачиком в углу своей комнаты и не нашла в себе сил встать. Экстренно вызвали моих родителей. Вскоре я оказалась в частной психиатрической клинике, которую порекомендовал психолог колледжа. Все это произошло буквально за пару недель до итоговых экзаменов.

В общей сложности я провела в клинике три месяца. Благополучно получила академ. Родители убеждали меня вернуться домой и провести этот год в знакомой обстановке, но при одной только мысли, что я вернусь туда поверженная и растоптанная, я теряла последние силы. Дом стал бы моей могилой, я это прекрасно понимала. Но что делать дальше, я тоже понятия не имела, поэтому не особо стремилась на свободу.

Жизнь в клинике была размеренной и понятной. В шесть часов подъем, в восемь завтрак и прием лекарств, в десять обход врача, в одиннадцать прогулка, в два обед, второй прием лекарств и сон-час, затем снова прогулка, свободное время, в семь ужин, душ, третий прием лекарств и в десять отбой. Я знала, что мне делать каждую минуту текущего дня, стоило только взглянуть на часы. Мой уставший, заезженный мозг наконец смог отдохнуть.

В клинике я познакомилась с Реджиной. Она была старше меня на семь лет, болела биполярным расстройством и оказалась самым внимательным и чутким человеком, которого я когда-либо встречала. Она работала программистом, а в свободное время обожала серфинг. Ее излюбленным местом на земле был Бали. Она отправлялась туда после каждого обострения, работала удаленно и ловила волну в лучах закатного солнца. Я заслушивалась ее историями о местных красотах, добродушных индонезийцах и простой жизни в условиях рая на земле. А когда Реджина предложила после выписки составить ей компанию, я согласилась не раздумывая. Это решение стало для меня настоящим спасением. Я будто увидела свет в конце туннеля. И хоть я по-прежнему не знала, что делать со своей жизнью, но лазурный берег Бали и улыбка Реджины разбудили во мне борца.

Конечно, родителям было страшно отпускать меня, но они прекрасно понимали, что я все равно сделаю так, как считаю нужным. С той лишь разницей, что в противном случае у нас не осталось бы связи друг с другом. А так я торжественно пообещала звонить, как можно чаще, собрала чемодан и убежала с Реджиной на другой конец земного шара, в тайне надеясь, что мои демоны меня не догонят.

Бали действительно показался мне раем на земле. Реджина подарила мне одну из своих досок и не успокоилась, пока я не начала уверенно на нее вставать. Она же помогла мне устроиться горничной в один из крупных местных отелей, поддерживая мое стремление к самостоятельности. Она же стала для меня проводником и в местную тусовку. Однако, все это мало походило на мои подвиги в школьные годы. Реджина принимала препараты, так что алкоголем мы не злоупотребляли. А это значит, что больше не было пьяных выходок, за которые потом стыдно, случайного секса и проблем с полицией. Реджина научила меня веселиться менее травмоопасными способами. А главное, именно она начала понемногу взращивать во мне любовь к себе.

Реджина была первой моей подругой, которой я рассказала о Саре. Только с ней я могла поднять эту тему без страха за свою репутацию. И, как можно предположить, стоило мне только приоткрыть эту дверь, как все, что пряталось за ней, со свистом вырвалось наружу. Вскоре я только и делала, что говорила о Саре. Рассказывала, как мы были близки в детстве. Как я восхищалась ею и хотела быть по-настоящему на нее похожей. И как чудовищно мне ее не хватает. Я будто посмотрела на все со стороны, прогнала в памяти каждую нашу ссору, каждый свой мерзкий поступок и почувствовала глубокое сожаление и боль. Сара всего этого не заслуживала. Она была доброй, любящей и искренне не понимала происходящее. Да что там, я сама ничего не понимала. Искала причину своей боли в ней, хотя на самом деле боль запрятана где-то глубоко внутри меня, и уж точно не Сара ее туда поместила.

И я бы снова могла погрузиться в знакомое самобичевание и привычную ненависть к себе, если бы не Реджина. Она буквально за волосы вытаскивала меня из вязкого душевного болота. Я не особенно доверяла мозгоправам и уж точно не смогла бы открыться чужому человеку. Поэтому воспользовалась рекомендацией Реджины и связалась с психологом, с которым подруга работала сама. К тому времени мы уже заочно были знакомы. Им оказалась красивая женщина чуть за тридцать по имени Селеста Арнольд, чья лучезарная улыбка могла бы расположить кого угодно. Селеста жила в Чикаго, так что свою психотерапию я начала по Скайпу, продолжая жить с Реджиной на Бали.

В Штаты я вернулась спустя полтора года. В полной уверенности, что юридический колледж обойдется как-нибудь без меня. Это было не простым решением, которое нужно было как-то объяснить не только себе, но и родителям. Но дружба с Реджиной, а затем и работа с Селестой научили слушать себя и доверять своему чутью, которое уверенно заявляло, что я достаточно хлебнула несчастий, чтобы еще мириться с нелюбимой работой.

Но какая могла бы стать любимой? Я раздумывала об этом все полтора года на Бали. Именно там я впервые взяла в руки фотоаппарат Реджины, пытаясь запечатлеть местные красоты и тамошних людей. Мне вдруг стало безумно интересно подглядывать в объектив за чужой жизнью. Прежде такое занятие могло бы вогнать меня в тоску, видя как все вокруг счастливы. Но именно тогда, рассматривая свои первые снимки, я поняла, что изменилась.

Честно, я и не думала, что у меня есть в этой области какой-то талант. Меня вдохновляла сама атмосфера фотосессий: подбор света и локации, макияж и образ для модели. Хороший фотограф не просто способен запечатлеть момент — он достает на свет все самое таинственное, заключенное в человеке. В объективе мастера каждый будет прекрасен. И не важно, сколько демонов прячется у него внутри.

В этом контексте мне очень нравились работы Пола Ховарта. Его простые черно-белые портреты задевали меня за живое. Он редко снимал кукольно-одинаковых моделей, предпочитая естественную и в чем-то несовершенную красоту. Рассматривая его работы, я поражалась, сколько глубины он находил в обычных людях. Интересно, он смог бы отыскать ее во мне?

Когда я возвращалась в Америку, Реджина взяла с меня слово, что я буду смелой, как никогда. Что я своей смелостью буду вызывать восхищение и затыкать чужие злые языки. Как я могла подвести первого человека, кто по-настоящему поверил в меня?

Поэтому я была смелой. С Бали я полетела прямым рейсом в Лос-Анджелес. К Полу Ховарту. И покорила его, разумеется, не своим неземным талантом, а отчаянной, бескомпромиссной, обжигающей смелостью.

Следующие пять лет пролетели одним мигом. Я работала у Пола сначала просто в качестве ассистента и таскала ему капучино с миндальным молоком на каждую фотосессию. Зачем он начал доверять мне организацию его работы, представлять коллегам и клиентам, как "самую безбашенную девушку Восточного Побережья". Два года я ждала от него похвалы моих собственных фотографий и не поверила, когда наконец дождалась.

Именно Пол стал отправной точкой моего становления, как фотографа. Наблюдая за ним, я искала свой стиль, пытаясь понять, что именно я хочу отразить в собственных снимках. И в какой-то момент поняла, что мне больше всего интересна городская эстетика. Ловя в объектив прохожих, дома, улицы, я будто заново открывала для себя окружающий мир и училась любить его. Даже когда он выглядел совсем неприглядно. Моим первым самостоятельным проектом стала серия фотографий бедных районов Лос-Анджелеса для социальной рекламы. И была безумно счастлива, когда моя работа вызвала положительный отклик.

После первого успеха я закончила сотрудничество с Полом. Мы распили бутылку Мартини, сидя на полу в его студии и говорили, говорили, говорили. Пол никогда не был настолько искренен со мной. В ту ночь мы впервые общались на равных. На утро я улетела в Чикаго к Реджине и там открыла уже свою собственную фотостудию.

Настал момент, когда я могла бы сказать, что моя жизнь наконец-то вывернула в правильное русло. У меня есть люди, которые в меня верят и готовы поддержать в любой момент; я нашла дело всей моей жизни и даже начала в нем преуспевать; но главное, я перестала шарахаться от собственного отражения. Да, я могла бы сказать, что я абсолютно счастлива. Если бы не осталась все такой же трусихой, когда речь заходит о Саре.

Вернувшись с Бали, я тут же расспросила родителей о ней. И все эти годы следила за ее жизнью. Читала каждую ее хлесткую статью, отдельные цитаты которых еще долго звучали в голове эхом. Меня они приводили в восторг и трепет одновременно. Я едва могла поверить, что это пишет Сара, моя Сара, которая в детстве и слова не могла вымолвить, когда ее обижали. Моя Сара, мягкая и добрая, настоящий лучик солнца, согревающий в плохую погоду. Где теперь она? И кто вместо нее? Теперь одно ее слово могло разрушить чью-то репутацию. Заставить симпатизировать кому-то или, наоборот, осудить. Моя Сара уже давно не моя.

Бессчетное количество раз я открывала электронную почту и писала ей длинное письмо, замирая над кнопкой "отправить". Стоит ли ворошить прошлое? Особенно сейчас, когда у нас все наладилось. У Сары любящий муж, замечательный сын, похожий на нее улыбкой и разрезом глаз. Она имеет огромный вес в своей сфере, уже не далек Пулитцер. Я правда уверена, что ей необходимо возвращение блудной сестры, которая много лет запрещала даже думать о ней? Я не могла ответить утвердительно на эти вопросы, и письмо вновь отправлялось в корзину.

А потом случилось страшное: заболел Майкл, муж Сары, и я поняла, что сейчас у нее точно нет на меня ни времени, ни ресурса. Все, что мне оставалось — следить за ситуацией в СМИ и социальных сетях. Я не спала ночами, когда знала, что наутро у Майкла важное обследование или новый этап в химиотерапии. Безумно радовалась, когда Сара писала на своей странице, что все идет хорошо. Майкл настоящий борец, он долго не сдавался. И до самого конца был молодцом.

А затем в одну ночь меня разбудила такая невыносимая боль и тоска, что дышалось через раз. И я, как много лет назад в колледже, свернулась калачиком в углу комнаты и глотала слезы до рассвета, до чертиков напугав Реджину. Тогда я и поняла, что время пришло. Больше не имеет значение, насколько мне страшно. Я должна быть в Нью-Йорке.

3. Ноябрьский снег

С самого утра на улице шел снег. Падал крупными хлопьями на асфальт, оседал на голых ветках кустов. Снег, похожий на пух. Майкл бы ему порадовался. Он бы натянул на лысую макушку ту самую шапку, которую Сара неумело ему связала, замотал Джеффри в шарф и повел его на улицу играть в снежки. Не смотря на одолевавшую слабость, на боль и головокружение. И Сара конечно же пошла бы с ними, чтобы быть рядом на случай, если Майклу понадобится опереться на чье-нибудь плечо и перевести дух. Но даже тогда он не перестал бы улыбаться. А легкий морозец окрасил бы его впалые щеки почти здоровым румянцем.

Но никто так и не выбежал на улицу. Снег падал за окном, покрывая землю тонким слоем, который уже завтра растает. И никто не радовался ему. Никто не улыбался, лепя снежок в сухих ладонях. Никто…

Сара отрывисто всхлипнула, отведя взгляд от окна. Гостиная понемногу заполнялась друзьями и знакомыми, но все они разговаривали вполголоса, а то и вовсе шепотом, словно кто-то спал в соседней комнате и его могли потревожить. На всех черные костюмы и черные платья, и вместе они напоминали грозовую тучу, которую по небу гнал ветер. Может, она успела бы пролиться холодным дождем, а может и нет. Но воздух все равно тяжелый, с запахом беды. Сара знала, что он теперь еще долго будет ее преследовать. Вместе с горьким сожалением и виной.

Майкл никогда не говорил, но Сара была плохой женой. Она не встречала его улыбкой и вкусным ужином, когда он приходил с работы. Не пекла ему по утрам блинчики с ежевикой, которые он так любил. Не стремилась создавать уют в каждом уголке дома и вообще мало задумывалась о таких мелочах. Всегда слишком много работы и слишком мало проведенных вместе минут, в которые Сара была бы сосредоточена на муже, а не на строках из будущей статьи. Столько раз можно было бы закрыть крышку ноутбука, снять очки, нырнуть в теплые любимые объятия и просто быть рядом. И ничего плохого бы не случилось, небо бы не рухнуло. Теперь же, когда от объятий остался только прах в урне, Сара вспоминала все до единой упущенной возможности и сожалела, горько сожалела. Так сожалела, как никогда.

***

Рейс “Чикаго-Нью-Йорк” задержали на три часа из-за погоды. Но даже когда шасси коснулись взлетной полосы, стало ясно, что самолет чудом добрался до конечной цели — на улице мело не по-детски. Марта никогда не была суеверной, но в этот раз мысли о карме и прочей ерунде так и лезли в голову. Буквально все было против этой поездки, начиная с работы, где полным ходом шла подготовка к новой выставке, и заканчивая дрянной погодой. Даже Реджина просила подождать.

Но Марта от чего-то была уверена, что надо лететь сейчас. Быть с Сарой на похоронах, держать ее за руку, пока гроб с телом ее горячо любимого мужа опускается в сырую могилу, а затем, на поминках, принять на себя все внимание гостей, чтобы сестра могла спокойно предаться своим мыслям. А когда все разойдутся, сесть в гостиной с бокалами вина и наконец поговорить. Даже если разговор будет полон обвинений и обиды, Марта была к этому готова.

Но вот к чему она не успела подготовиться, так это к тому, что ее планы может нарушить какой-то снегопад. На похороны Марта опоздала. И теперь идея появиться внезапно, да еще и под конец поминок, больше не казалась ей удачной. Заявиться вот так, серьезно? Даже если бы ее ждал просто ужин с сестрой в каком-нибудь милом ресторанчике в Сохо, и то было бы странно. Опаздывать, когда ты и так кругом опоздал. На свадьбу, на рождение племянника, не пятилетнюю годовщину, на праздник по случаю повышения до помощника редактора. Словно тебе все равно. И теперь заявиться в дом, полный скорби, с страдальческим выражением лица, чмокнуть в щеку и выдохнуть: “Мне так жаль…” Марте стало противно от этой картинки. Какая пошлость, какая… низость.

Она оглянулась на табло. Самолет до Нью-Йорка вылетает через два часа. Может, ей повезет и кто-то откажется от брони, и тогда она сможет улететь. Нет, не навсегда. Подождет недельку-другую и вернется. Или стоит сначала послать письмо по электронной почте? Мол, привет, сестренка. Прими мои соболезнования. Буду проездом, не хочешь встретиться? Марта снова поморщилась — это еще хуже. И отправилась к выходу из аэропорта.

***

Из мыслей Сару выдернула Элизабет, младшая сестра Майкла. Сара едва ли могла назвать ее подругой, все-таки они никогда не общались по душам. Но именно сейчас Элизабет показала себя, как настоящий друг, взяв на себя все хлопоты с поминками. А больше было и некому, родители все равно не смогли приехать из-за преклонного возраста. И сама Сара едва ли была в состоянии решать, какую закуску подать и с какими напитками. Все эти мелочи выглядели как насмешка над ее потерей.

Элизабет тепло улыбнулась и протянула Саре кружку с кофе. Черный без сахара, как она любит. Когда Сара выдавила ответную улыбку, Элизабет вдруг потянулась обнять ее, но в последний момент передумала, заметив, как та непроизвольно сжалась. Сара была просто не готова принимать подобные проявления симпатии от кого-то еще, кроме Майкла. Хотелось объяснить это Элизабет, но слов не нашлось. Но этого и не требовалось. Элизабет все так же тепло смотрела на Сару и ободряюще улыбалась. Сказала, что Джеффри наверху с ее сыном и чтобы Сара за него не волновалась. Да, определенно стоит теперь считать ее подругой, — решила Сара.

Поневоле вспомнились времена, когда у Сары действительно было много подруг. Когда она сама была другой — приветливой, открытой, улыбчивой. Стеснялась взглянуть в глаза понравившемуся мальчику, а из косметики пользовалась только блеском для губ с едва заметным розовым оттенком. Где теперь эта девочка? Порой Саре казалось, что она так и осталась подле Марты безмолвным отвергнутым призраком.

Почему-то с болезнью Майкла она стала чаще думать о сестре. Чаще заходила на ее странички в социальных сетях, нервничала от звонков с незнакомых номеров, а в пробках будто бы от скуки прикидывала, сколько по времени займет перелет из Нью-Йорка в Чикаго. Все это были одни только глупости, но Сара находила в них своего рода утешение. Почти такое же, какое дарит чтение любимой книги в конце трудного дня. Ты знаешь, что все это никогда не сбудется, но все равно читаешь, перечитываешь и улыбаешься украдкой.

Но со смертью Майкла невинное развлечение начало принимать иные масштабы. В какой-то момент Сара осознала, что подбирает те самые первые слова для случайной якобы встречи. "Здравствуй, Марта, вот это да!" — слишком наиграно. "Что ты здесь делаешь?" — резковато и отдает давней обидой. "С трудом узнала тебя, ты так изменилась!" — и вовсе откровенная ложь, Сара отлично помнит все ее перевоплощения, начиная с фиолетовых волос и заканчивая по-мальчишески короткой стрижкой, с которой Марта ходила последние года три.

***

Выйдя из аэропорта, Марта нырнула в такси, бросив сумку рядом с собой. К тому времени снегопад превратился в настоящую бурю. На улицах образовались жуткие пробки и Марта обреченно подумала, что если доедет до сестры сегодня, это уже будет достижением. Водитель бесконечно ругался по-арабски, точь-в-точь как в каком-нибудь комедийном кино. В обычное время Марта давно бы уже достала фотоаппарат. Снежная буря в городе и колоритный водитель — отличный сюжет для новой серии снимков. Возможно, ей бы даже нашлось место на новой выставке, все равно окончательный список работ еще не утвержден.

Но все, о чем могла думать Марта — это о своем глупом и неуместном приезде. Как его воспримет Сара? Как отреагирует на ее пустые отговорки? Может, стоит развернуться, поехать в отель, отдохнуть, а завтра с утреца поехать? Вот только, доживет ли ее решимость до следующего дня?

В городе, где и так трудно передвигаться на автомобиле, снегопад превратил обычные пробки в стихийное бедствие. Почти такое же, как внезапные осадки. Такси проезжало метров двадцать и останавливалось на минут пять-семь. Затем следовали еще двадцать метров и снова остановка. Водитель негодовал так, что его экспрессивная речь на незнакомом языке походила либо на призыв Дьявола, либо на насылание порчи. Марта нервничала все больше. Когда последний раз у нее так сильно потели ладони? Надо было ехать на метро.

Марта раскрыла сумку и несколько минут рылась в ней, не зная, что именно ищет. Блокнот, диктофон, пудреница… Точно, пудреница. Посмотревшись в маленькое зеркальце, Марта не узнала свое отражение. Бледное с такими испуганными глазами, какие были у нее, пожалуй, в колледже. Там она тоже чувствовала, что окружающая действительность не поддается контролю. И ей оставалось либо принять ее, либо убежать. Марта бросила взгляд на ручку своей дверцы. Такси снова встало. Ей ничего не стоит просто потянуть за ручку, бросить водителю купюру побольше, схватить сумку и нырнуть в снегопад. Обратно туда, где все понятно и безопасно.

Вдруг Марте стало тошно от себя. Разве она не боролась со своими страхами все последние годы? Разве не научилась справляться с ними в стрессовых ситуациях? Разве она не стала сильнее, собранней, спокойнее? Может быть, всему этому она училась именно ради этого дня.

***

Слов было так много, но все не те. Разве можно с помощью них передать, как Сара скучала, злилась, ненавидела, обвиняла, а затем простила. Разве можно каким-то "привет" передать годы ожидания, сомнений и тоски, такой вязкой и всепоглощающей. Теперь Сара понимала, почему даже в самые счастливые мгновения ощущала неизменную неудовлетворенность и недосказанность. Как если бы на любимом торте не хватало бы той самой вишенки. Причина тому была простой до зубного скрежета — она так и не научилась жить без своей половинки.

Сара залпом проглотила обжигающий кофе, словно в кружке был виски. А затем закрыла глаза и под тихий гул голосов представила.

Вот возле дома тормозит такси. Из него выходит девушка в сером пальто. Крупные хлопья снега оседают на ее коротких волосах. Девушка берет с заднего сиденья небольшую дорожную сумку — она всегда путешествует налегке. Такси отъезжает. Девушка ежится на холодном ветру, оглядывает улицу, будто бы тонущую в молочной пене, а затем бросает взгляд на дом, в который ей предстоит войти. Но что-то ее останавливает. Груз вины либо тяжесть прожитых порознь лет. Но она так и не находит в себе сил постучать в дверь, вешает сумку на плечо и уходит ловить новое такси…

Сара распахнула глаза. Сердце в груди колотилось так сильно, что грудная клетка ходила ходуном. Кто-то спросил, хорошо и она себя чувствует, кто-то потряс ее за плечо, предлагая стакан воды. Сара не слышала. Она дышала шумно и рвано, еле сдерживая подступающие слезы. А затем сорвалась с места, отталкивая всех, кто преграждал ей путь. В прихожей наспех набросила на плечи первое, что попалось под руку — чье-то красное кашемировое пальто -- и выбежала на улицу.

Снегопад давно превратился в метель, и вся улица точно тонула в молочной пене. Но вот прямо перед ней остановилось такси и из него вышла Марта. С короткой стрижкой и в том самом сером пальто, которое Сара видела на ее последних фотографиях.

Мир на секунду замер.

"Привет", — прошептала Марта не своим голосом.

И Сара облегченно выдохнула. Снег летел ей прямо в лицо, тая на мокрых щеках.