Не клади трубку

Не клади трубку

— Андрей?

— Да.

— Это Вера.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты звонишь на номер, с которого я тебе три дня назад звонил.

— А. Ну да.

— Я не думал, что ты перезвонишь.

— Я тоже.

— Вера…

— Не надо пока.

— Чего не надо?

— Вот этого. Голоса такого. Как будто сейчас скажешь что-то очень важное.

— Я вообще не знаю, что сказать.

— Уже неплохо.

— Я три дня думал, звонить тебе ещё раз или нет.

— И?

— Не решил.

— Надо же.

— Что?

— Ты чего-то не решил.

— Иногда бывает.

— Раньше не замечала.

— Двадцать лет прошло.

— Вот именно.

— Как ты?

— Господи.

— Что?

— Я знала, что ты спросишь.

— А что ещё спрашивают человеку, которого двадцать лет не видел?

— Не знаю. Наверное, именно это.

— Тогда как ты?

— Сижу.

— Где?

— А ты где?

— В Москве.

— Правда?

— Правда.

— И можно говорить?

— Можно.

— Без твоего «не могу сказать»?

— Не обо всём.

— Ну конечно.

— Вера…

— Нет, нормально. Даже успокаивает. Двадцать лет прошло, а кое-что на месте.

— Я только четыре дня как вернулся.

— Я знаю.

— Откуда?

— Теперь уже новости читаю.

— Там не всё правда.

— А что правда?

— Что меня обменяли. Что я в России. Остальное… потом.

— «Потом» у тебя всегда было удобным словом.

— Да.

— Ладно.

— Ты сказала, что сидишь. Где?

— В больнице.

— Что случилось?

— Вот поэтому и позвонила.

— Вера, что случилось?

— Завтра операция.

— Какая?

— На груди.

— Что значит «на груди»?

— То и значит. Рак.

— …

— Андрей?

— Я здесь.

— А то замолчал.

— Когда нашли?

— В начале января.

— Января?

— Да.

— Но сейчас уже март.

— Я в курсе.

— Я не это имел в виду.

— Знаю. Ты думал: если нашли рак, почему не оперировали на следующий день.

— Примерно.

— Не так это происходит. Во всяком случае, у меня было не так.

— Расскажи.

— Зачем?

— Потому что я ничего не знаю.

— Ты всегда ненавидел это состояние.

— Какое?

— Когда ничего не знаешь.

— Да.

— Помню.

— Вера, пожалуйста.

— Хорошо. Только не превращай разговор в допрос.

— Постараюсь.

— В начале января пошла на обычный контроль. Вообще ни на что не жаловалась. Ничего не болело. Я ещё злилась, что полдня потеряю. Потом врач долго смотрела один снимок. Позвала ещё кого-то. Они обе смотрят, потом на меня, потом снова на экран. И никто ничего не говорит.

— Ты сразу поняла?

— Нет. Вернее… почувствовала. Знаешь это врачебное «нужно уточнить»?

— Знаю.

— Вот. Потом дополнительная маммография, УЗИ, ещё обследования. Потом биопсия. Потом ждёшь результат.

— Долго?

— В тот момент мне казалось — вечность. На самом деле несколько дней.

— И биопсия подтвердила?

— Да.

— Ты была одна, когда сказали?

— Андрей…

— Что?

— Не начинай с этого.

— Я просто спросил.

— Была не одна. Людей вокруг меня вообще всё это время полно. Врачи, сестра, подруги, коллеги.

— Я не об этом.

— Я знаю, о чём ты.

— И?

— Не хочу пока.

— Ладно.

— После биопсии поставили несколько маленьких титановых маркеров.

— Несколько?

— Да. Клипсы, метки — называй как хочешь. Они отмечают нужную зону. Потом её видно на снимках, и хирург знает, где именно работать.

— Они останутся?

— Те, что окажутся в удаляемой ткани, уйдут вместе с ней. Если какая-то метка останется, мне сказали, это не проблема.

— А лимфоузлы?

— Уже смотрели на УЗИ. Ничего подозрительного.

— Значит, чисто?

— Не обязательно. На УЗИ не увидишь микроскопические клетки. Поэтому завтра проверят сторожевой лимфоузел.

— Во время операции?

— Да.

— Что именно будут делать с грудью?

— Ты точно хочешь всё это слушать?

— Да.

— Почему?

— Потому что двадцать лет ничего о тебе не знал.

— Это звучит так, будто кто-то тебе запретил.

— Запретил.

— Кто?

— Я сам.

— Вот об этом потом.

— Хорошо.

— Завтра первая операция. Удалят опухоль из левой груди и участок ткани вокруг неё. Грудь сохраняют.

— Это уже точно?

— Андрей, конечно точно. Мне заранее объяснили, что и как будут делать. Я подписала согласие. Даже место операции обсуждали. Никто не будет завтра, пока я под наркозом, внезапно решать, оставить мне грудь или нет.

— Прости.

— Не за что извиняться. Просто не придумывай лишнего.

— Стараюсь.

— Плохо получается.

— Давно не практиковался разговаривать с тобой.

— А с людьми?

— Это другое.

— Дальше?

— Что дальше?

— Операция.

— После неё удалённую ткань отправят на окончательную гистологию. Уже будут смотреть весь удалённый участок: реальный размер, края, всё остальное. Плюс результат по сторожевому узлу.

— И если по краям…

— Если что-то не устроит врачей, будут решать, что делать дальше. Я не хочу сейчас заранее проживать все плохие варианты.

— Понял.

— Через две недели, если гистология хорошая и больше ничего удалять не нужно, будет вторая операция.

— Ещё одна?

— Да.

— Зачем?

— Онкопластика. Редукция. У меня грудь большая, а слева сейчас удалят довольно заметный объём. После подтверждения, что всё онкологически чисто, будут уже нормально формировать оставшуюся ткань.

— То есть завтра только опухоль?

— Не «только». Но да, сначала онкологическая часть. У меня такой план лечения. В два этапа.

— А потом лучевая?

— Когда всё заживёт.

— Химия?

— Пока не знаю. И врачи пока не знают окончательно. Решат после полной гистологии.

— А правая грудь?

— Возможно, позже тоже уменьшат.

— Для симметрии?

— И для неё. Но не только. Если одна грудь станет заметно меньше, а другая останется тяжёлой, будет постоянная разница в нагрузке. Шея, плечи, спина. У меня и сейчас с этим не всё идеально.

— Я не знал.

— Андрей, ты двадцать лет не знал, жива ли я вообще.

— Знал.

— Откуда?

— Иногда получал информацию.

— Какую?

— Что ты жива.

— И всё?

— Иногда больше.

— Например?

— Что работаешь. Что переехала.

— Что у меня был Максим?

— Не сразу.

— Господи.

— Ничего такого. Не слежка.

— А что?

— Я просил иногда узнать, всё ли у тебя нормально.

— У кого?

— Не могу сказать.

— Ну конечно.

— Вера…

— Ладно. Не сейчас. А то мы уйдём вообще не туда.

— Ты сказала «вторая операция через две недели». Значит, завтра пятнадцатое?

— Пятнадцатое.

— А следующая?

— Если всё пойдёт по плану — тридцатого.

— Ты всё распланировала.

— Я экономист.

— С красным дипломом.

— Помнишь?

— Помню.

— Надо же.

— Ты им три дня хвасталась.

— Два.

— Три.

— Ладно, три.

— Вот сейчас ты говоришь почти как раньше.

— Не привыкай.

— Не буду.

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Я всё это спокойно рассказываю.

— А внутри?

— А внутри ночью совсем не спокойно.

— Сейчас ночь.

— Вот поэтому я тебе и звоню.

— Тебе страшно?

— Да.

— Очень?

— Ты зачем уточняешь?

— Не знаю.

— Очень.

— Из-за операции?

— И из-за операции. И из-за того, что потом будет. И из-за результатов. И…

— И?

— Господи, Андрей, я сегодня почти час стояла перед зеркалом.

— Зачем?

— Смотрела на себя.

— На грудь?

— Да.

— Вера…

— Только не жалей меня.

— Я не собирался.

— Собирался. По голосу слышно.

— Мне больно это представлять.

— Мне тоже. Вот именно.

— Ты же сказала, что грудь сохраняют.

— Сохраняют. Но она будет другой.

— Да.

— Меньше. Шрам. Потом ещё одна операция. Потом облучение. Я всё понимаю. Рационально — вообще прекрасно понимаю.

— Но?

— А вечером смотрела на себя и думала: всю жизнь она мне не нравилась.

— Что?

— Грудь. Большая. Тяжёлая. Спина болит. Лямки режут плечи. Нормальный бюстгальтер купить — целая экспедиция. Всё собиралась когда-нибудь уменьшить.

— Ты мне такого не говорила.

— Тебя часто не было.

— До…

— До. Да.

— Ясно.

— И вот сегодня вдруг думаю: хорошая грудь. Нормальная. Моя. Стою, смотрю и чувствую себя полной дурой.

— Почему?

— Потому что человеку обязательно надо что-то потерять, чтобы перестать придираться.

— Не обязательно.

— Сейчас не спорь.

— Не спорю.

— И не говори, пожалуйста, что я всё равно останусь женщиной.

— Я как раз хотел.

— Вот поэтому и сказала.

— Тогда не буду.

— Спасибо.

— Я вообще не знаю, что здесь нужно говорить.

— Ничего не нужно.

— Тогда… мне тоже страшно.

— Тебе?

— Да.

— За меня?

— За тебя.

— Странно.

— Что именно?

— Слышать это от человека, которого двадцать лет не было.

— Я был.

— Андрей…

— Хорошо. Меня не было рядом.

— Так точнее.

— Почему ты мне позвонила именно сегодня?

— Бумажка.

— Какая бумажка?

— В больнице дали форму. Кого указывать для экстренной связи. «Ближайший родственник. Супруг».

— И?

— Увидела слово «супруг» и зависла.

— Мы до сих пор женаты.

— Представляешь?

— Представляю.

— Ты не подал на развод.

— Нет.

— Я тоже.

— Почему?

— Не перескакивай.

— Хорошо.

— Они спросили, кому звонить, если что-нибудь случится. И я вдруг поняла, что не могу вписать ни одного имени.

— Но у тебя же…

— Есть. У меня есть люди. Не надо сейчас делать из меня одинокую старуху в башне. У меня есть сестра, друзья, коллеги.

— Тогда почему я?

— Я ещё не сказала, что впишу тебя.

— Но позвонила.

— Да.

— Почему?

— Потому что три дня назад ты позвонил и сказал: «Это Андрей. Я вернулся».

— А ты положила трубку.

— Да.

— Я думал, больше тебя не услышу.

— Я тоже.

— И сегодня?

— Сегодня подумала: если завтра со мной что-то случится, я так и не узнаю.

— Чего?

— Ты меня бросил или нет.

— Нет.

— Не спеши.

— Тут не о чем думать.

— Была женщина?

— Нет.

— Тогда?

— Тогда — нет.

— А потом?

— Вера, я почти двадцать лет был в тюрьме.

— Почти двадцать?

— Девятнадцать лет и семь месяцев.

— …

— Вера?

— Подожди.

— Конечно.

— Девятнадцать лет?

— Семь месяцев сверху.

— Зачем ты добавил семь месяцев?

— Потому что я их тоже прожил.

— Господи.

— Да.

— И всё это время…

— Да.

— Где?

— За границей.

— Это я поняла.

— В одной стране НАТО.

— За что тебя посадили?

— За работу.

— Ты был инженер.

— Я и был инженером.

— Не понимаю.

— Инженер был моей настоящей профессией. И одновременно частью прикрытия.

— Подожди.

— Хорошо.

— Ты хочешь сказать, что был разведчиком?

— Да.

— Каким?

— Экономическая разведка.

— Господи… И это ты решил сообщить мне за ночь до операции?

— Ты спросила.

— Справедливо.

— Я не знал, когда ещё смогу.

— Четыре дня назад вернулся?

— Да.

— После обмена?

— Да.

— На кого?

— Не могу сказать.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас.

— Отлично.

— Ты злишься.

— Пока нет. Пока я просто пытаюсь понять, с кем двадцать лет была замужем.

— Со мной.

— Это очень содержательно.

— Что именно ты хочешь знать?

— Что делает экономический разведчик?

— Смотря какой. Я работал по промышленным технологиям, производственным цепочкам, контрактам, стратегическим компаниям. Иногда нужно было понять не просто содержание документа, а что он означает технически. Поэтому инженерное образование было не легендой.

— Ты крал документы?

— Иногда получал информацию, которую владельцы не собирались нам давать.

— Очень дипломатично.

— Я двадцать лет тренировался отвечать осторожно.

— В тюрьме?

— И там тоже.

— Тебя взяли тогда? После нашего последнего разговора?

— Да.

— В аэропорту?

— Не в самом аэропорту.

— Но в тот день?

— В тот день.

— Когда ты сказал, что задержишься максимум на неделю.

— Да.

— И обещал купить кофе.

— Да.

— Нормальный.

— Потому что предыдущий был ужасный.

— Я его выбросила.

— Что?

— Тот кофе.

— Зачем?

— Потому что ты каждое утро говорил, что этим можно обезжиривать детали.

— Похоже на меня.

— Я кофе выбросила, банку вымыла. Поставила сушиться.

— Зачем банку?

— Ты должен был привезти новый.

— Вера…

— Представляешь, какую чушь человек помнит двадцать лет? Не последний поцелуй. Не рубашку. Не слова. Пустую банку на кухне.

— Я хотел вернуться.

— Сейчас верю.

— Сейчас?

— Пока.

— Справедливо.

— Почему не дал мне знать?

— Сначала не мог.

— А потом?

— Потом… один раз мог.

— Вот сейчас медленнее.

— Мне дали возможность передать короткое личное сообщение.

— Кому?

— Тебе.

— И ты не передал.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда пришлось бы подтвердить, кто ты для меня.

— Я была твоей женой.

— По нашим документам.

— А по их?

— Они знали не всё.

— И ты решил меня спрятать.

— Да.

— Зачем?

— Потому что человек, который для тебя важен, становится рычагом. За тобой могли установить наблюдение. Могли вызвать на разговоры, проверить поездки, связи. Попробовать выйти через тебя на других людей. Или просто использовать тебя, чтобы давить на меня.

— И ты решил, что лучше я буду думать, будто муж меня бросил.

— Я не знал, что именно тебе скажут.

— Мне ничего не сказали.

— Я знаю теперь.

— «Мы не располагаем информацией». Знаешь, сколько раз я это слышала?

— Представляю.

— Нет. Не представляешь. Сначала я ходила по кабинетам. Потом писала. Потом звонила. Потом один очень приличный человек посмотрел на меня так, что я сама додумала про другую женщину.

— Не было другой женщины.

— Теперь знаю.

— Вера…

— Нет, дай договорю. Потому что вот это я двадцать лет никому нормально не говорила. Если мужчина уходит к другой — всё понятно. Есть он, есть она, есть ты. Можно ненавидеть. Можно плакать. Можно рассказывать подругам, какой он подлец. Через какое-то время, наверное, надоест.

— Наверное.

— А когда человек просто исчезает, ты начинаешь искать причину в себе. Что сказала не то. Что стала скучной. Что он давно разлюбил, а ты не заметила. Потом думаешь: нет, он попал в беду. Потом стыдно за то, что продолжаешь его оправдывать. Потом стыдно за то, что перестала ждать.

— Я не знал.

— Конечно не знал.

— Я думал, что защищаю тебя.

— Вот.

— Что?

— Ты опять это сказал.

— Но это правда.

— Для тебя.

— Вера, если бы я написал…

— Я поняла! Правда поняла. Я не спорю сейчас с разведчиком Андреем. Может быть, профессионально ты всё сделал правильно. Я не знаю.

— Тогда в чём…

— В том, что ты решил за меня.

— …

— Не молчи.

— Я слушаю.

— Ты решил, что лучше меня знаешь, какую правду мне можно сказать. Что я выдержу. Чего не выдержу. Чем мне можно рисковать. Ты отнял у меня даже возможность сказать: «Нет, Андрей, я не согласна».

— А как я мог тебя спросить?

— Не знаю!

— Вот.

— Не говори «вот». Я правда не знаю. Я экономист. Не разведчик. Не сотрудник контрразведки. Я не знаю, что было возможно. Но ты даже внутри себя не допустил, что решение может принадлежать не только тебе.

— Допустил.

— И?

— Всё равно не написал.

— Почему?

— Потому что испугался.

— За меня?

— Да.

— Вот это я могу понять.

— Но не простить?

— Я ещё не знаю, что вообще собираюсь прощать.

— Справедливо.

— Ты не предал меня другой женщиной. Пожалуй, это было бы легче.

— Не уверен.

— Я тоже. Но было бы понятнее.

— А так?

— А так двадцать лет оставалось «а вдруг».

— Я писал тебе.

— Что?

— Письма.

— Где они?

— У меня.

— Ты их не отправлял?

— Нет.

— Сколько?

— Не знаю.

— Андрей.

— Много.

— Десять?

— Больше.

— Сто?

— Может быть.

— Господи.

— Первые годы писал часто. Потом реже.

— О чём?

— Обо всём. О тебе. О доме. О том кофе. Один раз три страницы написал про снег.

— Про снег?

— В тот год его долго не было. Потом выпал ночью. Я вдруг вспомнил, как ты ненавидела чистить машину утром.

— Я до сих пор ненавижу.

— Не знал.

— Ты вообще их собирался когда-нибудь отправить?

— Не знаю.

— Хороший ответ.

— Я долго думал, что когда вернусь, отдам тебе всё сразу.

— Девятнадцать лет и семь месяцев?

— Да.

— И вернулся четыре дня назад.

— Да.

— Где письма?

— Здесь.

— В Москве?

— Со мной.

— Ты привёз их?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Хотел отдать тебе.

— И почему три дня назад по телефону сказал только «Я вернулся»?

— Потому что услышал твой голос и забыл всё остальное.

— Я бросила трубку.

— Да.

— Ты ещё звонил?

— Нет.

— Почему?

— Решил, что не имею права.

— Опять решил.

— Да.

— Господи, Андрей.

— Я учусь медленно.

— Очень.

— Почему ты не подала на развод?

— Не знаю.

— Вера.

— Правда не знаю.

— Был другой человек?

— Был.

— Долго?

— Почти четыре года.

— Максим?

— Откуда ты знаешь его имя?

— Я же сказал: иногда узнавал, как ты.

— Мне это не нравится.

— Понимаю.

— Нет, потом разберёмся. Сейчас не хочу.

— Хорошо.

— Максим хотел, чтобы я развелась.

— А ты?

— Откладывала.

— Почему?

— Потому что для развода надо было сначала сказать вслух, что ты меня бросил. А я не знала, правда ли это.

— Он ушёл?

— В конце концов.

— Из-за меня?

— Не льсти себе. Из-за нас обоих. Я была не подарок.

— Любила его?

— Да.

— …

— Вот сейчас можешь поревновать.

— Уже.

— Поздно.

— Знаю.

— И ещё я после тебя плохо верила словам.

— Это моя вина.

— Не вся. Не забирай себе всё. Удобная тоже позиция.

— Какая?

— Быть виноватым абсолютно во всём. Тогда опять всё крутится вокруг тебя.

— Понял.

— Быстро.

— Я почти двадцать лет сидел. Времени думать было достаточно.

— И что надумал?

— Что человек может очень долго быть уверен, что поступил правильно, если рядом нет того, кто объяснит ему обратное.

— Вот это уже похоже на тебя.

— Плохо?

— Нет. Просто не идеально.

— Я и не хочу идеально.

— Наконец-то.

— Почему ты сама не развелась?

— Потому что каждый раз откладывала.

— Это не ответ.

— Другого нет. Сначала ждала. Потом злилась. Потом Максим просил. Потом мы с ним расстались, и стало вообще непонятно, зачем мне вдруг разводиться именно тогда. Потом привыкла.

— К чему?

— Что где-то есть муж, которого нет.

— Теперь есть.

— Не торопись.

— Прости.

— Вот.

— Что?

— Ты всё ещё хочешь сразу починить двадцать лет.

— Я инженер.

— А я не станок.

— Знаю.

— Хорошо.

— Вера…

— Что?

— Можно я завтра приеду?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— Ладно.

— И всё?

— А что ещё?

— Не будешь уговаривать?

— Ты сказала, что не хочешь.

— Непривычно.

— Мне тоже.

— Ты правда не приедешь?

— Правда.

— Даже если узнаешь больницу?

— Не буду узнавать.

— Можешь узнать.

— Могу.

— И не узнаешь?

— Нет.

— Хорошо.

— Это проверка?

— Немного.

— Я прошёл?

— Не наглей.

— Понял.

— После операции можешь приехать.

— Когда?

— Не знаю. Может вечером. Может на следующий день. Смотря как буду себя чувствовать.

— Скажешь?

— Скажу.

— Я приеду.

— Без цветов.

— Ты любила цветы.

— В двадцать девять.

— Я помню тебя в двадцать девять.

— А сейчас?

— Сейчас я тебя только слышу.

— Ушёл от ответа.

— Не хочу говорить то, чего не знаю.

— Вот это мне нравится больше.

— А кофе?

— Что кофе?

— Я всё ещё должен тебе нормальный кофе.

— Через двадцать лет?

— С процентами.

— Он должен быть золотой.

— Колумбийский?

— Ты помнишь?

— В зёрнах. Без ароматизаторов.

— И не молоть.

— Не молоть.

— Кофемолки той давно нет.

— Жаль.

— Она прожила дольше нормальной части нашего брака.

— Вера…

— Шучу.

— Понял.

— Не сразу.

— Я отвык.

— Видно.

— Что ещё тебе привезти?

— Ничего.

— Точно?

— Андрей.

— Всё.

— У тебя там что-то объявляют?

— Да.

— Ты где?

— В аэропорту.

— Опять?

— Не том.

— Куда летишь?

— Никуда.

— Как это?

— Я прилетел несколько часов назад. Сейчас жду машину.

— В Москве?

— Да.

— Ты четыре дня в России и уже снова по аэропортам?

— Были формальности.

— Какие?

— Не хочу сейчас.

— Хорошо. Не надо.

— Спасибо.

— Странно.

— Что?

— Я первый раз говорю «не надо», а ты не объясняешь, почему всё равно расскажешь или не расскажешь.

— Я действительно учусь.

— Медленно.

— Ты уже говорила.

— Буду повторять.

— Вера.

— Что?

— Кого ты впишешь в эту форму?

— Всё-таки не забыл.

— Нет.

— Тебя.

— Меня?

— Не переспрашивай.

— Просто…

— Да. Тебя.

— Хорошо.

— Это только экстренный контакт.

— Я понял.

— Не придумывай, что это значит больше.

— Постараюсь.

— Врёшь.

— Немного.

— Если позвонят ночью?

— Приеду.

— Если операция закончится нормально и никто не позвонит?

— Буду ждать твоего звонка.

— А если я не смогу?

— Тогда позвонишь, когда сможешь.

— А если вообще не захочу?

— Не позвонишь.

— И ты?

— Ничего.

— Что значит «ничего»?

— Буду ждать, пока решишь сама.

— Вот это звучит подозрительно правильно.

— Я двадцать лет репетировал.

— В тюрьме.

— Да.

— Не шути этим.

— Прости.

— Нет… можешь иногда. Наверное.

— Хорошо.

— Сегодня можно.

— Во сколько тебя заберут?

— Без двадцати восемь.

— Ты спала вообще?

— Немного.

— Тебе надо спать.

— Знаю.

— Я мешаю.

— Я сама позвонила.

— Всё равно.

— Не командуй.

— Даже спать нельзя посоветовать?

— Советовать можно. Решать за меня — нет.

— Понял.

— Посмотрим.

— Вера.

— Да?

— Я не знаю, что будет дальше.

— Я тоже.

— И это впервые не хочется исправлять.

— Не испорти хорошую мысль продолжением.

— Молчу.

— Андрей…

— Что?

— Письма.

— Что письма?

— Не привози завтра все.

— Почему?

— Я после наркоза тебя, может, не узнаю, а ты мне двадцать лет литературы притащишь.

— Хорошо.

— Одно.

— Какое?

— Не знаю. Сам выбери.

— Это опасно.

— Почему?

— Ты только что разрешила мне что-то решить.

— Не привыкай.

— Не буду.

— Самое первое, наверное.

— Там плохой почерк.

— У тебя всегда был плохой почерк.

— И злой текст.

— Ещё лучше.

— Ты можешь передумать.

— Могу.

— Тогда возьму и не отдам, пока не попросишь.

— Вот так нормально.

— Кофе и одно письмо.

— Если позову.

— Если позовёшь.

— Хорошо.

— Вера?

— М-м?

— Я рад, что ты позвонила.

— Я тоже.

— …

— Вот сейчас не надо молчать так долго.

— Я не знаю, что сказать дальше.

— Ничего.

— Совсем?

— Да.

— Хорошо.

— Андрей.

— Что?

— Не клади трубку пока.

— Не кладу.

— Просто побудь ещё немного.

— Сколько?

— Не знаю. Минут пять. Может десять.

— Хорошо.

— И не считай.

— Не буду.

— Ты там?

— Я здесь.

— Я знаю.