Настройщик органа

Глава 1

Орган лучше настраивать ночью. Не потому, что так положено. Днём зал дышит людьми. Хлопают двери. По сцене ходят рабочие. В фойе разговаривают экскурсоводы. За стеной кто-нибудь обязательно сверлит то, что нельзя было просверлить вчера.

Ночью остаётся только здание.

И инструмент.

Михаил Серов любил эту часть работы больше всего. Он сидел внутри органа, между деревянными тягами и рядами труб, слушал биения и короткими движениями подправлял строй.

Чуть выше.

Стоп.

Ещё волос.

Стоп.

Нота сходилась.

Михаил убирал ключ.

— Следующая.

Из зала Анна Викторовна нажимала клавишу. Труба отвечала. Михаил прикладывал два пальца к её стенке.

— Ещё.

Нота повторялась.

— Держите.

— Я держу.

— Не разговаривайте.

— Я молчу.

— Сейчас уже нет.

Из зала донёсся вздох. Анна Викторовна была штатной органисткой филармонии и считала, что настройщики рождаются раздражёнными. Михаил считал, что органисты просто слишком много говорят рядом с открытым инструментом.

— Готово.

— Домой?

— Вам — да.

— А вам?

— Нижний регистр.

— В два ночи?

— Он лучше слышен ночью.

— Конечно, рассказывайте сказки.

Она закрыла клавиатуру. Через минуту хлопнула дверь сцены. Михаил остался один.

Почти.

Старый орган никогда не был совсем тихим. Остывало дерево. Потрескивали кожаные мембраны. Где-то внутри воздух медленно уходил из резервуара.

За стенами шумел дождь.

Михаил снял очки.

Протёр.

Надел обратно.

На пюпитре лежал лист:

ГЛАВНЫЙ ОРГАН. ПРОФИЛАКТИКА.

Ниже его почерком:

Principal 8' — готово.

Octave 4' — готово.

Mixtur — готово.

Subbass 16' — проверить.

Последнюю строку он обвёл. Бас в последние месяцы плыл. Не сильно. Обычный слушатель не услышал бы. Органист — возможно. Михаил слышал. Он спустился к пульту. Включил мотор. В глубине инструмента пошёл воздух. Низкий механический гул заполнил сцену.

Михаил нажал до.

Тридцать два с небольшим герца.

Нота не столько прозвучала, сколько появилась в теле. Пол под ботинками задрожал. Стекло в двери чуть отозвалось.

Михаил отпустил клавишу.

Тишина.

Нажал снова.

До.

Отпустил.

И услышал:

— Стой.

Михаил не двинулся. Слово было тихим. Мужским. Очень низким. Он посмотрел в зал.

Пусто.

Красные кресла уходили вверх амфитеатром. Под аварийными лампами поблёскивали подлокотники.

— Кто здесь?

Ответа не было. Михаил встал. Прошёл к краю сцены.

— Анна Викторовна?

Тишина. Он достал телефон. Связи в зале почти не было. Одна полоска. Никаких сообщений. Михаил вернулся к органу. Нажал ту же клавишу.

До.

Пол дрогнул.

Отпустил.

Несколько секунд ничего. Потом из-под сцены:

— Стой.

На этот раз точно снизу. Михаил посмотрел себе под ноги. Утром заведующий залом выслушал его и сказал:

— Трубы.

— Какие?

— Отопления.

— В июне?

— Тогда вентиляция.

— Она выключена ночью.

— Миша, я откуда знаю?

Геннадий Петрович листал смету и явно не собирался знать больше. Михаил положил на стол схему сцены.

— Под органом есть помещение?

— Под сценой везде помещения.

— Именно здесь.

Он ткнул пальцем. Геннадий Петрович надел очки.

— Реквизиторская дальше. Кабельный канал. Старые комнаты.

— А здесь?

— Стена.

— За ней?

— Земля.

Михаил постучал ногтем по схеме.

— На плане пустота.

— На плане тысяча девятьсот какого-то года.

— Девятого.

— Тем более.

— Там что-то есть.

Геннадий Петрович снял очки.

— Что именно?

— Это не биение, не звук.

— А что?

— Голос.

Геннадий поднял ладони.

— Хорошо. Под сценой живёт мужчина. Разговаривает басом. Выделим ставку.

Михаил забрал схему.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Через три ночи он пришёл снова. Один. Анне Викторовне сказал, что закончил. Геннадию Петровичу — что хочет проверить механику.

Себе ничего не сказал.

В 01:12 включил орган.

В зале погасил почти весь свет. Оставил только лампу у пульта.

Си.

Гул.

Тишина.

До-диез.

Гул.

Тишина.

До.

Нота легла в пол.

Михаил держал пять секунд. Отпустил.

— Не строй.

Он резко убрал руку. Два слова. Михаил стоял над клавиатурой. Потом нажал снова.

До.

Отпустил.

— Не строй.

Он наклонился.

— Что не строить?

Тишина. Нажал снова. Ответ тот же.

— Не строй.

Михаил добавил квинту. Гул стал плотнее. Что-то под сценой отозвалось.

Тук.

Он отпустил клавиши. Из-под пола:

— Не строй.

Михаил записал на телефон. Три раза. Потом спустился в зал. Включил запись. Из динамика шёл бас органа. Шипение.

Всё.

Голоса не было.

Он прибавил громкость. Ничего. Прослушал в наушниках. Только воздух. Михаил поднял голову. Со сцены кто-то тихо сказал:

— Михаил.

Телефон выпал из руки. Стукнулся о кресло. Упал на ковролин.

Михаил простоял между рядами ещё минуту. Со сцены больше ничего не сказали. На следующий день Анна Викторовна поймала его в фойе.

— Ты плохо выглядишь.

Анна Викторовна стояла у кофейного автомата. Михаил нажал кнопку «эспрессо».

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А что?.

— Не спишь?

— Сплю.

— Когда?

Автомат загудел. Михаил ждал. Анна посмотрела на него.

— Орган?

— Что?

— У тебя всегда такое лицо, когда инструмент тебя бесит.

— Какое?

— Будто он должен тебе деньги.

Стакан упал в нишу. Кофе пошёл тонкой струёй. Михаил сказал:

— Вы про предыдущего настройщика что-нибудь знаете?

— Которого?

— До меня.

— Астахов?

Он повернулся.

— Как звали?

— Павел Андреевич.

— Когда работал?

— Давно. Я ещё студенткой была.

— Что с ним случилось?

Анна пожала плечами.

— Погиб.

— Как?

Она перестала улыбаться.

— Пожар был.

— Здесь?

— В старом корпусе.

— Где?

— Под сценой, кажется.

Михаил не взял кофе.

— Когда?

— Девяносто второй.

— Точно?

— Миш.

— Что?

— Зачем тебе?

Автомат щёлкнул. Стакан остался внутри. Михаил смотрел на чёрную поверхность кофе.

— Просто спросил.

Анна скрестила руки.

— Ты никогда просто не спрашиваешь.

Михаил посмотрел на неё.

— Где хранят старые технические акты?

В архиве филармонии пахло картоном и старой пылью. Людмила Павловна сначала сказала, что технические акты старше двадцати лет не хранятся. Потом выяснилось, что хранятся. Просто в другом шкафу. Потому, что ключ у завхоза. Завхоз на больничном. На следующий день Михаил пришёл с отвёрткой. Людмила Павловна посмотрела на него. Потом на шкаф.

— Вы же понимаете, что я этого не видела?

— Конечно.

— И дверь вы не вскрывали.

— Она была открыта.

— Именно.

Замок поддался за минуту. Папка называлась:

АВАРИЙНЫЕ РАБОТЫ. 1991–1993.

Пожар произошёл 14 октября 1992 года.

02:37.

Очаг — подвальное помещение под сценой. Причина — короткое замыкание. Пострадал один человек.

Астахов Павел Андреевич, мастер по обслуживанию органа.

Дальше: местонахождение в момент ликвидации пожара не установлено.

Михаил перечитал.

— Он погиб?

Людмила Павловна сидела за соседним столом.

— Вы же читаете.

— Здесь не написано.

Она сняла очки.

— Тела вроде не нашли.

— Тогда почему считается погибшим?

— Миша, мне было двадцать три. Я в бухгалтерии сидела.

Он листал дальше. Акты. Сметы. Замена проводки. Ремонт пола.

Потом: 17.10.1992 В связи с аварийным состоянием вентиляционной шахты №4 принято решение о консервации.

Ниже: вход заложить полнотелым кирпичом.

Михаил провёл пальцем по строке. Дальше шли подписи. Начальник хозяйственной части. Инженер. Представитель пожарной службы. Внизу другой ручкой: работы завершены 18.10.1992, 23:40.

На обороте кто-то карандашом написал: Астахов был внутри.

Михаил перечитал.

— Людмила Павловна.

Она подняла голову.

— Это чей почерк?

Подошла. Наклонилась.

— Без понятия.

— Раньше видели?

— Нет.

— Почему шахту заложили через четыре дня после пожара?

— Откуда ж мне знать?

— Если человек числился пропавшим, почему не разбирали?

— Михаил.

— Что?

Она выпрямилась.

— Я действительно не знаю.

Он смотрел на неё. Она добавила тише:

— Но помню, что после пожара орган не включали почти год.

Михаил нашёл шахту той же ночью. За кулисами была узкая лестница вниз. Пахло пылью, старой тканью и влажным бетоном. Он прошёл реквизиторскую. Кабельную. Коридор упирался в кирпичную стену. Кирпич отличался от остальных. Краснее. Швы светлее. Михаил посветил телефоном. Справа на штукатурке сохранилась цифра: 4

Он приложил ладонь к кирпичу. Холодно. Постучал. Глухо. Чуть левее. Пусто.

За кладкой была полость.

Михаил достал маленький генератор тона. Подключил к переносной колонке.

32 герца.

Колонка почти не звучала. Только дрожала мембрана. Кирпичная стена ответила гулом.

Тише.

Тоже.

32,7.

Стена загудела. Точно органное до.

Он выключил генератор. Гул держался ещё секунду. Потом из-за кирпича:

— Не строй.

Михаил отступил. Фонарик задрожал в руке.

— Павел Андреевич?

Тишина. Ему пятьдесят четыре. Он стоит в подвале и ждёт ответа от кирпича.

— Астахов?

За стеной что-то скребнуло. Медленно. Сверху вниз. Михаил подошёл ближе.

— Вы там?

Голос ответил:

— Нет.

Он замер.

— Тогда где?

Тишина. Потом:

— В органе.

Михаил посмотрел на кладку. Потом вверх. Туда, где над бетоном, сценой и перекрытиями стоял инструмент. Ответ не имел смысла.

Пока.

Утром Михаил позвонил Анне. Она ответила сонно.

— Вы знаете, который час?

— Семь двадцать.

— Поэтому и спрашиваю.

— Павел Астахов говорил что-нибудь про шахту?

Молчание.

— Анна Викторовна?

— Нет.

— Уверены?

— Миша.

Голос стал бодрее.

— Что случилось?

— Я нашёл шахту.

— Какую?

— Четвёртую.

Пауза.

— Ты спускался?

— Да.

— Один?

— Да.

Анна выругалась. Михаил поднял брови.

— От вас не ожидал таких слов.

— Не строй из себя имбицила.

Он усмехнулся.

— Там голос....

Анна молчала.

— Голос Астахова.

— Я не знаю его голос.

— Тогда откуда…

— Я не знаю.

— Анна.

Она долго не отвечала. Потом:

— Он однажды остановил репетицию.

— Когда?

— Перед пожаром. За несколько дней.

Михаил поднялся со ступеньки служебного входа.

— Почему?

— Сказал, что Subbass нельзя трогать.

— Почему?

— Не объяснил.

— И?

— Дирижёр на него наорал. Павел Андреевич выключил мотор и ушёл.

— Потом?

— Ночью вернулся.

— Откуда знаете?

— Потому что я тоже вернулась.

Михаил перестал ходить.

— Зачем?

— Забыла ноты.

Пауза.

— Он сидел за органом и держал одну клавишу.

— До?

Анна ничего не сказала.

— До, — повторил Михаил.

— Да.

— Что ещё?

— Пол дрожал.

— Это нормально.

— Не так.

Михаил сжал телефон.

— Как?

— Будто снизу отвечали.

Михаил не приходил две ночи. На третью вернулся. Один. Не для настройки. Так он сказал себе. Включил мотор. Нажал нижнее до. Фраза пришла после того, как нота погасла.

— Не строй до…

Михаил не двинулся. Три слова. На этот раз голос не продолжил. Он ждал. Минуту. Пять. Снова нажал.

— Не строй до…

И всё. Михаил выключил мотор и ушёл. На следующую ночь позвонил Геннадий Петрович.

— Орган поплыл.

— Где?

— Низ.

— Насколько?

— Анна говорит, слышно.

— Пусть не трогает Subbass.

— Она его и не трогает. Ты настройщик.

Михаил посмотрел на часы.

— Сегодня после концерта.

— Ночью?

— Вы удивлены?

— Уже ничему.

В двадцать три сорок Михаил стоял на сцене. После концерта зал пах людьми. Духами. Мокрыми пальто. Деревом.

Тишина после концерта никогда не наступала сразу.

Последний разговор в фойе стих.

Хлопнула дверь.

Ещё несколько секунд зал будто звенел людьми, которых в нём уже не было. Потом остался только инструмент.

Михаил включил мотор.

Проверил до.

Нота была ниже почти на два герца.

Невозможно.

Он полез внутрь.

Труба Subbass стояла на месте.

Никаких повреждений. Михаил подправил. Совсем чуть-чуть. Нота поднялась. Из-под пола:

— Не строй до конца.

Михаил отдёрнул руку. Четыре слова. Он спустился к клавиатуре. Нажал до.

— Не строй до конца.

— Почему?

Держал клавишу. Пол вибрировал.

— Не надо.

Михаил отпустил. Орган замолчал.

— Вы всё-таки слышали.

Анна стояла в дверях. Михаил обернулся.

— Вы домой ушли.

— Сделала круг.

— Зачем?

— Проверить, будете ли врать.

Она подошла к пульту.

— Что сказал?

— «Не строй до конца».

Анна закрыла глаза.

— Чёрт.

— Вы знали....

— Нет.

— Знали.

— Я слышала другое.

Михаил подошёл ближе.

— Что?

Анна опёрлась ладонями на пульт.

— В девяносто втором он сказал: «Не давай строить».

— Кто?

— Павел Андреевич.

— Когда?

Она открыла глаза.

— После пожара.

Михаил не двигался.

— Его не нашли.

— Знаю.

— Тогда как…

— Оттуда.

После пожара филармонию закрыли. Анна была молодой ассистенткой. Через два дня её пустили забрать вещи. Орган был обесточен. Зал пах гарью. Она прошла по сцене. Из инструмента:

— Анна.

Михаил слушал.

— Я позвала его.

— Что он сказал?

— «Не давай строить».

— Именно так?

— Да.

— И вы никому?

Анна усмехнулась без радости.

— Мне было двадцать четыре. Я хотела играть здесь, а не объяснять психиатру, почему разговариваю с выключенным органом.

— Шахту заложили на следующий день.

— Я узнала потом.

— И тридцать четыре года молчали?

Она резко повернулась.

— А что надо было делать?

— Предупредить хотя бы меня.

— О чём? О голосе человека, которого не нашли после пожара?

Пауза.

— Ты бы поверил?

Михаил не ответил. Анна кивнула.

— Ну вот, о чем разговор...

Из-под пола донёсся удар.

Тук.

Потом ещё.

Тук.

Оба замолчали.

02:06.

Орган был выключен. Из-под сцены:

— Аня.

Анна схватилась за край пульта.

— Нет.

— Это он?

Она молчала. Голос снова:

— Аня.

У неё задрожала нижняя губа. Михаил сказал:

— Не отвечайте.

Из-под пола:

— Ты всё-таки вернулась.

Анна отступила.

— Это не он.

— Откуда знаете?

Она ответила совсем тихо:

— Павел Андреевич никогда не называл меня Аней.

В подвал они спустились вдвоём. Анна остановилась в трёх метрах от кладки.

— Я сюда никогда не ходила.

— Даже тогда?

— Нет.

Михаил приложил ладонь к кирпичу. Тишина.

— Павел Андреевич?

Ничего. Он включил генератор.

32,7.

Кладка задрожала. Анна закрыла уши.

— Выключи.

— Подождите.

Гул стал плотнее. Михаил прижал ладонь к стене.

Удар.

Изнутри.

Раз.

Потом два.

— Михаил.

— Тихо.

Снова.

Раз.

Два.

Раз.

Два.

— Морзе? — спросила Анна.

— Нет.

Удары стали чаще. Михаил выключил генератор. Они прекратились.

— Видите?

— Что?

— Отвечает только на частоту.

Анна подошла ближе.

— Он?

— Или оно.

Михаил посмотрел на неё. Из-за стены тихо сказали:

— Оно.

Они оба отступили. На следующий день Михаил снова забрал старые планы. На плане 1909 года шахта №4 уходила под сцену на семь метров. Первоначальное назначение: воздушный канал органной камеры.

Позже его переоборудовали под технический тоннель. После реконструкции 1964 года канал перестали использовать. Михаил измерил размеры. Ширина. Высота. Длина. Вернулся домой. Посчитал.

Основная продольная мода получалась около 32,6 герца.

До - Subbass.

Он пересчитал. Получил почти то же.

На листе:

32,6

Ниже:

32,7

Разница — одна десятая. Михаил вспомнил голос: В органе. Теперь ответ перестал казаться бессмысленным. Шахта не была чем-то отдельным. Когда-то она являлась частью воздушного тракта. Орган возбуждал полость. Полость отвечала органу. Одна акустическая система, разорванная кирпичной кладкой — но не частотой.

Михаил написал: резонатор

Потом зачеркнул. Если настроить трубу идеально, две частоты совпадут. Биение исчезнет. Он долго смотрел на цифры. Утром позвонил Геннадию Петровичу.

— Subbass не трогать.

— Опять?

— Вообще.

— Причина?

— Резонанс конструкции.

— Опасно?

Михаил посмотрел на расчёты.

— Возможно.

— Тогда акт напиши.

— Напишу.

— Сегодня репетиция.

— Пусть играет.

— Ты сказал не трогать.

— Не настраивать.

Он отключился. Почти сразу перезвонил.

— Геннадий Петрович.

— Что?

— Сегодня и играть не надо.

Пауза.

— Опасно?

— Да.

Конечно, сыграли. В 14:17 позвонила Анна.

— Миша.

За её голосом шумел зал.

— Что?

— Иди сюда.

— Что произошло?

— Быстро.

На сцене стояли человек десять. Оркестр ушёл. Остались рабочие. Дирижёр. Геннадий Петрович. Анна сидела у органа. Михаил подошёл.

— Что?

Геннадий ткнул пальцем в пол.

— Слушай.

Ничего.

— Что слушать?

Анна сказала:

— Я сыграла аккорд.

— Какой?

Она назвала. Нижнее до было в педали. Михаил закрыл глаза.

— И?

— Пол ответил.

— Как?

Геннадий Петрович сказал:

— Словами.

Михаил посмотрел на него. Тот больше не улыбался.

— Какими?

Никто не ответил. Анна:

— Повторить?

— Нет.

— Миш.

— Нет.

Из-под сцены донёсся глухой голос:

— Сыграй.

Рабочий возле кулисы выругался. Дирижёр снял очки. Михаил повернулся к пульту. Орган был выключен.

— Сыграй.

Теперь услышали все. Зал закрыли. Официально — неисправность вентиляции. Неофициально Геннадий Петрович заперся с Михаилом в кабинете.

— Это что такое?

— Не знаю.

— Ты говорил резонанс.

— Он есть.

— Резонанс не разговаривает.

— Иногда мозг складывает…

— Десять мозгов одновременно?

Михаил молчал. Геннадий ходил по кабинету.

— Стену вскрывать?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Ты сегодня очень полезный.

Михаил посмотрел на схему.

— Акт девяносто второго.

— Что?

— Шахту заложили после пожара. Астахова не нашли.

Геннадий остановился.

— Ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать.

— Но говоришь.

— Вызовите строителей. Эндоскоп. Без разборки стены.

— Полицию?

Михаил посмотрел на него.

— И что вы скажете? Полтергейст?

Геннадий сел.

— Ненавижу тебя.

— Хм...

В ту ночь Михаил всё равно пришёл. Один.

В 01:41 включил орган.

Не играл. Только дал давление. Инструмент наполнился воздухом. Из-под сцены сразу:

— Михаил.

Он стоял у пульта.

— Павел Андреевич?

— Не строй.

— Почему?

Тишина.

— Что произойдёт?

Ответ:

— Услышит.

Михаил сжал край пульта.

— Кто?

— Не я.

Он закрыл глаза.

— А вы где?

Долгая пауза.

— Не знаю.

Михаил посмотрел на педаль до.

— Вы были в шахте во время пожара?

— Был.

— Вас замуровали?

— Нет.

— Тогда что произошло?

Голос стал слабее.

— Я сам закрыл его.

— Что?

— Сам.

— Зачем?

— Не выпускай....

Михаил почувствовал вибрацию под подошвами. Клавиш он не касался. Низкое до начинало звучать само. Очень тихо. Тюнер ожил.

32,6.

Потом выше.

32,64.

32,67.

Михаил смотрел.

32,69.

— Нет.

Он бросился к выключателю. Из-под сцены закричали:

— НЕ СТРОЙ!

Михаил отключил мотор. Гул машины пошёл вниз. Но нота осталась.

32,70.

Идеально. Из подвала ударило. Один раз. Сцена дрогнула. Второй. Под педалями лопнула тонкая трещина. Из неё потянуло холодом.

Не дымом.

Не сыростью.

Воздухом.

Будто снизу вдохнуло что-то большое. Голос Павла Андреевича сказал:

— Поздно.

Михаил побежал вниз. Сам потом не понял зачем. В подвале мигали лампы. За кирпичной кладкой что-то билось. Не руками. Слишком тяжело. Один кирпич выступил наружу. Ещё один. Посыпался шов.

— Павел Андреевич!

Изнутри:

— Не открывай!

Михаил остановился.

— Что делать?

— Расстрой.

— Что?

— Орган.

Удар. Кирпич вылетел из стены. Упал возле ног. Пахнуло сыростью и затхлостью. За отверстием была темнота. Добавились нотки гари. Старой. Как от давно сгоревшего дома после дождя.

— Какую трубу?

— Любую.

— Насколько?

— Чтобы не совпало.

За стеной что-то шевельнулось. Михаил отступил.

— А вы?

Тишина.

— Павел Андреевич?

Из отверстия ответил голос Михаила:

— А я здесь.

Он побежал. До органа Михаил добрался за минуту. Мотор не работал. Subbass звучал. Громче. Пол ходил мелкой дрожью. Он открыл корпус. Полез внутрь. Между рамой и соседней трубой проход оказался уже, чем помнилось.

Плечо застряло.

Михаил выдохнул, повернулся боком, протиснулся. Металл трубы дрожал у щеки. Настроечный язычок был выше. Рука не доставала. Он встал носком на поперечную рейку. Дерево хрустнуло. Пальцы нашли край. Соскользнули.

Снизу ударило так, что Михаил приложился виском о трубу. Перед глазами вспыхнуло белое. Он выругался. Подтянулся ещё. На этот раз достал. Схватил ключ. Ударил. Ничего. Ещё.

Тюнер:

32,66.

За органом что-то заревело. Не человек. Михаил ударил сильнее.

32,63.

Нога соскользнула с рейки. Он повис на локте, содрал кожу, подтянулся обратно. Ещё удар.

32,61.

Нота стала неровной. Появилось биение. Медленное. Живое.

Раз.

Пауза.

Раз.

Он никогда в жизни так не радовался фальши. Снизу ударило. Ещё. Третий раз. И всё прекратилось.

Subbass замолчал.

Михаил сидел внутри органа. Спиной к деревянной раме. С разбитым виском. Кровь медленно ползла за ухом. Где-то внизу тихо сказал Павел Андреевич:

— Все.

Михаил закрыл глаза.

— Теперь правильно?

Ответа не было. Шахту обследовали утром. Эндоскоп ввели через выбитый кирпич. Узкий канал. Семь метров. Поворот. Старая копоть. Обгоревшие кабели. Никаких останков. У дальней стены лежал металлический чемодан.

Такой, какими настройщики пользовались сорок лет назад.

На крышке: П. А. АСТАХОВ

Полицию всё-таки вызвали. Чемодан достали. Ключи. Тюнер. Камертон. Блокнот. Последняя запись:

14.10.92

Subbass уходит вверх.

Шахта отвечает.

Ниже:

Не выводить в ноль. Оставить биение.

Ещё:

Если строй совпадёт — канал откроется.

Последняя строка:

Если услышит голос — это уже не акустика.

Орган закрыли на месяц. Потом ещё на один. Эксперты ничего не нашли. Шахту укрепили. Кладку частично разобрали, установили металлическую раму, участок залили бетоном. Геннадий Петрович хотел демонтировать Subbass. Михаил не дал.

— Почему?

Они стояли на пустой сцене.

— Инструмент не виноват.

— Ты защищаешь трубу?

— Да.

— После всего?

— Особенно после всего.

Геннадий посмотрел на пластырь у него на виске.

— Ты вообще нормальный?

— Нет.

— Хорошо. Хоть это выяснили.

Через три месяца орган снова открыли. Первый концерт прошёл без происшествий. Перед выходом Анна спросила:

— Бас?

— На месте.

— Строит?

Михаил посмотрел на неё.

— Нет.

Она кивнула.

— Хорошо.

Он специально оставил Subbass ниже. Три десятых герца. Для слушателя — почти ничего. Для него — зазор. Пока частоты расходились, оставалось биение. Пока оставалось биение — ничего не совпадало до конца. После концерта люди ушли. Михаил остался.

Привычка.

Выключил свет.

Сел в первом ряду.

Зал остывал.

Где-то в фойе закрыли дверь. Шаги сторожа ушли. Тишина снова собиралась медленно. Сначала исчезли люди. Потом их эхо. Орган молчал. Михаил посидел ещё минуту.

Встал.

Пошёл к сцене. На третьей ступеньке остановился. Из-под пола:

— Михаил.

Он не ответил.

— Хорошо сделал.

Голос Павла Андреевича. Или очень похожий. Михаил стоял.

— Только ты ошибся.

Пауза. И затем голос сказал:

— Ещё волос.

Михаил медленно поднял голову. Эти слова не принадлежали Павлу Астахову. Так говорил он сам. Тихо. Внутри инструмента. Когда никто не слышал. Из-под сцены донёсся короткий смешок. Уже его собственный.

— Ещё волос, Миша.

Михаил не шевельнулся. Теперь он знал, кто говорит. Не Астахов.

— Что тебе нужно?

Тишина. Потом одно слово:

— Зал.

Михаил посмотрел вокруг. На стены. На высокий потолок. На ряды кресел, уходящие вверх. На деревянные панели. На пустой балкон. До сих пор он думал о трубе. Потом о шахте. Но труба и шахта были только частями. Он стоял внутри намного большего объёма воздуха. Весь зал был резонатором. Скрипнуло кресло. В первом ряду. Потом во втором. Ещё одно. Выше. Скрип поднимался рядами.

Низ.

Середина.

Верх.

Как регистры.

Зал настраивался.

Последнее кресло щёлкнуло под балконом. Тишина. Потом орган сам взял низкое до. Чуть фальшивое.

32,4 герца.

Михаил закрыл глаза. Между частотами бился медленный пульс.

Раз.

Пауза.

Раз.

Снизу, уже другим голосом, очень тихо сказал Павел Андреевич:

— Пока держит.

Михаил открыл глаза. На этот раз не стал решать, настоящий ли это голос. Достал карандаш. На листе обслуживания написал: Subbass 16' — НЕ ВЫРАВНИВАТЬ.

Ниже: Ночная настройка — только вручную.

Подумал. Добавил: Если услышишь фразу — не исправляй строй.

Поставил дату. Подпись. Выключил лампу. Дошёл до двери. Положил руку на ручку. За его спиной кто-то очень низко и очень правильно взял чистое до. Без единого биения. Михаил замер. Медленно отпустил ручку. Достал ключи. И вернулся к органу.