Настроение жить

Отказная

– Следующий!

Дородная дама в бесформенном костюме и очках во внушительной оправе грозно зыркнула на мающихся в очереди людей.

Интеллигентного вида старичок втянул голову в плечи, и без того бледная девушка нервно сглотнула и выронила из дрожащих рук истерзанный скомканный платочек. Храбрящийся молодой человек подумал, что как только дама уйдёт, надо бы незаметно испариться. Ему вдруг показалось, что проблема, с которой он пришёл, не так уж и страшна. Куда страшнее, если за ним явится вот такая мадам.

Мужчина, который имел неосторожность быть следующим в очереди, почти не изменился в лице и лишь едва слышно выдохнул. Чуть раздражённо – от вида дамы, и облегчённо – от того, что вот-вот решит беспокоящий его вопрос.

Женщина решительно зашагала по коридору, не удосужившись обернуться и проверить, поспевает ли за ней клиент. Их путь закончился у обшарпанной дверки с надписью:

«№ 44. Каменюк Ульяна Васильевна, старший специалист».

Кабинет оказался под стать двери. Мебель, просящаяся то ли на чью-то дачу, то ли сразу на свалку, потрескавшаяся краска на стенах, парочка перегоревших лампочек в видавшем виды светильнике.

Ульяна Васильевна смело уселась в жалобно скрипнувшее под могучим весом кресло, кивком указав на хлипкий стул для посетителей. Резко и отрывисто произнесла одно слово:

– Ну!

Мысленно закатив глаза, посетитель протянул папку с личным делом и заполненное заявление. Сказать по правде, он уже давно отвык от таких убогих интерьеров и столь пренебрежительного обращения. Но увы – изменить судьбу можно было только в Канцелярии. Которая мало того, что была полностью некоммерческой структурой, так еще и крайне плохо финансировалась.

Государство и вовсе с радостью бы отказалось от Канцелярии – куда как удобнее, когда все граждане следуют предначертанной судьбе; но Конституция пока что всё ещё гарантировала каждому человеку право на перемены. Правда, в Конституции ничего не было сказано о том, что это право должно быть реализовано в виде качественно оказанных услуг – и чиновники сделали всё, чтобы граждане сами до последнего не хотели бы обращаться в подобное заведение. Например, нанимая таких вот очаровательных работниц.

Ульяна Васильевна изучала материалы дела, сдвинув очки на лоб.

«Интересно, – подумал посетитель, – читает она без очков, на клиентов смотрит поверх них… Такое ощущение, что они ей только для грозного вида».

Словно подтверждая его мысли, специалистка снова водрузила чудовищного вида аксессуар себе на кончик носа, одарила мужчину долгим и мрачным взглядом поверх толстой оправы, после чего откинулась на спинку многострадального кресла и сказала:

– Ну и?

Мужчина уже было открыл рот для язвительной отповеди в духе «там же все подробно написано, я что, зря ваше заявление семь раз переделывал?», но вспомнил вдруг, что в Канцелярии имеют право отказать клиенту в оказании услуг за «поведение, отклоняющееся от нормального». Причём, насколько он слышал, трактовали здесь эту нечёткую формулировку весьма свободно, и использовали часто.

– Меня зовут Краснов Пётр Валерьевич. Я – топ-менеджер крупной компании. Вхожу в совет директоров. Женат, двое детей. Хочу изменить свою судьбу.

– А я тут причём? – нелюбезно ответила Ульяна Васильевна. – И чего только таким как вы не хватает-то, а? Я ещё могу понять, когда бедные и больные приходят. А ты-то – взрослый мужик, при деньгах. Чё тебе надо ещё? Для вас даже слово отдельное придумали, как его там… даун… даун… Дауншифтеры, вот. Иди и увольняйся, я тебе зачем?

Пётр Валерьевич, правый глаз которого отчётливо дёргался на каждом «дауне», вопреки ожиданиям, не стал скандалить. Он вдруг ссутулился, съёжился как сдутый воздушный шар, очень устало посмотрел на возмущённую специалистку, и ответил:

– Вы же знаете, что это бесполезно. Я уже трижды пробовал. Но куда бы я не пошёл работать, меня замечают, нагружают сверхобязанностями, потом повышают, и так несколько раз… У меня на роду написано быть начальником. А я больше не могу. Вам может кажется, что это очень здорово – руководить. А я вот что скажу: у меня давно уже всё есть, кроме покоя.

Знаете, каково это, быть топ-менеджером? Спать по 4 часа в сутки, работать по 12-14. С телефоном нельзя расставаться даже в туалете, не то что в отпуске. Большинство людей тебя ненавидит, боится или завидует. Особенно когда увидят в годовых отчётах размер премии. А я уже не помню, когда последний раз в руках книжку с детективом или фантастикой держал, а не бизнес-литературу. Когда по радио слушал что-то кроме новостей. Всё время надо быть в курсе всего, на всё реагировать…

Вот вы думаете легко подписать документ на сокращение 1000 человек? И идти потом по зданию, встречаясь с ними взглядом? А журналистам с уверенным видом доказывать, какое правильное это было решение для компании… Да что я вам рассказываю, откуда вам знать…

Я ведь и совсем не работать пытался. Так глазом моргнуть не успел, как меня сначала главой совета дома назначили, потом в районную администрацию потянули… И ведь каждый раз всё так поворачивается, что нельзя отказаться. Судьбу-то не обманешь… Не могу так больше. Устал. У меня по плану через 10 лет инфаркт на рабочем месте. А я не хочу. Сделайте что-то с этим, я вас от всей души прошу!

К концу своей исповеди Пётр Валерьевич совсем слился с шатким стульчиком, растеряв всю уверенность и импозантность. Ульяна Васильевна тяжело вдохнула, ещё раз глянула на клиента поверх своих очков, но он лишь жалобно смотрел в ответ, ожидая решения.

– Ну ладно, посмотрим, что у нас тут есть…

Она открыла ящик стола, вытащила несколько зелёных папок, бегло пролистала их и сказала:

– Учтите, вам будет предложено только три варианта с другими опциями по карьере. Откажетесь – пеняйте на себя.

Вариант номер один – безработный. Жена от вас уйдёт, отсудив почти все деньги. Дети общаться будут, но уже после того как повзрослеют. Зато спокойно доживёте до глубокой старости, выращивая огурчики на участке, доставшемся в наследство.

Второй вариант: вас со скандалом выгоняют из совета директоров по подозрению в махинациях. Репутация загублена, коллеги и партнёры отворачиваются, но уволить не могут за недоказанностью. Что тут ещё… перевод в дальний филиал начальником сектора, живёте вполне безбедно, семья остаётся с вами, но через двадцать лет кончаете жизнь самоубийством от ощущения несправедливости и от тоски.

Пётр Валерьевич ошеломлённо смотрел на невозмутимую Ульяну Васильевну.

– А… есть вариант при котором я спокойно увольняюсь и живу остаток жизни на накопленные средства?

– Мужчина, – суровый тон усилил эффект очередного убийственного взгляда, – нельзя пользоваться благами судьбы, от которой вы желаете отказаться. За всё нужно платить. Вот будь у вас карма положительная – часть негативных эффектов можно было бы и списать. А карма у вас самая обычная. Так что либо принимаете новую судьбу в том виде, как она записана, либо прекратите тут ныть и тратить моё время! Будете третий вариант рассматривать?

Несчастный Пётр Валерьевич только кивнул.

– Увольняетесь с работы, получив прекрасные отступные. На радостях едете с женой в кругосветное путешествие, оставив детей на бабушку. На лайнере в Карибском море получаете зависимость от азартных игр и алкоголя, продолжаете пить и играть ещё два года, пока не проматываете все деньги. Потом лечитесь, и после реабилитации устраиваетесь мелким начальником в средней руки контору, и спокойно живёте еще двадцать пять лет. Правда, периодически уходя в запои, но не очень продолжительные. Умираете в своей постели от болезни печени. Семья вас терпит и не бросает.

Вообще-то, Пётр Валерьевич не пил. Совсем. Но ни секунды не сомневался, что выбери он такую судьбу, то противиться не сможет – ему ли не знать силу неодолимого рока.

– Ну так что? Безработный, неудачник или алкоголик?

От таких хлёстких определений мужчина вздрогнул.

Может лучше оставить всё как есть?

Из кармана дорогого пиджака появился смартфон последний модели. С момента, как Пётр Валерьевич появился в Канцелярии, он не ответил ни на один звонок. Телефон любезно подсказал, что за последние два часа ему пытались дозвониться 24 раза, а количество входящих сообщений в трех разных мессенджерах превышает сто штук.

«Да пошло оно всё», подумал Пётр Валерьевич, чувствуя, как от раздражения покалывает сердце.

– Оформляйте алкоголика. Всегда хотел увидеть Карибское море, а в отпуске уже пятнадцать лет не был.

Дальше дело пошло на удивление быстро. Ульяна Васильевна без лишних взглядов и вздохов споро заполнила все нужные документы, извлекла из большого сейфа чудно́го вида светящуюся печать, и твёрдой рукой поставила отметку поверх подписи клиента.

–И всё? – нерешительно спросил Пётр Валерьевич, – я ничего не чувствую.

– Так вам замену судьбы сделали, а не обрезание. Идите уже, увольняйтесь. А мне работать надо.

Несмотря на грубые слова, тон был уже скорее ворчливый, чем холодный. Всё еще не веря в произошедшее, Пётр Валерьевич выпрямился, схватил документы и направился к выходу.

Ульяна Васильевна вздохнула, с тоской посмотрела на сиротливо лежащие на тумбочке печеньки и банку растворимого кофе. Но увы, до дневной нормы нужно принять ещё четверых, а времени осталось совсем мало.

Как она ни старалась произвести угрожающее впечатление, люди всё равно раз за разом многословно изливали ей душу, да и от замены не отказывались. А у неё вообще-то нормированное время приёма… И план по отказам… Не выполнишь – и премии лишат, и карму загубишь.

Снова вздохнув, она нацепила очки с простыми стёклами без диоптрий и пошла за новым клиентом.

Молодой человек уже ретировался, деда забрал кто-то из коллег. Зато нервная девушка была всё ещё на месте.

Быстрая прогулка по коридорам, кабинет…

– Татьяна, а вас-то что не устраивает? Вы через пять лет замуж выходите за бизнесмена. Двое детей, домохозяйка, шестеро внуков. Родители выбрали вам чудесную судьбу. Вы зачем сюда пришли?

– П-понимаете… – запинаясь, промямлила девушка, – у меня в судьбе несчастная любовь… И она… и я… а он…

Так и не сумев чётко сформулировать мысль, девушка залилась слезами. Ульяна Васильевна внутренне застонала – дело обещало затянуться надолго. Она бегло пролистала папку клиентки. Ну, так и есть – карма у девчонки самая обыкновенная, без бонусов. За успешное замужество и безоблачную семейную жизнь ей нужно пройти через тяжёлый роман с начинающим актёром, и сейчас она в самой середине истории. Измены, расставания, воссоединения, снова измены…

– Татьяна. Прекратите реветь, а не то я вас выгоню.

Девушка испуганно икнула, но послушно замолчала.

– Вы чего от меня хотите?

– С..судьбу. Новую. Где мы вместе. Можно?

Ульяна Васильевна открыла ящик и достала папки. У неё каждый раз мурашки бегали от того, как этот гадкий стол подбрасывает ей нужные дела. Нет, это удобно конечно, но всё равно как-то жутко. Да и ремонта в кабинете ей не видать – говорят, последний завод по производству магической мебели закрыли, так что сидеть ей за этим дьявольским столом до скончания века.

Материалы папок сообщали, что варианты связать свою судьбу с актёром у девушки были, но довольно безрадостные.

Можно остаться с ним до конца жизни, но при этом он потребует сделать аборт, а Татьяна навсегда останется бесплодной. Есть вариант завести с ним пару чудесных детишек, но когда ей исполнится сорок, он уйдёт к другой.

И ещё вариант где она ради него ругается со своей семьей, а потом колесит с ним по всей стране, пропускает болезнь и похороны матери и до конца жизни ненавидит себя за это.

Ульяна Васильевна подняла глаза и посмотрела на Татьяну. Невинный взгляд, дрожащие губы, трогательные вьющиеся волосы.

«Дааа… а родители-то для тебя получше долю выбрали».

Чуть подумав, Ульяна Васильевна твёрдо решила: испортить жизнь она Татьяне не даст. Да и по отказам план делать надо.

И принялась орать.

От неожиданности девушка подпрыгнула. Потом разревелась, а еще через семь минут морального давления и изощрённых оскорблений быстро подписала бланк отказа, лишь бы скорее покинуть кабинет.

А специалистка устало откинулась на спинку кресла, чувствуя, как у неё подскочило давление.

«Доведут они меня …»

Остаток дня прошёл спокойнее. Она быстро оформила замену судьбы великого спортсмена на плотника, который умрёт не в сорок пять лет в одиночестве и забвении, а в семьдесят пять в окружении семьи; судьбу певицы поменяла на воспитателя детского сада…

«Ох уж эти родители, – думала она каждый раз. – Навыбирают всякой ерунды, а дети потом мучаются. Лишь бы известным и богатым был, а то что умрёт от передоза – «зато жизнь будет яркая»... Разве в этом счастье?».

Последним клиентом был упёртый сантехник. Его она отправила покорять космос и героически погибнуть при исполнении миссии.

Без четверти шесть Ульяна Васильевна выдохнула: она всё-таки успела выполнить норму. Теперь отчёты – и домой. И наконец-то можно сбегать в туалет…

Из зеркала на неё смотрела усталая баба неопределённого возраста и размера. По которой явно видно, что все свои неудачи она обильно сдабривает чем-то вкусным, и преимущественно – на ночь глядя. Стараясь не встречаться с ней взглядом, Ульяна Васильевна быстро помыла руки и вернулась в кабинет.

Всё же не удержалась, и достала изрядно потёртые бирюзовые папки.

Одна предлагала ей похудеть на тридцать килограмм, завести интрижку с женатым мужчиной, и ближайшие лет десять то порхать от любви, то сгорать от ненависти.

Вторая папка давала возможность усыновить двоих детей, брата и сестру. Брат станет ученым, и до самой её смерти будет называть «мамой», нежно любить и заботиться. А вот сестра станет проституткой, уверенной, что виновата в этом её приемная мать.

Третья обещала унылое замужество с нелюбимым мужчиной. Зато без взлетов и падений…

Мама Ульяны Васильевны, когда пришло её время выбрать судьбу для дочери, пожелала той стабильную работу и независимость. Не особо вникая в то, что независимость идёт в комплекте с невыносимым одиночеством….

За окном темнело. Отчёты ждали.

Была, правда, ещё одна папка, в которую Ульяна Васильевна заглядывала только во время особо острых приступов меланхолии.

В ней сиротливо ютилась всего одна бумажка с пустым бланком заявления.

Никто из клиентов Канцелярии никогда не просил этот бланк. За невостребованностью, информация о такой опции почти совсем забылась, и только служащие со стажем знали: можно вовсе отказаться от предначертанной судьбы.

Тогда человек будет волен сам распоряжаться собой. Вот только и сам отвечать за все свои решения.

Иногда Ульяна Васильевна мечтала, каково это могло бы быть. И даже доставала бланк заявления, и брала ручку…

Вот только…. не знать даже дату своей смерти? Это же просто ужасно. Она и дорогу-то будет бояться перейти… Нет, это какая-то фантастика. Не может нормальный человек жить в такой неопределённости и не сойти с ума.

А если все её решения приведут к участи гораздо более одинокой, чем сейчас? У неё хотя бы работа есть. И возможность в любой момент получить другую судьбу. Да и карма потихоньку растёт… Еще лет пять, и можно будет исправить новый сценарий на более приятный.

«К чёрту эти авантюры» – подумала Ульяна Васильевна, убрала отказную поглубже в ящик, и принялась за отчёты.

Выход

«Нет существ зловреднее эльфов, а феи – самые худшие среди них всех, – много раз повторял Тайвину отец. – Горный эльф извратит данное тебе слово. Лесной будет торговать с тобой днём, но стащит что-то из твоего лагеря ночью. Но только феи будут врать тебе, глядя в глаза. Никогда не связывайся с эльфами, и особенно – с феями».

Тайвин старательно делал вид, что он в комнате один. Но это было сложно: маленький эльф то и дело садился на его игрушки, осыпая их сверкающей пыльцой с крыльев, а в остальное время порхал по комнате, издавая странный жужжащий звук. Когда эльф пролетал слишком близко к голове Тайвина, лицо щекотало ветерком.

«Если он решит, что я его не вижу, то обязательно уйдёт, – убеждал себя Тайвин. – Отец всегда прав. Я должен делать так, как он велел». Но игнорировать эльфа было всё сложнее, хотя бы потому, что он сейчас пытался подтянуть к краю стола большую фарфоровую вазу, явно намереваясь её сбросить. Когда ваза поддалась и заскрежетала, Тайвин не сдержался:

– Зачем ты это делаешь? Она же разобьётся, и мне попадёт!

Эльф капризно топнул ногой, но всё же оставил вазу в покое.

– А зачем ты притворяешься, что не видишь меня? Разве так себя ведут с гостями? Некоторые люди, – эльф многозначительно посмотрел на Тайвина, чтобы у него не осталось сомнений, о ком именно идёт речь, – просто возмутительно дурно воспитаны.

– Я… – протянул Тайвин, мучительно краснея, – отец не разрешает мне разговаривать с феями.

Эльф уставился на него, а потом запрокинул голову и захохотал. Смех у него был приятный, как перезвон колокольчиков тележки со сладостями на летней ярмарке.

– Дай угадаю, – сказал эльф, утирая выступившие слёзы, – твой отец говорит, что с нами нельзя иметь дела, потому что все феи лгут?

Тайвин нахмурился. Он не был уверен, что эльф смеялся не над ним, как постоянно делали братья, поэтому на всякий случай промолчал.

Вспышка веселья эльфа прекратилась так же быстро, как началась.

– Ты слишком юн, чтобы оценить иронию ситуации, – вздохнул он, – понимаешь ли, в чём штука… Дело не в том, что феи не лгут. Дело в том, что твой отец и сам частенько говорит тебе неправду.

Эльф вспыхнул, как свеча, и дёрнул Тайвина за рукав.

– Пойдём со мной, я покажу.

Вообще-то Тайвину нельзя было выходить из комнаты в такой поздний час. Но он был слишком заинтригован, чтобы отказаться. Отец говорит неправду? Нет, это совершенно невозможно! Сейчас он поймает этого глупого эльфа на вранье, и со спокойной душой прогонит его прочь. И это уже не будет невежливо, потому что одно дело – игнорировать гостя, и совсем другое – вытолкать взашей обманщика.

Эльф привёл Тайвина в самый дальний угол сада. Сам Тайвин почти никогда сюда не ходил – здесь не росли яблоки или малина, не было даже деревьев, на которые можно залезть или посидеть в их тени – только заросли противного колючего шиповника. Отвар из шиповника прочно ассоциировался с болезнями, а сами кусты больно царапали кожу, и, что хуже – могли порвать одежду. Нет, эта часть сада определённо не заслуживала того, чтобы он сюда ходил!

Эльф указал на кучку земли у ограды.

– Боюсь, с сэром Бандитом случилось не совсем то, что тебе сказали.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и Тайвин замер, переводя взгляд с эльфа на подозрительный холмик.

Сэр Бандит был собакой. Нет, не так. Он был ЕГО собакой. Первым в жизни Тайвина другом, и первым, что принадлежало только ему. Тайвин донашивал вещи за старшими братьями, ему доставались их игрушки. Даже комната, в которой он жил, перешла ему после вышедшей замуж сестры.

В семье всегда были собаки, для охраны и охоты. Но они принадлежали либо отцу, либо братьям. Сколько Тайвин не пытался уговорить отца подарить ему щенка, всё было бесполезно.

Вообще-то, при рождении Сэр Бандит был Лордом Сэмуэлем восьмым. Но когда он немножко подрос, отец вдруг очень рассердился, назвал щенка дефектным и приказал утопить.

Тайвин с трудом помнил, как удалось убедить отца. Он так отчаянно что-то доказывал, а потом и вовсе плакал навзрыд как девчонка, и те воспоминания как-то затерлись, будто покрылись пеленой. Но как бы то ни было, щенок остался у него, и даже жил не на псарне, а в доме.

Правда отец звал его не иначе как «огрызком», а чуть позднее, когда начали меняться зубы и подрастающий пёс принялся грызть всё подряд – бандитом. Чтобы хоть как-то выразить своё отношение к другу, но не перечить отцу, Тайвин стал называть щенка Сэром Бандитом.

Но несколько дней назад, после того как Сэр Бандит каким-то образом смог добраться до отцовских охотничьих сапог, он пропал. Тайвин поначалу связал эти события, но все говорили ему, что он несёт чушь. Да и сапоги пострадали лишь совсем немножечко…

Способ доказать, что это всё неправда, был только один.

Тайвин опустился на колени, уже не боясь запачкаться, и начал разгребать влажную землю руками. Почему-то чем больше он рыл, тем сильнее стучало сердце. Совсем скоро показалось нечто очень противное, страшное, покрытое мерзкими насекомыми. Тайвин уже был готов бросить всё и обвинить эльфа в обмане, как вдруг лунный свет посеребрил что-то на гадкой находке.

Сердце пропустило удар, брезгливость вдруг отступила. А гравировка на металлической бляшке навсегда отняла надежу, что Сэр Бандит вернётся.

Тайвин не верил своим глазам.

– Ну что, мальчик, – усмехнулся эльф, – ты по-прежнему уверен, что не стоит иметь дело именно со мной?

***

Не так уж много толку от правды.

Этот урок Тайвину пришлось усвоить очень быстро.

Когда он на следующее после страшной находки утро попытался обвинить отца в гибели Сэра Бандита, то был отчитан за то, что ходил в сад без разрешения, и за испачканную одежду.

Отбывая свое несомненно несправедливое наказание, Тайвин в отместку не стал прогонять эльфа и познакомился с ним. Натанэль выдал такое количество секретов, что становилось не по себе. Многое Тайвин предпочел бы не знать никогда, но почему-то продолжал задавать вопросы, словно ковыряя корочку на зудящей подсохшей ранке: больно, но невозможно остановиться.

– А мне правда достался самый маленький подарок на прошлое солнцестояние?

– Нет. Твой брат съел половину сладостей, а твой отец не захотел его ругать. Дорин – его старший сын, наследник. Его вообще почти никогда и ни за что не наказывают.

– А правда, что Заря слишком стара, чтобы я мог учиться на ней ездить?

– Нет. Просто твоему отцу и братьям не хочется с тобой возиться.

– Но меня же может учить наш рабочий, Руфус?

– Он попросил доплаты за твои уроки – он всегда раньше получал надбавку за уроки с детьми. Но твой отец отказался платить.

Тайвин отвернулся и замолчал, насупившись. То, о чем раньше он только догадывался, вырисовывалось с пугающей ясностью: к нему так относятся, не потому что он младший. Просто отец его не любит. Именно поэтому его наказывают строже всех, именно поэтому у него одного не бывает новых вещей и игрушек. Его почти никуда не берут с собой, а общение с отцом ограничивается нравоучениями за обедом.

Был ещё один вопрос, который Тайвин хотел задать. Хотел, но боялся услышать ответ. Оказывается правда – это не всегда хорошо. И есть предел, который можно вынести… Но Тайвин всё же спросил. Быстро-быстро выговаривая слова и зажмурившись.

– А когда мама говорит, что не может мне почитать, потому что у нее болит голова?

– Она запирается в комнате и сама читает свои книги, одна.

На глаза навернулись слезы. Можно было бы спросить ещё: про то, почему Тайвину не разрешалось заходить к ней в спальню, но он видел, как оттуда выходили сёстры, почему мама так редко его целует и обнимает – реже, чем всех остальных…

– Уходи!

Натанэль насмешливо приподнял бровь.

– Ты же понимаешь, что я ни в чем…

– Уходи!

Тайвин крикнул это так громко, что зазвенело в ушах. Да, он понимает, что эльф не виноват. Но если бы не он, Тайвин бы не узнал этого всего.

Будь прокляты феи. Не за то, что они лгут. А за то, что говорят правду…

***

– Когда я ехал за тобой в эту демонову даль, мне все говорили, что целомудреннее женщин не найти! Я отдал за тебя кучу денег, я перестроил всё гребаное поместье, чтобы твой отец согласился! От тебя требовалось только одно! Но даже это ты не смогла! Зачем мне столько сыновей? Неужели так сложно сдержаться? Проклятая развратница!

Ответ матери утонул в громком и требовательном плаче младенца. Тайвин ещё не видел нового брата. Да на самом деле, не очень-то и хотел. Он уже несколько месяцев мало чего хотел, разве что только не попадаться никому на глаза. Зато его отчего-то постоянно тянуло подслушивать, что с Натанэлем получалось поразительно легко.

– О чём это он? Я и половины не понял. Почему он сердится на маму?

Эльф наклонил голову и окинул Тайвина оценивающим взглядом.

– Хмм… вообще-то ты маловат ещё для таких объяснений… Впрочем… какая, в сущности, разница. Твой отец зол, что твоя мать родила сына, а не дочь. Видишь ли, за помолвку дочери он бы получил хороший выкуп. А вот сыновей, напротив, нужно снабдить деньгами или землей. А ни того, ни другого у твоего отца уже нет.

– А почему он считает, что виновата мама?

– Видишь ли… у вас, людей, есть поверье, что если во время…ээ… Демоны! – эльф досадливо махнул рукой и слегка покраснел, – да что это я. У вас же целый зверинец. Ты наверняка поймешь… Так вот, твой отец считает, что если во время близости супруга испытывает удовольствие, то потом рождается мальчик. Если нет – девочка.

– А это правда?

Натанэль так фыркнул, что даже отлетел немного назад.

– Чушь, конечно. Но люди вообще часто верят во всякую чушь. Твой отец из-за этого суеверия даже ездил далеко на восток за невестой. У него уже тогда было туго с деньгами, но он вложился в огромный выкуп и перестроил поместье, как того требовал твой дед. Он хотел, чтобы твоей матери многое напоминало о доме. Правда, всё равно почти всё потом пришлось распродать. Незадолго до твоего рождения даже двери красного дерева снимали и ставили новые, дешевле. Каким-то чудом только вон та уцелела. А родилась не девочка, а ты.

Тайвин сделал вид, что не слышал последнюю фразу. Вот зачем ещё раз напоминать о том, что он и так знает – что он никому здесь не нужен?

Чтобы отвлечься, он уставился на злосчастную дверь. Впрочем, далеко не впервые. Она интересовала его, сколько он себя помнил. Потому что всегда была заперта, и потому что на ней был вырезан очень необычный дракон. Не такой, каких рисовали на картинках в книгах, а узкий, длинный, больше похожий на змею с львиной головой. Осененный внезапной идеей, Тайвин спросил:

– А ты же наверняка знаешь, что за ней?

Натанэль смотрел на него даже дольше, чем перед откровением про тайну зачатия. Но потом всё же ответил:

– Выход.

– Выход куда?

– Правильнее будет спросить – выход откуда. Отовсюду. Это выход из всех проблем. Но воспользоваться им можно всего однажды, и вернуться обратно не получится уже никогда. Что-то задержался я тут с тобой…

Натанэль исчез, а Тайвин еще долго разглядывал странного дракона. Объяснение Натанэля не слишком помогло понять, что за дверью, но зато стало ясно, отчего она всегда заперта.

Выход из всех проблем… Тайвин подергал ручку в тщетной надежде, но дверь не поддалась.

Жаль. Он бы вошёл. Даже при условии, что нельзя вернуться обратно.

Тем более что вряд ли кто-то заметит его отсутствие…

***

– Ты учишься с девчонкой, ха-ха! Потому что ты и сам – девчонка!

Дальше Тайвин уже не слушал. Отчего-то на этот раз насмешки братьев совсем его не задевали, как и их причина.

Нет, поначалу всё же было обидно.

Странное дело – Тайвин давно уже знал, что отец его не любит, а матери он безразличен. Однако же каждый раз сталкиваться с доказательствами этого было больно.

Но все же есть вещи, которые отцу, скрепя сердце, приходилось делать. Он мог не учить Тайвина ездить верхом, не брать его с собой на охоту, не разговаривать… Но остаться своему сыну неграмотным он позволить себе не мог.

Не желая тратиться, отец решил проблему по-своему: договорился с соседом о совместном обучении детей. Правда, вышел конфуз: сыновья Мауро уже были взрослыми, а образование он решил дать своей младшей дочке, ровеснице Тайвина. Учиться с девочкой было зазорно, зато дешево, поэтому вопрос был закрыт, как обычно, не в пользу сына.

Поначалу он злился, но это очень быстро прошло.

Первая причина была в учителе. Он интересно рассказывал, часто хвалил Тайвина за успехи, и никогда не кричал и не злился.

Но ещё удивительнее оказалось общаться с соседкой, Алишей. Она не смеялась над Тайвином, как сёстры. Не задирала его, как братья. До этого Тайвин мог сносно разговаривать разве что с Натанэлем, но эльф часто говорил загадками, а иногда и вовсе непонятно было – шутит он, или говорит серьезно.

Алиша часто улыбалась, много знала и всегда прямо говорила, что у нее на уме. И что самое главное – она не шутила над Тайвином, и никогда его не обижала.

Проходя мимо двери с драконом, Тайвин больше не дергал украдкой ручку. Было бы здорово уйти от всех проблем, но всё же жаль, если не получится вернуться.

***

– Натанэль говорит, что это от того, что он похож на отца… Но почему тогда мама относится ко мне не так?

Горечь этих слов была практически осязаемой, а ситуация – невыносимой.

Поначалу отец воспринимал младшего брата даже хуже, чем Тайвина, хотя такое сложно было вообразить. Но затем он как-то… оттаял, что ли. Стал чаще заходить в детскую. Потом брать на руки. Помирился с женой.

А дальше вообще случилось нечто странное.

Отец стал разговаривать с Ирвином раньше, тем тот научился произносить слова. Брал его с собой везде, где только можно, а когда малыш уставал – носил на плечах. Во время игр весело подкидывал, так, что Ирвин заливался громким, абсолютно счастливым смехом.

Тайвин не мог припомнить хоть раз, чтобы отец его обнял, не то чтобы поднимал на руки. И хоть сейчас он уже слишком повзрослел для таких игр, то был как раз подходящего возраста, чтобы проводить с ним время или разговаривать. Уж в любом случае он лучше подходил для этого, чем кроха Ирвин…

Казалось, младший брат затмил даже наследника, Дорина. Тайвин с мрачным злорадством ждал, что Дорин в долгу не останется и вот-вот начнет обращаться с Ирвином, как когда-то с ним: обманывать, зло подшучивать, высмеивать.

Но ничего подобного не случилось.

Даже мама относилась к Ирвину по-особенному. И не просто разрешала заходить ему к себе в спальню, а даже позволяла засыпать у себя на кровати. После того, как читала сказки…

– Но он действительно единственный, кто очень похож на твоего отца. Вы все пошли в маму, у вас очень необычная внешность. Ещё говорят, что у твоей мамы больше никогда не будет новых детей. А кто такой Натанэль? У тебя же нет брата с таким именем?

Тайвин прикусил язык.

Во-первых, зря он начал жаловаться. Несмотря на то, что с Алишей они почти всегда понимали друг друга, тема семейных отношений была камнем преткновения. Всеобщая любимица, она и близко не могла представить каково это – когда ты никому не нужен.

А во-вторых, он проболтался про Натанэля.

Алиша смотрела с таким доверием, так открыто, что соврать просто не получилось.

– Натанэль – фея. Он мой друг.

Тайвин приготовился выслушать критику и подбирал аргументы, чтобы объяснить, почему он уже несколько лет общается с эльфом, но реакция Алиши его удивила. Её зеленые глаза зажглись неподдельным интересом и восторгом.

– Ты не шутишь? Всю жизнь мечтала увидеть эльфа! Тем более – фею!

– А разве твои родители не запрещают с ними разговаривать?

Алиша засмеялась. Почти как Натанэль, таким же перезвоном колокольчиков.

– Конечно, запрещают! Они нарассказывали столько ужасов, что это точно не может быть правдой. Ты ведь знаешь, что феи могут становиться невидимыми и проходить сквозь стены? Мне иногда кажется, что родители не разрешают детям дружить с феями, чтобы те не выдали им все семейные секреты!

Наверное, Тайвину надо было сказать, что знать секреты – это не так уж и весело. Но почему-то ему не захотелось погружаться в болезненные воспоминания. Его вдруг охватило странное чувство: глядя на взволнованную и веселую подругу, ему вдруг очень сильно захотелось ее чем-то удивить и обрадовать. Только чтобы она продолжила так улыбаться, и смотреть на него с таким интересом.

– А давай я вас познакомлю?...

***

С протестующим скрежетом ваза всё-таки достигла края стола. И, замерев на долю мгновения в пустоте, рухнула вниз, со стоном разлетевшись на сотни осколков. Но даже тогда Тайвин и глазом не моргнул.

Красный, запыхавшийся после войны с тяжелым фарфором Натанэль не выдержал.

– Не смей меня игнорировать! Ты, жалкий мальчишка! Я здесь, вот он я. Прямо перед твоим носом! ЭЙ!

На очередном вираже с крыльев слетело столько пыльцы, что Тайвин чихнул, нарушив молчание. И взорвался:

– Конечно, теперь ты здесь. А где ты был, когда я выглядел полным идиотом перед Алишей? Только не говори, что ты меня не слышал! За всю жизнь ты ни разу не пропускал мой зов!

Натанэль приземлился на стол – ровно для того, чтобы с силой топнуть ногой. Остаться на месте у него не получалось – уж слишком он был возмущен.

– Я что тебе, собака, прибегать по первому свисту? Или ручной зверек, чтобы всем показывать?

– Алиша – не все! – пылко воскликнул Тайвин, и тут же запнулся, – она… она…

Красное свечение вокруг Натанэля померкло. Он по спирали опустился на подлокотник кресла, посмотрел на Тайвина и рассмеялся.

– Ну надо же, как быстро у вас, людей, идёт время… Только вчера ты рыдал над трупом щенка, а сегодня – уже влюбился!

– Я… я… Ничего подобного! – неубедительно и тихо возразил Тайвин.

– Ну значит ты не будешь возражать, что я не собираюсь показываться этой юной особе.

– А ты мог бы передумать? – тон голоса был умоляющим, но эльф только фыркнул.

– Конечно мог бы. Но не стану. И вообще – если что-то не нравится – у тебя всегда есть выход.

Натанэль растворился в воздухе. А расстроенный Тайвин вдруг с удивлением понял, что давным-давно не проверял ручку двери с драконом.

***

Как-можно-любить-горы?

Эти слова с каждым шагом пульсировали в голове Тайвина. Он потел под тяжестью мундира и оружия, ёжился от налетающих порывов ледяного, пронизывающего до костей ветра.

Как может быть холодно и жарко одновременно?!

Хотя и всё остальное в горах состояло из контрастов и противоречий. Красивые пейзажи, которые начинаешь ненавидеть уже на третий день пути. Мучительные подъемы, каждый шаг которых даётся с трудом, но потом вдруг оказывается, что долгожданный спуск ещё более сложен: предательские камни так и норовят выскочить из-под ног, колени ноют от постоянной нагрузки, а голова кружится, услужливо подкидывая воображению картины падения кубарем по склону.

«Ты просто всё время ноешь».

Солдат, шедший немного впереди, со спины был невероятно похож на Алвина.

Когда король ввязался в войну с соседями и пообещал золото тем дворянам, которые отправят в армию больше, чем одного сына, отец Тайвина ни секунды не сомневался.

Дома остался только наследник Дорин, и, естественно, Ирвин. И хоть младший брат и вправду был слишком мал, чтобы воевать, Тайвин был готов дать голову на отсечение, что ни в какую армию его бы не отдали в любом случае.

Сам же Тайвин отправился наравне со всеми, хотя не достиг возраста призыва.

«Годом раньше, годом позже» – пожал тогда плечами отец.

Братьев отправили служить в разные полки.

«В бою вы, прежде всего, должны думать об интересах короны, а не о спасении родственника».

Алвин был единственным, кто тепло попрощался с Тайвином. Будто не было всех этих лет вражды, злых шуток и обид.

Наверное, в другой ситуации Тайвин бы обрадовался такому жесту дружбы, но горечь от грядущего расставания с Алишей сделала его несправедливым. Он с негодованием высказал брату всё, что он думает – и о нем, и обо всех остальных впридачу.

Вот тогда-то и получил ответ, который не давал ему покоя уже много ночей.

«Ты все время ноешь. Ты думаешь, отец только тебя не любит? Ему нужен был только Дорин и много дочерей. И то – с сестрами он не желал возиться, чтобы чувства не мешали ему заключать выгодные помолвки. А мы… мы вообще ему только мешали.

Мама не любила нас потому, что отец был в ярости каждый раз, когда рождались мальчики, и во всем винил её. Чего ты ждал от такой семьи? Что тебя будут носить на руках? Так это только Ирвину так повезло, потому что из всей оравы он один пошёл в отца, а не в мать.

Это сейчас я стал старше и всё понимаю. А тогда мы выживали как могли. Ты думаешь, меня не травили братья? Просто с рождением каждого следующего, честь быть мальчиком для битья передавалась дальше. Ты сам бы стал так делать. Кто же знал, что у мамы так долго не будет новых детей. И уж тем более никто не ожидал, что у отца окажется сердце и он примет младшего сына…

Но это всё в прошлом. Мы уходим, и можем больше никогда не встретиться. Выше нос, брат. И помни, что ни я, ни другие никогда не желали тебе зла».

Наверняка Алвин хотел как лучше. Но очередная правда оказалась для Тайвина очень горькой.

Быть самым нелюбимым, несправедливо обиженным ребенком – это, конечно, тяжело. Но осознание этой несправедливости, несмотря на всю иронию, делало Тайвина увереннее.

Он – хороший, они – плохие. Черное и белое. Можно жалеть себя, упиваться горем.

Не замечать, что остальным-то живется ничуть не лучше. И ничего не делать для того, чтобы наладить отношения.

Алвин хотя бы попытался.

***

Лопата скрежетнула по очередному камню, издав отвратительный звук. Тайвин отёр пот со лба грязной до невозможности рукой и попытался разогнуть ноющую спину.

У войны оказалось мало общего с героическими описаниями из книг.

По большей части война состояла из рытья ям, кровавых мозолей, холода, несварения желудка и бесконечных разговоров о доме. От болезней и несчастных случаев за время его службы погибло примерно столько же, сколько непосредственно в боях.

Про сами бои Тайвин лишний раз старался не думать. Это оказалось в точности как со спусками и подъемами в горах – длинные переходы и лагерная жизнь высасывают все силы. Кажется, что лучше бы уже встретиться с врагом в открытом столкновении и закончить эту проклятую войну. Но когда дело доходило до схватки…

У одного из убитых Тайвином солдат на лице была татуировка дракона. Когда её залила алая кровь, Тайвин вдруг вспомнил Натанэля, странную дверь и туманные объяснения про выход из всех проблем.

В тот день Тайвин без раздумий бы вошёл в такую дверку. Сорвав её с петель, если окажется заперта…

Впрочем, сейчас он ждал только одного: возвращения.

После долгих раздумий стало ясно, что Алвин был прав. И стоит меньше жаловаться, и больше делать.

Например, почему он, уходя, ничего не сказал Алише про свои чувства?

С одной стороны, она, конечно, наверняка сама обо всем догадалась. И скорее всего, тоже была неравнодушна к Тайвину: а зачем бы еще ей продолжать с ним встречаться, даже после того как их совместное обучение давным-давно закончилось? Тем более что встречаться частенько приходилось тайком. После того как они вышли из детского возраста, встречи наедине не поощрялись, поэтому приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы проводить вместе время.

И почему он прямо не заявил о своих намерениях отцу? Ведь скорее всего этот брак удастся отстоять. Да, при женитьбе Тайвина отцу нужно будет отдать надел земли. Но Алиша не чужая, и возможно вообще можно будет устроить все так, что даже и ограду не придется переносить…

– Ты что, уснул что ли?

Поток брани офицера мгновенно вернул Тайвина с небес на землю.

Да, он обязательно попросит руки Алиши и уговорит отца. Но до этого надо сначала дожить до конца войны…

***

По засыпанной свежим гравием дорожке шёл мужчина.

Его лицо было покрыто жесткой щетиной, а одежда пропиталась дорожной пылью. Он немного припадал на правую ногу, а на одной руке не хватало двух пальцев.

Тайвину было очень неуютно в теле этого мужчины.

Чем ближе он подходил к дому, тем сильнее становилось странное чувство, что он здесь чужой.

Вон яблоня, с которой он как-то упал, и горько плакал над разбитой коленкой. Качели, на которых он качался. Лужайка, где смотрел на облака.

Золотые рыбки по-прежнему плавали в пруду, но отразившееся в водной глади обветренное лицо с глубокой складкой между бровей было лицом незнакомца.

Тайвин уже давно перестал узнавать себя. Но всё это время он жил надеждой, что вернется домой и все станет по-прежнему. Лучше, чем прежде.

Но сейчас с каждым шагом ноги словно наливались свинцом.

И вдруг дверь распахнулась. На крыльцо вышла Алиша.

Тайвин сотни раз прокручивал в голове этот момент. Именно эта фантазия не давала ему замерзнуть в перевалах на снегу, не умереть от воспаления легких, не терять бдительность в бою.

Она смотрит на него. Не узнает поначалу, да и как можно узнать в нем того мальчишку, который ушёл отсюда когда-то? А потом её глаза расширяются, губы трогает недоверчивая улыбка. И вот она уже не сдерживает себя, бросается ему на шею. И он наконец-то позволяет себе впервые прикоснуться к её каштановым, восхитительно волнистым волосам…

– Как я рада, что ты вернулся! Ты так изменился…Пойдём скорее в дом, там все просто не поверят…

Она говорила что-то ещё, но Тайвин вдруг перестал её слышать.

Когда он раз за разом представлял их встречу, в конце он каждый раз осекал себя. Алиша не может встретить его на пороге. Что бы ей делать у него дома?

До того, как она отстранилась, Тайвин уже понял, что. Но на расстоянии округлившийся живот стал еще более заметен.

Видимо, отец тоже понял, что брак сына с соседкой будет очень эффективным решением земельных вопросов.

Воссоединение с семьей прошло как в тумане. Братья дружески хлопали его по плечу, отец был на удивление разговорчив, а мама, обнимая его, даже пустила слезу. Алиша сияла своей лучезарной и улыбкой, и делала вид, что ничего не понимает. А может и вправду не понимала – ведь он так ничего не сказал ей тогда, перед уходом.

Она постоянно прижимала руку к животу, не замечая того. Зато Тайвин – замечал. Ему хотелось выть, но приходилось молчать и принимать поздравления с возвращением. Его отказ рассказать о потере пальцев вызвал у отца одобрение.

«Настоящему воину скромность к лицу».

Тайвину же просто было плевать.

Ощутив живот Алиши во время её приветственных объятий, Тайвин сразу понял, что нужно делать. И сейчас просто ждал подходящего момента.

Странное дело – он всю жизнь желал внимания родителей. Но когда его получил, мог думать только о том, чтобы от него наконец отвязались. Разошлись все далеко за полночь, а затихли – и того позже.

Дракон Зари, герб дома его матери, равнодушно взирал на Тайвина. Дверь была как всегда заперта, но Тайвин больше не был ребенком. И хоть красное дерево не утратило за годы своей прочности, дверные петли и замок не могли похвастаться тем же.

Когда раздался треск, Тайвин вдруг поймал себя на том, что он даже не знает, что именно за этой проклятой дверью. Но это было неважно – в конечном счете, Натанэль ему никогда не врал. Если он сказал, что там выход – значит, это он и есть.

Глаза долго привыкали к темноте. Тайвин уже разозлился и хотел войти прежде, чем поймёт куда идёт, как вдруг понял, почему он ничего не видит.

Потому что там ничего и не было.

Дверной проем заканчивался зияющей пустотой. В паре метров впереди можно было различить стену, но пола не было.

Но не успел Тайвин разразиться проклятьями, как появился Натанэль.

– Ты всё же решил воспользоваться выходом, – свечение от эльфа немного разогнало темноту, и Тайвин смог наконец разглядеть и заросшую паутиной стену, и провал, идущий, кажется, даже ниже первого этажа дома.

– А ты всё же меня обманул.

Эльф усмехнулся.

– Отчего же? Я всегда говорил тебе только правду. Это – выход из всех проблем. Но войти в него можно только один раз, и никогда нельзя вернуться. Когда твой отец перестраивал дом, ему многое пришлось поменять. Он даже два яруса подвала засыпал. На родине твоей матери нельзя ничего держать ниже уровня земли, так как считается, что лежащие там вещи пропитываются энергией демонов… Я же говорил – вы, люди, просто чудовищно суеверны. А здесь раньше была лестница для слуг. Она шла до самого низа, а пролеты давно сгнили. Та часть подвала не засыпана. Так что это не просто выход, а очень быстрый выход. Мгновение – и тебя больше ничего не беспокоит.

Может в нём заговорило вино, приправленное отчаянием и горечью, но Тайвин подошел ближе и осторожно глянул вниз. Дна ямы не было видно. Тьма там была густой и будто бархатной. Голова закружилась, и он отпрянул.

– Боишься? – иронично наклонил голову Натанэль, – Ты же всю жизнь жаловался, что никому не нужен. Что тебя не любят ни мать, ни отец, ни братья. Твоя соседка, и та не стала тебя дожидаться.

– Неправда, – хрипло, чужим голосом сказал Тайвин, и сам себе не поверил, – Алвин сказал, что я неправильно все понял, и мне никто не желал зла. И даже отец сегодня был мне рад.

Натанэль громко фыркнул.

– Алвин думал, что не вернётся. И не хотел уходить на смерть с таким грузом. Он же гнобил тебя больше всех! А твой отец… он гораздо больше был бы рад, если бы ты не вернулся – тогда выплаты от короля были бы выше. И он уже сейчас думает о том, что заключит на тебя новый военный контракт, на большую сумму. Воины с опытом всегда в цене…

По спине Тайвина пополз холодок.

– Ты врешь! Да, ты можешь подслушивать разговоры. Но откуда ты можешь знать, что думает мой отец?

Натанэль сел Тайвину на плечо, как делал бессчетное количество раз. Но на этот раз Тайвин еле удержался, чтобы не стряхнуть его, как насекомое.

– Вы, люди, поразительно примитивные существа. Нет, я, конечно, понимаю, что срок вашей жизни слишком короток, чтобы вы успевали хоть немного поумнеть… Но всё же. И при этом вы считаете, будто вы лучше нас, эльфов. Вопиющее невежество. И это учитывая, что вы даже не можете распоряжаться своими крохотными жизнями. В масштабах вечности, мальчик, твоя жизнь – пыль. Умри ты сегодня или через несчастные двадцать лет, ничего не изменится. Так возьми смелость сделать так, как хочешь, а не так как велят ваши глупые предрассудки. Надеюсь, мне на надо объяснять тебе, что ваша церковь тоже обманывает вас?

Натанэль исчез прежде, чем ладонь Тайвина достигла цели. Тайвин поморщился и дернул плечом – хлопок вышел чересчур сильным. Потом долго разглядывал свою покалеченную трехпалую ладонь.

Медленно и тихо прикрыл дверь.

Эльф прав.

Жизнь ничтожно коротка. Более того – половину её он уже провел совершенно бесполезно.

Но и отец был прав – эльфы будут лгать в глаза. Но не потому, что они злобные существа. Просто они считают, что говорят правду…

Тьму коридора прорезало пламя свечи. В свободной ночной рубахе Алиша была похожа на привидение.

– Ты что здесь делаешь? – шепотом спросила она. – Я хотела с тобой поговорить, но думала, что ты уже спишь…

Тайвин отвел взгляд от её руки, которой она опять потрогала свой живот, и жестом указал на дракона.

– Мне не спалось. А ты знала, что это герб дома моей матери? Я вдруг понял, что хочу побывать у неё на родине.

Пляшущий свет ласкал лицо Алиши, то выхватывая из тьмы часть волос или нежной щеки, то почти полностью уступая ночи.

– И когда ты хочешь туда поехать?

Тайвин несколько мгновений внимательно смотрел на неё. Она не выдержала, съежилась и совсем перестала улыбаться. И только тогда он ответил:

– Завтра – весеннее солнцестояние. Говорят, это лучший день для начала пути.

Шри-Ланка

Если бы «провалиться сквозь землю» было не просто фигурой речи, Таня непременно это уже бы сделала. Но вместо этого приходилось вяло ковыряться в тарелке с навороченным салатом, опустив глаза, краснея от стыда, и всё чаще вспоминая сцену смотрин из сказки «Морозко».

– Людочка, вы не обращайте внимания, что Таня плохо кушает, это она фигуру бережёт! Что поделать, молодость! Давайте я вам ещё салатика положу, ведь вкусный?

«Людочка», стокилограммовая квадратная хмурая дама, милостиво кивнула, и в её тарелку шмякнулась изрядная порция Таниного кулинарного шедевра, с которым она возилась добрые полночи.

– Да, согласна, довольно необычное сочетание, вполне съедобно, – пробасила Людочка, – Петенька, как тебе?

Петенька не смог ответить. Он сметал деликатесы со стола, как будто приехал с голодного края. Или, что более вероятно по виду гостей, будто дома его объедала необъятная маман. Обе родительницы смотрели на обжирающегося Петеньку с умилением, Таня – с содроганием.

– А весь секрет в кедровых орешках! Для этого салата мы покупаем нелущёные, Таня сама их чистит и режет. Нужно непременно резать, а не тереть или давить, иначе они пустят масло, и будет совсем другой вкус!

– Наверное, это очень долго?

– Да! Но Таня любит готовить. А давайте я вам положу холодца? У неё он получается особенно вкусным!

Через час пытка званым ужином закончилась, и Людочка с Петенькой с трудом выкатились из-за стола. Как только за гостями захлопнулась дверь, улыбка с лица матери слетела, как по волшебству.

– Татьяна! Сколько раз я тебе говорила: не сиди с такой кислой миной! Я же для тебя стараюсь, для твоего будущего, дурочка ты неблагодарная! Всё в девках, а самой уже двадцать шестой год пошёл! За что Бог меня старой девой наградил только? Тебе что, улыбнуться сложно? Рассыплешься? Благо моими стараниями мы тебе зубы-то ровными сделали уж лет десять как!

Таня молчала. Она знала, что в такие моменты спорить бесполезно. В приступах праведного гнева мать способна припомнить не только траты на брекеты, но и частную школу, репетиторов, и ещё много чего вплоть чуть ли не до кружевных пинеток.

– Пока ты живёшь в моём, а не мужнином доме, прояви хоть каплю благодарности и уважения. Ты думаешь, мне заняться больше нечем? Да я терпеть эту Людку не могу! Но что поделать, если сыновей других моих коллег ты уже распугала своей постной мордой! Я уже не знаю, где искать, а ты всё кочевряжишься! Когда мне было лет как тебе сейчас, ты уже читать начинала! Что за бракованное вы поколение… И где я тебя только упустила, ведь столько сил вложено, столько сил…

А вложено было немало. Танину маму боялась не только она, но и все её друзья. Особенно тяжко стало, когда распространились мобильные телефоны – стоило задержаться с прогулки хоть на пять минут, Зинаида начинала обзванивать всех по кругу, отчитывая за то, что Таня ещё не дома. Даже тех, кто вообще в этот день её не видел… Да, немногие её знакомые пережили тот период, не прекратив с ней общаться…

Сегодня мать была в ударе, и тирада затянулась, даже несмотря на Танино молчание. В такие моменты Таня мысленно пересчитывала деньги на своём секретном счёте, и прикидывала, когда уже хватит на первый взнос по ипотеке…

– Всё, иди уже отсюда. Сама посуду помою, глаза б мои на тебя не смотрели, позорище. Вся в отца!

Отца Таня почти не помнила, но можно было быть уверенной, что комплиментом это не было. А воспоминание про папу было одно, но приятное: она хохочет на руках у темноволосого мужчины, а он её подбрасывает, высоко-высоко. Таня крепко вцепилась в красный шарик, ей весело, и немножко страшно его упустить…

Комната встретила Таню обоями с ужасными аляповатыми цветами, мебелью под тошнотно-розовыми покрывалами и ковром на стене. Менять что-то в обстановке ей категорически запрещалось: «Вот съедешь к мужу, там и делай, что хочешь».

И всегда только «съедешь к мужу». Никогда – «вот будет свой дом». Мать считала, что одна может жить только вдова, разведёнка или гулящая девка. А для молодых приличных девушек этот вариант совершенно неприемлем: «Зачем тебе квартира, если она должна быть у мужа? А если у него нет квартиры, и он будет жить у тебя – так это альфонс!». Так что приобретение собственного жилья считалось верхом бессмысленности.

Но тут Таня впервые в жизни была готова пойти наперекор мнению родительницы. Потому что не могла уже смотреть на эти псевдорозы и чёртов ковёр. Она мечтала, как однажды придёт домой и небрежно скажет: «Завтра я съезжаю».

Или напишет записку и тихонько смоется, что больше похоже на правду…

Но до этого ещё далеко. А пока, чтобы успокоиться, Таня решила полистать ленту в соцсетях.

Её всегда поражало, какой интересной и насыщенной жизнью живут некоторые знакомые. Вот взять, например, Сашку Синицына. Он был поклонником Азии, и в его ленте регулярно появлялись фантастические виды Тайланда, Малайзии, Вьетнама, Индонезии… А ведь они когда-то дружили. Сашка был одним из немногих, кто не боялся её мамы. И, судя по его фотографиям, он до сих пор не боялся вообще никого и ничего. От дружбы, правда, остались только поздравления друг друга со всеми праздниками и переписка от случая к случаю…

Тяжело вздохнув, Таня лайкнула посты и, не удержавшись, оставила комментарий.

«Санька, какой же ты молодец! Привези хоть магнитик откуда-нибудь…».

В очередной раз сосчитав завитушки в узорах на гадком ковре, Таня уже почти уснула, как пришло сообщение.

«Танюха, зачем тебе этот магнитик! Давай футболку хотя бы. У меня осталась ещё одна, с Бали. Хочешь? Для тебя – не жалко».

Набрав «да, конечно!», Таня вдруг передумала. Где она будет её носить? На работе – нельзя, а дома… Почему-то мать приводили в неистовство футболки с иностранными надписями, особенно с упоминаниями тропических стран.

Так что ей, отказаться от футболки только потому, что заругает мама? Вот глупость… Но и скандала не хочется…

«Меня мама этой футболкой задушит».

«Да, она может… Ты же говорила, что на ипотеку копишь? Не съехала ещё?»

«Коплю. Еще треть от взноса осталась…»

«Понятно. А в целом как?»

«Устала, сил нет…»

«Так может, в отпуск пора? Мы как раз компанией на Шри-Ланку собираемся, давай с нами? Там здорово! Ирка с Петькой едут, и Кирилл с параллельного. Ты же сама жаловалась, что загран через год кончится, а ты не была с ним нигде!»

Таня задумалась. На секунду она даже представила себя на берегу Индийского океана, но… Ипотека сама на себя не накопит.

«Не могу. Я съехать побыстрее хочу»

«Танька, а ты про «инвестиции в себя» не слышала? Приедешь отдохнувшая, будешь лучше работать, премии получать»

«С моим-то везением? … Нет, Сань, давай в другой раз :( ».

Но снились ей шум волн и ощущение тёплого солнца на коже.

***

День прошёл как обычно. Зайдя в квартиру и не ожидая никакого подвоха, Таня переоделась в домашнее и пошла на кухню.

То, что грянет буря, она поняла ещё раньше, чем мать заговорила. Несколько мучительных мгновений, глядя на суровое лицо родительницы, Таня лихорадочно перебирала в уме свои возможные косяки, но долго ждать разгадки дурного настроения матери не пришлось.

– Ну здравствуй, дочь. Как твои дела?

От тона хотелось съёжиться, что Таня и сделала – как можно незаметнее, наливая себе чай и безнадёжно делая вид, что всё в порядке.

– Нормально, мама. А у тебя?

– А у меня – не очень. Угадай, кто сегодня весь день рассказывал на работе, как от стряпни кое-чьей дочери человек всю ночь с унитаза не слезал? Мужчина, между прочим, в полном расцвете лет и сил! Ты что в салат добавила??

– Мама, ничего я не добавляла! Ты что, не видела, сколько он ел? Всё подряд сметал, холодец икрой закусывал, а салат пирожками… Тут у кого хочешь бы живот разболелся! – возмутилась Таня.

– Ты мне зубы не заговаривай! Ты думаешь, я дура? Не знаю, что тебе эти свидания не нравятся? Что, решила, если меня на весь завод опозорить, сможешь до самой старости на моей шее сидеть??

Таких криков Таня не слышала уже давно. Видно, квадратная Людочка постаралась от души. Больше всего в жизни Таниной мамы было важно, что скажут люди. А тут – такое…

Поняв, что оправдаться не получится, Таня замолчала. Она молчала, когда мать называла её старой девой, фригидной, бестолочью. Она молчала, когда мать перечисляла всех дочерей подруг – естественно, куда более успешных, умных и благодарных, чем она, Таня. Но когда мать вырвала у неё кружку с чаем и разбила об пол, не выдержала: кружку ей подарила подруга, которая переехала жить за границу. Таня любила её и как предмет, и как память.

Она вскочила, убежала в комнату и заперла дверь, чтобы мать не видела её слёз. Зная, что ей не позволят сейчас побыть одной – мать ещё явно не договорила – Таня быстро передвинула комодик, надеясь, что Зинаида не будет очень усердствовать, и он устоит и удержит дверь.

Устоял.

Ещё несколько минут Зинаида отчитывала непутёвую дочь, но потом, выдохнувшись, ушла.

А плачущая Таня написала две смс. Первую – своему начальнику. А вторую – Сашке.

Босс ответил быстро и утвердительно: желающих отпуска в ноябре было не много. А вот Сашка перезвонил.

– Танюха, привет! Молодец, что решилась! Только тут такое дело… Ирка с Петькой не полетят, оказалось, что Ирка беременная. Боится теперь. А Кирилл ногу сломал. Только ты не отказывайся, пожалуйста, а то я не хочу один лететь, да и жильё уже оплачено.

В другой ситуации Таня не согласилась бы ни за что в жизни. Вбитые не только словами принципы на этот счёт были предельно ясны: вдвоём могут путешествовать только муж и жена.

Но сегодня, утерев слёзы, Таня сказала:

– Не откажусь, конечно, мы же взрослые люди. Когда вылет? Мне начальнику надо даты сказать.

– Через неделю! – обрадовался Сашка. – Танюха, молодец, спасибо тебе большое! Не люблю один, а за такой срок уверен был что компанию уже не найду. Обещаю, ты этот отпуск никогда не забудешь!

А после разговора она прошла по ссылке, которую ей отправил Сашка. И сразу купила билет – пока не передумала. Сняв денег с заветного секретного счёта.

***

Жарко!

После кондиционированной прохлады самолёта Таня будто в баню вошла. А солнце слепило так, что заслезились глаза. Немного попривыкнув к свету, Таня всё равно шла как ошалелая. Мозг, различающий в последние недели только десятки оттенков слякоти, никак не мог переварить картинку с сочной зеленью и ярким синим небом.

Более привычный к таким метаморфозам Сашка подхватил её под руку и потащил к автобусу.

– Держись, Танюха, сейчас машину нашу найдём, и гоу к океану!

На всю послеприлётную суету Таня смотрела как по телевизору. Паспортный контроль, поиск нужной им стойки аренды автомобиля, обмен долларов на местную валюту. Поняв, что толку от неё сейчас – ноль, Сашка терпеливо держал её за руку, как маленькую, и переводил на русский, если к ней обращались, хотя английский Таня знала неплохо.

Она смогла начать приходить в себя, только когда они уже сели в машину и выбрались на трассу Коломбо – Матара.

– Сань, а что это за жёлтый знак с павлином?

– Предупреждение. Их тут очень много, и иногда они низко пролетают над трассой.

Таня зависла. Представить летящего над дорогой павлина она так и не смогла.

До апартаментов они ехали четыре часа, но скучно не было. Особенно на закате.

– Саш, а что это за странные птицы? Ой, мамочки!

Поняв, что это не птицы вовсе, а огромные летучие мыши, Таня побледнела и отшатнулась от окошка, от которого не отлипала уже добрые полдороги.

– Это те самые, про которых ты рассказывал? Вампиры?

Сашка хотел пошутить, но, видя испуганные Танины глаза, сжалился:

– Нет, в Азии они только на Филиппинах водятся, и то не везде. А так, в основном, в Центральной Америке, да и кусают животных по большей части.

– А это что за чудовища?

– Это – крыланы. Летучие лисицы. Милые зверьки, питаются фруктами. Некоторые люди их даже как питомцев держат, а кое-где их и едят. Так что это они тебя бояться должны, а не наоборот.

– Едят?? Как такую гадость можно есть??

– Оо, азиаты тебе многое могут рассказать о том, как и что можно есть… Во Вьетнаме даже поговорка есть: веьтнамцы едят всё что бегает, плавает, ползает, прыгает и летает. И ещё одна: если у чего-то есть ноги, а вьетнамец это не съел, то это – стул. А крыланы вблизи очень забавные, они и на мышей-то не похожи вовсе, разве что крыльями.

Таня не слушала продолжение рассказа о летучей лисице. Её впервые побеспокоила мысль: а что они, собственно, будут есть? Она никогда не бывала в Азии, и ей даже и в голову не приходило, что тут… такие оригинальные кулинарные взгляды. Верно поняв её замешательство, Сашка опять засмеялся:

– Танюха, не боись! Всякая экзотика только на местных рынках встречается, да ещё в кафешках некоторых. А на Ланке больше индийская кухня распространена: рис, карри, лапша. Курицы много во всех видах, и морепродукты дешёвые. И вообще, со мной не пропадёшь!

Когда они съехали с трассы, Таня сразу ему поверила. Потому что водили здесь просто безобразно, но Санька как-то умудрился влиться в этот хаос и никого не сбить. На трассе было свободно, и даже левостороннее движение Таню не напугало. А на обычных дорогах, особенно в посёлках, везде шныряли мопеды, велосипеды, какие-то странные трёхколёсные чудеса техники, которые Сашка назвал «тук-туками», другие машины. И все они ехали по одним им известным правилам, выныривая из ниоткуда, перестраиваясь и поворачивая без световых сигналов, побибикивая друг другу. Но самыми страшными оказались автобусы. Они спокойно выходили на обгон, не обращая внимания на то, есть ли кто-то на встречной полосе. Пару раз Сашка уходил на обочину, избегая лобового столкновения.

«Тут правило: кто больше, тот и прав» – спокойно пояснил он ошеломлённой Тане. Его невозмутимость сделала своё дело, и остаток дороги Таня изо всех сил старалась привыкнуть к местному трафику и не пугаться.

К забронированному жилью они приехали уже в полной темноте, хоть и было только начало восьмого. Пользуясь тем, что Санька явно чувствовал себя как рыба в воде, Таня молча улыбалась домовладельцу, совершенно не вникая в суть разговора. Оба мужчины нагрузили себя чемоданами и сумками, не позволив ей ничего нести, и подняли вещи на последний ярус трёхэтажного здания, где и находились апартаменты, которые должны были стать Тане домом на ближайшие две недели.

Внутри оказалось просторно. Жильё, снятое для компании, для двоих было просто роскошным: три спальни, гостиная, кухня, но самое главное – большой балкон. Его и балконом-то нельзя было назвать, скорее, терраса, хоть и на уровне третьего этажа. С плетёной мебелью, столиком, фонариками, и совершенно потрясающим видом на по-южному звёздное небо.

Разобрав вещи, Таня поскреблась в комнату к Сашке.

– Саня… А мы куда-то поедем сегодня ещё?

Честно сказать, сама она не хотела никуда. После длинного перелёта и долгой дороги, ей хотелось только помыться и спать. Но внутри зудела мысль: с ней мужчина. Мужчина должен быть накормлен, при помощи женщины. А раз она, Таня, единственная тут женщина, то она как-то должна взять на себя этот вопрос – хоть и пока ещё слабо понимала, как.

Сашка, уже переодетый и с мокрой головой, вышел из комнаты. На Танин вопрос он только улыбнулся, и ответил загадочно:

– Надеюсь, не придётся. Сходи пока в душ, а там разберёмся. Не очень только там удивляйся, это стандартная азиатская тема.

«Душ» оказался настолько специфическим, что Таня обомлела. Большая ванная комната, хоть обладала всем необходимым: раковиной, унитазом и лейкой, была уж слишком экзотична. Потому что ни ванны, ни кабинки тут не было, а «туалетная зона» и «зона для мытья» разделялись узкой, почти символической, каменной перегородкой. Мыться, когда вода льётся прямо на пол, было очень странно. И ещё более странно было понимать, что для миллионов людей это – обычное дело.

«До чего же, оказывается, люди не похожи друг на друга» – подумала Таня.

Приведя себя в порядок, она нашла довольного Саньку на балконе – вместе с накрытым ужином. На её удивлённый взгляд он ответил:

– Тут часто так делают. Это – бесплатно, угощение от хозяев. Они понимают, что нам сейчас вряд ли куда-то хочется ехать, и знают, что если мы останемся довольны, напишем отзыв, и им легче будет найти новых жильцов. Налетай, я уже не удержался, попробовал – очень вкусно!

С удовольствием уплетая пряную лапшу с креветками и овощами, Таня вспомнила несколько своих поездок на юг. Там ей так с хозяевами не везло: обычно заселение начиналось не с бесплатного ужина, а с инструкций, чего нельзя делать в доме… Хотя это было давно. Тане почему-то стало очень обидно за наше море, и она надеялась, что за эти годы там всё изменилось в лучшую сторону. Тем более что стоимость жилья была вполне сопоставима…

От непривычно пахнущего тёплого воздуха, вкусной еды и усталости Таню разморило так, что она едва не уснула сидя. Кое-как добравшись до своей комнаты, она даже не испугалась улепётывающей по потолку полупрозрачной ящерки. «Они тут в какой-то совсем другой Вселенной живут» - подумала Таня.

И это было именно то, что ей нужно.

***

Океан

Таких волн она не видела никогда в жизни. Нет, ну не то чтобы её морской опыт был таким обширным, но всё же…

– Сань… а как мы купаться-то будем? И где люди?

Береговая линия с песчаным пляжем была настолько длинной, что казалась бесконечной. Если совсем уж придираться, то люди всё же были: парочки то тут, то там, и даже одна небольшая компания. Все на расстоянии никак не меньше метров тридцати друг от друга. По Таниным представлениям пляж смело можно было назвать безлюдным.

– Вот не знал, что тебе для купания нужны свидетели, – развеселился Сашка, – я бы тебя тогда в Хиккадуву отвёз, на городской.

– Нет, здесь очень здорово! Только… жутко немного…

– Только не говори мне, что воды боишься! У нас бассейн два раза в неделю был! Таня, плавать разучиться нельзя. У тебя же пятёрка по физре!

Таня промолчала. Не рассказывать же ей, в самом деле, что кроме бассейна она плавала только несколько раз в жизни – в те самые злосчастные поездки на Чёрное море. Всегда – под присмотром матери, и строго до буйков. Мама говорила, что за буйки заплывают только идиоты и самоубийцы.

А ещё она говорила, что Таня – фригидная старая дева. Глупая и бесполезная.

Мотнув головой, Таня уже почти сказала: «Пойдём в воду», но услышала визг, и увидела как девушку, почти такой же комплекции как она, сбило с ног волной и выкинуло на берег, довольно жёстко протащив по песку. Смелость испарилась без следа, а Сашка только засмеялся.

– Смотри, вот как она делать не надо. Все эти волны тут – от перепада глубины. Первые несколько метров очень мелко, а дальше – метра полтора и глубже, и волна, проходя этот порог, быстро растёт. Твоя задача: быстро пересечь мелкое место, где волна увеличивается, и самое главное – закручивается. А там, дальше, уже совсем нормально будет плавать. Сейчас на этом побережье сезон дождей, волны часто будут. Если не хочешь на восточное переезжать, надо научиться.

– А если я попаду в волну? – со страхом спросила Таня.

– Ныряй прямо в неё. О, вон как тот мужик!

Пока они разговаривали, недалеко от них к воде подошёл мужчина. Седой и немного сморщенный, но «старичком» Таня бы его назвать не смогла, из-за подтянутой фигуры и гордой осанки. Мужчина, заходя в воду, не замедлил шаг ни на секунду, будто это был не океан, а детский бассейн. Ему навстречу неслась особенно большая волна, которая должна была опасно закрутиться прямо около него. Вместо того, чтобы бесполезно пытаться устоять на ногах, мужчина поднырнул под гребень, и уже меньше чем через минуту спокойно плавал за линией прибоя.

– Ну, смотри! Даже почти дедушка смог. Пойдём! – и Сашка спокойно направился к океану. Тане оставалось либо трусливо остаться на берегу, либо идти за ним.

Вода была такой тёплой, что даже разогретой на солнце Тане совершенно не было зябко. Но она быстро забыла об этом приятном ощущении, увидев, как на неё стремительно надвигается прибой.

Это было гораздо страшнее, чем смотрелось с берега. Вот буквально только что глубина была по пояс, миг – и всего по колено, потому что всю воду утянула на себя пришедшая волна, которая встала перед Таней стеной.

– Ныряй! – донёсся до неё крик. И она нырнула. Немного поздно, потому что вода всё-таки протащила её чуть назад за купленные утром коралловые тапки. Вынырнув и сделав еще несколько отчаянных рывков вперед, оказавшись по шею в воде, Таня увидела совсем другую картину. За ёе спиной грохотали бьющиеся о берег волны, но перед ней простирался синий, теплый и бесконечный Индийский океан.

Адреналин схлынул, уступив место ощущению победы и удовольствию. На этой глубине волны не закручивались, а лишь немного покачивая, приподнимали ноги от дна и бережно ставили на место. Это было так необычно и прекрасно, что защипало глаза.

***

Планы

Утром третьего дня Таня проснулась, будто кто-то её толкнул. Вчера она была полностью поглощена новыми впечатлениями, и к тому же невероятно устала. Сашка научил её кататься на волнах.

Для этого нужно было выйти на более мелкое место, туда, где начинался прибой, и в последний момент прыгнуть плашмя на формирующийся гребень. Если правильно подгадать момент, потоки воды довозили почти до самого берега. Таня наглоталась воды, вечером выковыривала песок даже из ушей, но она никогда в жизни так не веселилась.

А теперь её с головой накрыло беспокойство и стыд. Готовясь к отпуску, она не сделала ничего для общего блага – жильё бронировал Сашка, он же искал машину, скачивал местные карты… Привёз её сюда, таская за собой за руку, как ребёнка.

Дома, узнав что апартаменты с кухней, она была уверена что будет готовить, и тем самым внесёт свой вклад.

Но они ездили по кафе. Которые, кстати, тоже искал Сашка.

Таня прислушалась. Было тихо, значит Саня ещё спит. Подключившись к вай-фай, Таня провела два часа до пробуждения соседа в интернете, надеясь своими изысканиями сделать хоть что-то полезное.

– Сань, а мы поедем в Сигирию? – блеснула Таня новыми познаниями за завтраком. Сашка поперхнулся манговым фрешем.

– Ну… если хочешь, конечно поедем… Только это очень попсовое место. Там даже подниматься по всем лестницам в очереди будешь, настолько много людей всегда. И, как и везде в туристических местах – шумно, попрошайки…

– Тогда не надо, – расстроилась Таня.

– Я, кстати, и не спросил совсем – скажи мне сразу, что ты увидеть хочешь, я это в наш маршрут включу. Все, кто со мной путешествуют, знают уже, что у меня заранее всё продумано. Я как-то не подумал, что ты первый раз. Но, честное слово, фирма веников не вяжет, ты не бойся, скучно не будет!

– Нет, что ты! – Таня замахала руками и покраснела. – Я и не думала в тебе сомневаться! Просто… я тоже хочу что-то полезное сделать… а то всё на тебе, а я как балласт какой-то.

Сашка несколько секунд смотрел на неё – шутит или серьезно? – а потом расхохотался.

– Я уж и забыл совсем, какая ты. Тань, я тебе благодарен за компанию, и клянусь, что помощь не нужна. Ты только обещай, что если тебе что-то не понравится, ты мне сразу скажешь. Чтобы не получилось так, что я один всё решаю, а тебе скучно. Договорились?

– Договорились.

Таня долго ковырялась трубочкой в густом соке папайи. Ощущение, что ей совсем ни о чём не нужно беспокоиться и ничего не надо делать, было новым.

Но, кажется, ей начинало нравиться.

***

Удавалаве

– Саня, а может всё же надо было с экскурсией? – пищала Таня. Нет, она, конечно, доверяла ему, но всё равно казалось невероятным, что можно вот так просто приехать в какую-то деревню и нанять машину с гидом.

А вдруг их обманут с деньгами? А вдруг гид будет плохой? А вдруг машина сломается? А вдруг они никого не найдут? И ещё миллионы других «вдруг» роились в голове, создавая нестерпимую тревогу.

– Танюха, путь проторен, вариант стопудовый. Такса фиксированная, машину сами выберем, народ пишет, что их много там тусуется обычно. А туристы в основном с утра приезжают, так что мы сейчас как короли будем. Так немного дороже, чем на экскурсии, но сама подумай: мы вдвоём, остановки сколько хотим, и любой каприз. Расслабься, всё будет хорошо!

На удивление, в деревне они и вправду увидели несколько скучающих водителей, которые вели себя на редкость любезно. Уже через полчаса, оформив билеты, они ехали в сторону заповедника.

Но первого слона они увидели ещё до въезда. Он пасся на узком клочке земли между огромным озером и дорогой, а от последней его отделяла лишь низенькая колючая проволока, которую слон легко бы мог перешагнуть.

– Ого, какое необычное место кто-то нашёл, чтобы своего слона выгуливать, – сказала Таня.

Сашка попросил гида остановиться.

– А чей это слон? – спросил он по-английски. Гид обаятельно улыбнулся, и ответил:

– Ничей. Дикий. Он иногда приплывает сюда, потому что его подкармливают туристы. Слоны хорошо плавают. Глубина озера у берега – 9 метров. Но это старый слон, самец, он ничего не боится.

У Сашки загорелись глаза.

– Танюха, у меня есть с собой бананы! Пойдём!

– Сашка, ты что? Не слышал? Это же дикий слон!

– Всё я слышал. Особенно то, что другие его уже тоже подкармливали, значит, к людям он привык. Ну же! Всё, я пошёл!

Таня растерянно смотрела, как Сашка с бананами в руках приближается к слону. Чем ближе подходил её друг, тем сильнее было заметно, какое это огромное животное. Особенно хобот: у основания он был просто необъятным!

Сашка снял кожуру с банана. Слон взял его так деликатно, будто его всю жизнь учили хорошим манерам. Опомнившись, Таня выпрыгнула из машины и сделала несколько фото.

Довольный Сашка подошёл к ней и с заговорщицким видом протянул последний банан. Таня зажмурилась.

«Это дикое животное, тем более самец. Он может сделать с тобой, всё, что угодно» - шептал рассудок.

«Ты никогда себе не простишь, если этого не сделаешь» – спорил кто-то, кого Таня в себе раньше просто не замечала.

Она схватила банан и быстро пошла к слону, пока не передумала. Когда он брал угощение, шершавая кожа хобота задела её руку.

Заповедник был великолепен. Они видели буйволов, отдыхающих в озере в нескольких метрах от затаившегося крокодила, оленей, зайцев, обезьян… Павлинов было столько, что во время передвижения от одной локации к другой, они с Санькой играли «в павлина». Тот, кто раньше замечал птицу, кричал «павлин!» и получал очко в свою пользу. Как она не старалась, её обыграли. А ещё Таня первый раз увидела, как необычно отрастает у самца его великолепный хвост.

Все животные настолько привыкли к джипам, что на них не реагировали даже зайцы, что говорить о таких серьезных и больших зверях, как слон. Слонов в заповеднике было очень много. Во время вечернего туалета одной дамы, когда она обсыпала себя глиной, пассажирам машины досталась изрядная порция.

Таня была в восторге.

Но всё же ту случайную встречу с диким слоном и ощущение шершавой кожи на своей руке она не забудет никогда.

***

Нувара Элия

– Сашка, мы точно едем туда, куда надо? – в очередной раз обеспокоенно спросила Таня. Она понимала, что, наверное, уже бесит его этим вопросом, но ничего не могла с собой поделать.

Сразу после окончания экскурсии в заповеднике, они поехали вглубь страны, в горы. Город Нувара Элия славился нежарким климатом, водопадами и чайными плантациями, и находился гораздо ближе от Удавалаве, чем от их апартаментов. Так что, несмотря на стремительно приближающийся закат, было решено заночевать там.

Поначалу всё шло хорошо, они ехали по оживлённой дороге. Но с каждым следующим поворотом по навигатору местность становилась всё безлюднее.

Стемнело уже больше двух часов назад, они устали после насыщенного дня, а путь становился только сложнее.

Потом начался серпантин. Не то чтобы совсем критичный, но в темноте, без разметки и дорожных знаков, было по-настоящему трудно.

Словно в издёвку над Таниными мольбами, знак всё же появился.

«Ремонт дороги».

Они с Сашкой переглянулись. Ехать назад и искать другой путь казалось ничем не лучше, чем рискнуть двигаться вперёд.

Саня сбавил скорость, и они тихонько поползли, осторожно объезжая кучи песка, щебня и припаркованную технику.

А потом въехали в облако.

Это вообще не было не похоже на мультики. Облако оказалось не пушистым и сладким, а мокрым, холодным и настолько плотным, что видно было буквально на два метра. Так они ехали тридцать мучительных минут, жалея о своём упорстве, но не решаясь высказать мысль, что вряд ли эта дорога выведет их куда надо.

Сашка вцепился в руль и наклонился вперёд, будто это могло помочь. Не помогало. Только еще быстрее накатывала усталость.

Таня так боялась, что перестала вообще издавать хоть какие-то звуки. Они понимала, что где-то справа от них – пропасть. Только её не видно из-за облака. Как мог такой прекрасный день окончиться таким кошмаром?

И вдруг они упёрлись в шлагбаум.

Сашка остановил машину, и посмотрел на Таню очень странно: устало, раздражённо, виновато и печально – всё одновременно.

– Танечка… выйди, пожалуйста, из машины, проследи, чтобы я с дороги не съехал, когда буду разворачиваться.

Таня похолодела. То ли от того, что ему предстоит разворот на узкой горной дороге без отбойников и с почти нулевой видимостью, то ли от «Танечки» вместо обычной «Танюхи». Видно, дело совсем дрянь. Она несколько мгновений пыталась найти подбадривающие слова, но ничего дельного не приходило в голову.

И тут прямо перед ними загрохотал поезд.

Они в изумлении смотрели на бодро мелькающие вагоны. Шлагбаум оказался вовсе не тупиком, а переездом. Просто из-за облака они не смогли разглядеть полотно рельс. А когда поезд наконец кончился, шлагбаум открылся.

Они переглянулись и захохотали.

У Тани от смеха выступили слёзы, а Сашка начал икать. Они не могли успокоиться несколько минут, а потом просто поехали дальше.

Сначала им навстречу проехал автомобиль. Они с трудом разминулись, но радовались ему, как дети – значит, этот путь всё же куда-то ведёт. Потом дорога пошла вниз, и они выехали из облака. А через полтора часа показались огни Нувара Элии.

Наутро было всё: плантации, где оказалось, что черный, зелёный и белый чай срывают с одного и того же куста – просто с разных частей веточки. И каждого чая несколько сортов. И что мелкий, как пыль чай, ценится здесь выше, чем крупнолистовой.

Огромное количество водопадов, которые они потом даже перестали фотографировать. Потрясающие виды, и ещё много чего.

Но помимо впечатлений и великолепного чая, Таня увозила с собой ощущение безмерного облегчения и открытие, что даже в самой безнадёжной на первый взгляд ситуации не стоит торопиться поворачивать назад.

***

Дождевой лес Синхараджа

– Таня, – осторожно начал Сашка, – скажи, а ты маме рассказала, куда едешь?

Таня замерла.

В поездку она собиралась со всеми предосторожностями. Они с мамой так и не помирились после того скандала, и было бы немыслимо рассказать, что она едет в отпуск с мужчиной. И никакой возможности соврать – с Зинаиды станется, например, позвонить по видеосвязи «подружке, с которой она уехала».

Поэтому Таня оставила маме записку, что улетела в отпуск, и выключила телефон. И до сих пор ни разу его не включала.

– А почему ты спрашиваешь? – спросила она, отчаянно надеясь: а вдруг это у него просто проснулось любопытство? И в глубине души понимая, что шансов на это ноль.

– Да знакомые пишут, что она всех обзванивает, про тебя спрашивает.

– Тебе не звонила?

– Нет, я же номер недавно менял. Она, наверное, новый не знает. Хотя вот ни разу не удивлюсь, если скоро узнает… Я вообще не понимаю, как ты с ней живешь, если честно.

– Я и сама не понимаю, – тяжело вздохнула Таня. – Съеду, как только на взнос накоплю.

– А почему ты просто пока квартиру не снимешь? Так, конечно, дольше копить будет, но это же просто невозможно! – начал было Сашка, но тут же прикусил язык. Он, хоть и был порывистым и честным, старался не судить людей, и не лезть в чужие дела, надеясь, что ему ответят взаимностью.

– Ты что, снимать квартиру в наше время – это очень опасно! Чёрные риелторы, мошенники, извращенцы, которые скрытые камеры устанавливают… – Таня вдруг запнулась, поняв, что с её губ слетают слова матери. Прямо один-в-один.

– Мы поедем в Синхараджу? – сменил тему Сашка, прервав затянувшуюся паузу.

– Не знаю, – при мысли о предстоящих разборках с матерью настроение у Тани упало до нуля. – Народ на форумах пишет, что там пиявки.

– И что, ты вот так сдашься? – спросил Сашка, глядя ей в глаза так, что было не совсем понятно: это он о пиявках, или обо всём остальном.

Таня задумалась.

– А ещё там писали, что может помочь репеллент от комаров…

Несмотря на Санины протесты, она набрызгала и себя, и его. Да так щедро, что всю дорогу до Синхараджи им пришлось ехать с полностью открытыми окнами во всей машине – дышать было совершенно невозможно.

Синхараджа оказался огромным, загадочным, влажным и непохожим ни на один лес, какой Таня только видела в жизни – ни здесь, ни тем более в России.

Лианы, обвивающие нереально высокие деревья, гомон странных насекомых, легкий туман и постоянно капающая вода создавали абсолютно иррациональное ощущение. Гид находил и показывал им ящериц, змей, больших жуков, но Таня настолько была впечатлена увиденным, что опять через слово перестала понимать английскую речь. Поняла только, что этому лесу уже почти тысяча лет.

И вдруг они услышали звук бензопилы. А потом ещё одной. Сердце больно сжалось: неужели эти девственные леса вырубают?

Они с Сашкой потрясённо переглянулись и уставились на абсолютно спокойного гида. Видя их вытянутые лица, он широко улыбнулся и сказал:

– Это – сверчки.

Таня несколько секунд перебирала в голове варианты перевода, но по смеху Сашки поняла – ей не показалось.

– Во дают! – веселился её попутчик. – Какая-то маленькая козявка, а столько шума из ничего. И мы хороши – накрутили себя из-за ерунды.

– Да, зря только испугались, – кивнула Таня. И крепко задумалась, замолчав до самого конца экскурсии.

В машине Сашка полез в рюкзак, за взятыми с собой шортами.

– Совсем ты меня, Танюха, запугала своими пиявками. Мы всё время по дорожкам ходили, а не по траве, и гид вон вообще в шлёпках был. Только зря я в штанах парился. И от репеллента твоего чуть не сдох по дороге, не хуже того комарААААА!

Деликатно смотрящая в сторону Таня, забыв о стыдливости, обернулась. Улетевшую в окно пиявку она увидеть не успела, заметила только ручеек крови, стекавший по Санькиной ноге. И вторую пиявку рядом с ранкой от первой.

«Стой, их прижечь можно и сами отва…» – не успела она договорить, как Сашка, совершенно неприлично ругаясь, отодрал и вторую гадину и выкинул её в окно.

– Ну зачем ты, так же кровь сильнее идти будет, – осуждающе сказала Таня. – Если её зажигалкой чуть прижечь, она бы сама тебя выпустила, и ранка меньше бы была…

– Танюха, если кто-то пьёт твою кровь, как по мне – надо сразу убирать эту заразу, а не танцевать вокруг, с бубнами и фаер шоу. Раз – и никаких проблем. Там в бардачке салфетки влажные, подай, пожалуйста, пока я кровью тут всё не залил.

«А ведь какой-то смысл в этом есть…» – думала Таня, обрабатывая Сашкины ранки.

– Интересно, а почему меня не покусали? – сказала она вслух.

Вспомнив утро, Сашка хотел съязвить, что ей слишком много крови попортили, и для пиявок она теперь несъедобна, но сдержался. Именно это умение и принесло ему столько друзей.

***

Мыс Дондра

– Саш, а чего мы сюда приехали? – недоумевала Таня. Маленький городок был безлюдным, аккуратным, но на первый взгляд – ничем не примечательным. Сашка в ответ только улыбнулся.

Они припарковались у океана, на берегу которого гордо возвышался маяк. Впрочем, не слишком большой и интересный – маяк как маяк. Всё так же улыбаясь, Сашка потащил её внутрь. Переговорив со смотрителем, он кивком пригласил последовать за собой вверх по лестнице.

День был жаркий даже по меркам Шри-Ланки. После половины пути Таня трижды облилась потом и про себя отчаянно ругалась на Сашку, жару, лестницу и свою наивность.

«Сидела бы сейчас в машине с кондиционером… и чего я только попёрлась сюда за ним …».

Еле-еле дойдя до конца лестницы, Таня обессилела настолько, что не сразу смогла подойти к краю.

А вид открывался просто потрясающий.

– Это – крайняя южная точка Шри-Ланки. Отсюда восемь тысяч километров тянется океан. До самой Антарктиды по прямой нет больше суши, представляешь?

Таня долго всматривалась в линию горизонта, будто это могло помочь ей разглядеть далёкие ледяные берега. Она чувствовала себя очень маленькой, океан казался бесконечным, а ещё что-то теплое и радостное пульсировало где-то глубоко в душе.

Нет, определённо сюда стоило подняться. Даже если бы лестница была в десять раз выше.

***

Возвращение

В аэропорту Таня всё же включила телефон. И прочла все входящие сообщения. Даже с нецензурной бранью. Особенно больно кольнули те, где перечислялись все силы и деньги, вложенные в неё. Привычное чувство вины ссутулило спину и заставило втянуть голову в плечи.

А потом она оглянулась вокруг – везде суетились люди. Такие непохожие друг на друга. Наверное, у многих из них есть родители. А кто-то может даже тоже учился в частной школе…

Таня посмотрела на рюкзак, плотно набитый экзотическими сувенирами. Заглянула вглубь себя, туда, где были воспоминания о поступках, на которые, как ей казалось, она просто не способна.

Таня открыла паспорт, долго и задумчиво рассматривая год своего рождения.

До вылета оставалось сорок минут.

«Должно хватить» – подумала она, взяла телефон и набрала в поисковике:

«Аренда квартир».

Бюро добрых дел

Сашка вытер мокрые ладони о потрепанные, но чистые штаны – самые приличные, которые у него были.

Он уже несколько минут мялся на крыльце, не решаясь войти. Прокручивал в голове: что скажет, как поздоровается, куда будет смотреть и куда денет руки, которые имеют подлую привычку становиться в такие моменты будто чужими, мешать и нелепо болтаться вдоль тела.

Над головой вспыхнула вывеска: «Бюро добрых дел». Сашка вздрогнул: раз включили подсветку, значит скоро откроются. Надо идти! Но страшно. Как же всё-таки хочется произвести приятное впечатление, запомниться! Он не может себе позволить провалить эту стажировку. И дело не только в матери, которая уже надорвалась на своих трёх работах, и не в многочисленных их долгах. Дело в том, что на эту работу Сашка бы пошёл, даже если бы был миллионером.

Набрав побольше воздуха в грудь, он толкнул дверь вперёд и тут же неловко ввалился в прохладу торгового зала, запнувшись одной ногой о другую. Но не успел он пролепетать и трёх слов, как его остановили:

– Молодой человек! Мы ещё закрыты. – Мужчина в безупречном костюме-тройке окинул Сашку оценивающим взглядом, – А, вы новенький. Вход для персонала с другой стороны здания. Прошу запомнить. Посетители не должны видеть курьеров, это дурно влияет на выручку. Дважды повторять не стану.

Сашка постарался скрыться с глаз как только мог быстро, но вопрос всё же догнал его у самого порога:

– Как вас зовут, молодой человек?

– Александр Васильев, – обреченно ответил Сашка.

Ну вот его и запомнили. К сожалению, не так, как хотелось бы.

***

Конкурс на стажировку был просто огромным. Каждый видел в этой возможности что-то своё: кто-то – стабильный заработок, кто-то – удобный график, престижного работодателя. Но Сашка хотел сюда по другой причине.

Как только он научился читать, истории о магии и супергероях стали его самыми любимыми. Всеми правдами и неправдами он добывал редкие издания биографий богатырей, личные интервью Супермена, ранние дневники Бэтмена… Денег на это в их семье не было, особенно после того, как ушёл отец. Но что-то можно было взять в библиотеке, одолжить, выиграть, найти в интернете…

Сашка страшно жалел, что появился на свет в эпоху вырождения магии. Драконы и волшебники давным-давно вымерли, на русской земле уже сотни лет не рождались благословлённые природой. Разве что за океаном, в Америке, еще осталась магия. Да и то с натяжкой – Супермен все-таки был инопланетянином, добрая часть героев – мутантами, а Бэтмен так и вообще обычным человеком, просто богатым и технически продвинутым. Скука.

Попасть за океан Сашка и не мечтал. На родине же только в одном месте уцелели крупицы магии – в сети «Бюро добрых дел». Жалкие крохи, буквально пыль, но она была. И ради того, чтобы прикоснуться к этому чуду, Сашка был готов работать всю жизнь и забесплатно. Но, на его счастье, за эту работу платили – если не завалишь стажировку и попадёшь в штат, конечно.

Полдела уже было сделано. Едва Сашке исполнилось семнадцать, он тут же подал заявку, и стал самым молодым кандидатом в курьеры из всех прошедших конкурс в этом году. И за своё место он готов был бороться.

Даже если надо было бороться с собой.

Проглотив горечь обиды и разочарования, Сашка направился к задней двери, изо всех сил делая вид, что такая неудачная встреча с управляющим его не расстроила. У Казимира Михайловича была репутация человека сурового и резкого, любезного к клиентам, но не к работникам. Так что надо будет здорово постараться, чтобы Сашкина оплошность не сыграла против него через полгода, в день принятия решения.

И как он только мог упустить такую важную деталь, как отдельный вход для персонала?

– Добро пожаловать в «Бюро добрых дел»! – сухо проговорила женщина в форменном костюме. – Для начала хочу напомнить, что из всех вас, – она окинула взглядом несколько десятков собравшихся, – в штат попадёт не больше пяти человек. Все наши сотрудники очень ценят свои места, и вакансий у нас появляется мало. При принятии решения будет учитываться всё. И начнём мы с пунктуальности. Вы, вы и вы, – аккуратный наманикюренный пальчик выцепил троих из толпы. – Вы вошли в зал уже после начала рабочего дня.

– Но я же ничего не пропустил! Я слышал каждое ваше слово! – попробовал было возмутиться один из несчастных.

– Инструктаж я начала в девять ноль две. Вы вошли в девять ноль одну. Добрые дела не могут ждать. Прошу на выход.

Бейджи незадачливых стажеров загорелись красным, не давая им ни шанса затеряться и остаться в здании.

– Это правило касается не только опозданий на работу. У вас будут заказы, которые нужно выполнить к определённому часу, срочные доставки… Скорость – одно из важнейших достоинств курьера добрых дел. Ни пробки, ни погодные условия не станут вашим оправданием. Мы ценим железную дисциплину и безупречную исполнительность.

Суровый взгляд добрался до каждого, усиливая эффект слов. Сашке захотелось втянуть голову в плечи. Может и хорошо, что он попался управляющему. Кажется, эта дама просто отправила бы его прочь безо всяких разговоров.

– Меня зовут Алевтина Игоревна. Я ваш наставник, и буду делать из вас настоящих курьеров добрых дел – из тех, из кого вообще возможно сделать хоть что-то путное. Прошу за мной.

К концу двухчасового инструктажа голова у Сашки кружилась. Он и представить себе не мог, что между ним и волшебством будет столько… бюрократии.

– И напоследок. Помните, что те поступки, которые вы будете совершать – это не ваши добрые дела. Это – дела наших клиентов. Вы просто те, кто доставляет поступок от заказчика к получателю. Точка. Вы не герои, ваше время и действия оплачены другими людьми, поэтому не стоит заблуждаться и приписывать себе чужие заслуги. На сегодня у меня всё. Вопросы?

Вопрос у Сашки был только один: когда он сможет увидеть или поработать с волшебной пылью. Но задавать его было страшно. Пока он собирался с духом, рыжий парень рядом с ним поднял руку.

– А нам выдадут униформу?

Алевтина Игоревна смерила его долгим взглядом и ответила лаконично:

– Нет. Ещё вопросы?

Через несколько минут Сашка решился. Алевтина Игоревна усмехнулась.

– Обычно стажёры не работают с волшебной пылью, разве что в виде исключения. Могу сказать, что и в дальнейшем вы будете сталкиваться с ней крайне редко. Как правило, добрые дела обходятся безо всякого волшебства… но вы это скоро поймёте. Если вам удастся остаться с нами к этому времени. В отличие, например, он вашего соседа. Да-да, вы.

Рыжий парень покрылся пунцовыми пятнами.

– В своих сотрудниках мы ценим сообразительность. Как я уже говорила, курьер – просто посредник между клиентом и получателем. Он не должен оттягивать на себя славу клиентов, а следовательно – быть заметным. И естественно, курьеры не носят униформу, которая бы выделила их из толпы. Ваш вопрос был самым глупым из всех, которые я услышала сегодня. Всего доброго.

– Н-но… я имел в виду, а как же клиенты поймут, кто мы? Впустят нас в дом, например? – пролепетал рыжий.

– Для этого у вас будут удостоверения. Точнее, – наставница обвела рукой присутствующих, – у них будут. У вас – уже нет. Прошу на выход.

Не обращая больше внимания на изгнанного, она продолжила:

– Пора приступать к работе, мы и так потеряли непозволительно много времени. Вы впятером сегодня стажируетесь в отделе технической поддержки. Вы, вы и вы – будете помогать обрабатывать онлайн заказы….

Когда очередь дошла до Сашки, Алевтина Игоревна снова едва заметно усмехнулась.

– Мечтатель пойдёт стажироваться в торговый зал. Пойдёте один, посетителям незачем смотреть на толпу стажеров. И вам крупно повезло: сегодня на кассе сам управляющий. Любит он у нас быть ближе к клиентам. Говорит, что это помогает вести дела.

***

– Здесь, должно быть, какая-то ошибка! – толстоватый мужчина явно нервничал и потел несмотря на то, что в зале было ощутимо прохладно.

– Петр Алексеевич, никакой ошибки нет. В прошлом месяце у вас заказов меньше чем на десять тысяч, равно как и в двух предыдущих. Количество дел также не дотягивает до порогового значения. На основании квартальных данных по двум основным показателям ваш рейтинг пересмотрен.

Пётр Алексеевич вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Это просто возмутительно! Я ваш клиент уже столько лет! Неужели нельзя было сделать исключение?

Казимир Михайлович беззвучно вздохнул. Две трети жителей города были их клиентами, а почти вся остальная треть – получателями услуг. Если всем делать исключения, то что станет с системой?

– Вы же знаете – правила есть правила. Но есть довольно простое решение: увеличить объемы добрых дел, и статус «уважаемый гражданин» будет снова ваш.

Пётр Алексеевич покраснел.

– Дорого, знаете ли, обходятся ваши добрые дела. А у меня и своих забот хватает. Дети, ипотека, собака вот заболела…

– В таком случае могу предложить вам изменить форму участия с «благодетель» на «получатель», – немного ехидно предложил управляющий.

– Что я вам, нищий? – взорвался клиент, – Рыбкины не принимают подачек! Мой отец, мой дед были уважаемыми гражданами! Не «рядовыми гражданами». «Уважаемыми»! Вы понимаете, что это значит?

– Наверное то, что мне следует показать вам каталог наших обновлений? – вкрадчиво предложил Казимир Михайлович. Пётр Алексеевич сник.

– Показывайте.

– В прошлом месяце в городе запустили две новые дороги, и, следовательно, добавились новые точки услуги «Перевести бабушку». Кстати, о бабушках – увеличилось число одиноких пенсионеров, нуждающихся в помощи. Мы сделали скидку на услугу «проводить до поликлиники» и объединили в выгодный пакет «привезти лекарств» и «сходить в магазин за продуктами». Также появились новые предложения по уходу за бездомными животными…

– Нет, – поморщился Пётр Алексеевич, – возни с животными мне и дома хватит. Давайте бабушку. Сколько раз надо к ней сходить, чтобы статус вернулся?..

С сожалением протянув карточку для оплаты, клиент, ворча, ушёл.

– Видишь ли, какая штука, – вполголоса сказал Казимир Михайлович, не глядя на Сашку, – все хотят быть добрыми, щедрыми, благородными, уважаемыми. Но никто не хочет для этого реально что-то делать. И вот казалось бы: появились мы. Больше не нужно стараться самому. Хочешь прослыть спасителем животных, но боишься подхватить лишай? Наши курьеры сделают всё за тебя, а мы позаботимся, чтобы весь город знал, что Вася Пупкин или, вот, скажем, Петя Рыбкин – благодетель всех брошенных собак в округе. Но хорошая репутация стоит дорого. Хочешь выделиться, быть не как все – плати больше остальных. Так нет же, не хотят… И вот здесь наступает время для искусства. Знаешь, в чем состоит задача человека за этой стойкой?

Управляющий вдруг повернулся и посмотрел прямо на Сашку. Пока Сашка думал, как правильно ответить на вопрос, Казимир Михайлович продолжил сам, назидательно подняв вверх указательный палец:

– Задача состоит в том, чтобы клиент заплатил. Потратил больше, чем собирался, и продолжал платить дальше. И вёл себя так, чтобы платили и остальные. Никто же не хочет быть неудачником, нуждающимся в чужой помощи, а? Или иметь репутацию бессердечного человека, которого не печалят горести ближнего. Потребность в благородстве – хитрая вещь. И нужно уметь на ней зарабатывать… Учись, мальчик, учись делать деньги на добрых делах…

Сашка энергично кивал. Хотя в глубине души и не понимал, зачем всё так усложнять. Хочешь сделать доброе дело – сделай. Зачем все эти рейтинги и пляска вокруг таких простых, обыденных вещей вроде переведения бабушки через дорогу? Вот то ли дело – настоящее волшебство. Но за весь день никто ни разу не заказал ничего магического.

Казимир Михайлович глянул на часы. До закрытия оставалось десять минут.

– Думаю, сегодня ты уже ничего полезного здесь не увидишь. Но если хочешь, могу дать тебе первый заказ. Давай немного поддержим нашего Петра Алексеевича. Вот путевой лист, нужно будет сходить в магазин и аптеку для почтенной дамы. Если денег она не даст, то покупка пойдёт в счет клиента, лимиты расходов указаны на обороте. И пусть получательница напишет письмо своему благодетелю – клиенты это любят. Только проверь, какой у нее почерк, если некрасивый – пусть постарается, переписывает, пока не получится поприличнее. На всякий случай дам несколько бланков. Завтра поместим в рамку и отправим Рыбкину, пусть повесит на стенку и радуется. Вопросы?

Сашка мотнул головой. У него не было вопросов, ему не терпелось как можно быстрее выполнить задание и сгладить утренний конфуз.

Глядя ему вслед, Казимир Михайлович так же негромко, обращаясь к неведомому собеседнику сказал:

– Пётр Алексеевич хочет казаться добряком и готов отдавать чуть ли не последнее. Мальчишка хочет произвести хорошее впечатление, и готов без вопросов стараться бесплатно, после окончания рабочего дня, у чёрта на рогах. Государство сокращает социальных работников и приюты, и даёт нам налоговые льготы. Воистину, разбираясь в людях, никогда не останешься без прибыли…

***

Адресатом услуги оказалась такая древняя бабуля, что Сашка и не взялся бы определить её возраст. Сощурясь подслеповатыми глазами на его удостоверение, она спешно открыла дверь.

– Ой, а я и не думала, что кто-то так быстро придёт… Спасибо тебе, от всей души спасибо! У меня же всё записано – и что в аптеке взять, и в магазине… Мне-то не дойти уже, совсем негодная стала…

Когда Сашка вернулся с продуктами и лекарствами, бабуля попросила его донести пакет до кухни, где на столе исходил паром горячий чайничек, а в щербатой вазочке был налит до краёв душистый мёд.

Сашка вдруг вспомнил, что не ел сегодня целый день. Стажёров не кормили бесплатно, а на столовую денег у него не было.

– Уважь бабушку, посиди со мной. Внучек мой всегда любил горбушку с мёдом…

Торопиться, в общем-то, было уже некуда. В булочной Сашка постарался выбрать самый свежий хлеб, и при мыслях о хрустящей горбушке со сладким чаем желудок громко заурчал.

Стараясь не накинуться на угощение как голодный бродяга, Сашка слушал рассказы бабушки о её прошлом. Несмотря на возраст, ум у неё был всё еще ясный, рассказывала она хорошо, и постепенно каждая фотография на стене обретала смысл и свою историю.

– А потом как-то так получилось… Сынок мой от инсульта вперёд меня прибрался, внук на машине разбился… Невестка к сестре жить уехала. Хорошая она, но до неё теперь километров больше тыщи… А тут ноги совсем отказывать начали. Вышла на той неделе за хлебом и крупой, а голова кружится, коленки подкашиваются… Думаю – хорошо, если сразу помереть, а если упаду и поломаюсь? Благо вот мир не без добрых людей. А ты ко мне теперь всегда приходить станешь?

Разомлевший от чая и беседы Сашка вдруг встрепенулся:

– Наталья Ивановна, тут же какое дело! Не меня вам благодарить надо! Я же просто курьер! Меняк вам Пётр Алексеевич Рыбкин направил, и на лекарства денег тоже он добавил! А давайте ему письмо напишем, а? Ему приятно будет!

Наталья Ивановна вдруг усмехнулась, показавшись лет на тридцать моложе. Даже старушечий выговор почти пропал.

– Да знаю, знаю я. Чай не вчера родилась, а конторе вашей-то уже не один десяток. Я и сама когда-то благодетельницей была. Да вот только пустое это всё. Не Пётр Алексеевич ко мне пришёл, сумки таскал, разговоры разговаривал, а ты. Но порядок есть порядок. Тебе же, наверное, и бумажку красивую дали? Чтоб потом в рамку вставлять…

Вместо того чтобы обрадоваться тому, что всё так легко уладилось, Сашка, протягивая заготовленный бланк, отчего-то мучительно покраснел.

***

Прошло уже три месяца, а Сашка так и не увидел ни волшебной пыли, ни магических предметов. Как и обещала наставница, добрые дела в большинстве своём оказались вполне обыденными. За столько времени ни один клиент бюро в Сашкину смену не захотел сделать для кого-то настоящее чудо.

Чудеса стоили дорого. Очень дорого. И, как объяснили стажерам, были не очень-то выгодным делом для клиентов: рейтинг можно заработать подвигами попроще и подешевле.

До стажировки Сашка и подумать не мог, что рейтинг так сильно влияет на всё. Нет, он, конечно, знал, что за дела дают баллы, и что у каждого участника есть возможность видеть свой прогресс, сравнивать себя с остальными, что есть какие-то звания… Но это казалось побочным прикольным эффектом, игрой, развлечением.

На деле же оказалось, что без этого «развлечения» львиная доля клиентов вообще бы не вкладывалась ни в какие добрые дела.

«Вы не понимаете! – трагично заламывала руки нервная женщина лет сорока с хвостиком, – За Кариночкой ухаживает такой положительный мужчина! Порядочный, обеспеченный. С безупречным статусом! Он же помешан на благотворительности, и не свяжет себя с девушкой с низким рейтингом! А у нас сейчас столько расходов! Неужели мы не можем получить какую-нибудь скидку?»

«Тут… это, – скрёб щетину мужчина, будто вышедший из фильма про бандитов из девяностых, – клиент не хочет со мной работать, потому что меня нет в программе вашей. Говорит, плохо, что обо мне данных нет, сомневается в моей порядочности. Кому здесь заплатить надо, чтобы статус сразу хороший был?».

Родители школьников приходили обеспечить своим чадам положительную характеристику для поступления в ВУЗ. Сами студенты тратили в Бюро стипендию в надежде впечатлить предмет воздыхания своим великодушием. А для кого-то статус в программе был сродни индульгенции – неважно, что ты развалила семью сына, неважно, что от тебя шарахается собственная собака. Зато восемьдесят процентов жителей города могут увидеть, что Мария Ивановна – почётная гражданка, сделавшая так много хорошего!

Две недели Сашка провёл в отделе по работе с жалобами и претензиями, и ещё две – в отделе контроля качества. В контроле качества было скучно. Клиенты не интересовались исполненными заказами, им было всё равно, что сталось с получателями, если заявка закрывалась в срок. Заявления от получателей же рассматривались только письменные, и с одной точки зрения: не пострадают ли от этого продажи?

А вот от жалоб телефоны разрывались: почему я оплатил заказ вчера, а рейтинг не обновился? Почему некорректно отобразился список дел за прошлый месяц? Почему так сильно подорожала услуга «покормить бездомное животное? В смысле – они не хотят столько есть, слишком много желающих?? Выдавайте порции поменьше!»…

Сашка и раньше осознавал, что волшебства в его работе будет не очень много. Но почему-то считал, что хотя бы делать что-то хорошее для других будет приятно. И быть окруженным людьми, которые заботятся о других – тоже.

Реальность оказалась иной. Несколько курьеров вылетели со стажировки за то, что получатели доброго дела начинали горячо благодарить их прилюдно, и это дошло до руководства.Наученный таким опытом, Сашка теперь старался для заказов, которые надо было выполнить на улице, находить самые безлюдные места. Пару раз он этим даже пугал адресатов.

Но до счастья адресатов редко кому было дело, пока не выходило каких-то публичных конфузов или скандалов.

– Саша! Саша, вот здорово, что я тебя встретила!

Знакомый голос выдернул Сашку из тягостных раздумий. Он с удивлением увидел Наталью Ивановну, к которой последнее время частенько захаживал.

– Соблазнилась я хорошей погодой, вышла на лавочке посидеть, а подняться обратно не могу! И все мимо бегут, всем некогда! Не поможешь по лестнице взобраться?

Сашка автоматически глянул на часы, тут же ощутив укол совести. Но быстро оправдал себя: ему нельзя опаздывать с заказами! Но сейчас время у него ещё было, и он ответил:

– Конечно помогу. Я вас понимаю, я бы и сам в такую погоду дома не захотел сидеть… А лестница-то у вас и правда высокая у подъезда, редко где такие увидишь.

Едва они начали подъём, мимо промчался один из курьеров.

– А ты чего тут возишься? У нас же нет такой услуги?.. Видел сообщение? все заказы приостановили на сегодня, какое-то срочное совещание!

Сашка схватился за телефон. И правда, заболтавшись с Натальей Ивановной, он пропустил входящее. Увидев время сбора и прикинув в уме маршрут, Сашка с тоской глянул на оставшиеся ступеньки. Нет, опоздать никак нельзя!

Будто почувствовав его смятение, Наталья Ивановна вдруг перестала опираться на его руку.

– Саша, ты иди. Я же все понимаю. Торопишься ты, да и не заплатят тебе за это… Не обращай на меня внимания, я старая уже, забываюсь иногда. В моей молодости добро было принято делать даром и тихо… Сейчас по-другому. Ты беги, а то опоздаешь и совсем ко мне потом не придёшь – выгонят.

Сашке вдруг дико захотелось задержаться и помочь одолеть проклятые ступеньки. Но их оставалось еще много, поднималась старушка еле-еле, а времени не было совсем.

«Ты все сделал правильно» – сказал внутренний голос. Но – как-то неубедительно.

***

Зал гудел и вибрировал. Сашка впервые видел всех сотрудников сразу, от курьеров до заместителя управляющего. Как удалось уловить из обрывков разговоров, такие собрания не были обычным делом, значит, произошло что-то неординарное. Обеспокоена была даже невозмутимая Алевтина Прошу-на-выход, которую вне инструктажей все стажёры обходили по кривой дуге – на всякий случай.

Казимир Михайлович вошёл в зал последним, и сразу встал за трибуну. Он начал говорить, не дожидаясь тишины, в своей обыкновенной манере – вполголоса, ни на кого не глядя. Присутствующие тут же смолкли в попытках расслышать речь начальника.

– Вы все знаете, что я не люблю такие собрания, и считаю их тратой времени. У каждого присутствующего есть своё место, и информация, которой он должен обладать. Всё остальное – пустое просиживание штанов, потеря эффективности и прибыли. Но сегодня – особый случай. То, о чём я скажу, относится ко всем присутствующим, и более того – ставит под угрозу наше существование в принципе. Один из горожан начал делать добрые дела бесплатно.

По залу прокатился удивлённо-возмущенный вздох. Сашка недоуменно оглянулся. И эта новость стоила целого собрания?? Лучше бы он с Натальей Ивановной остался…

– Кому-то из вас это может показаться незначительным. Ну делает и делает, подумаешь. В конце концов, всплески альтруизма бывают почти у каждого. Но здесь другой случай. Это не эпизодическая доброта, тот человек делает много, часто и целенаправленно. И – о нём уже начали говорить. То есть, он приобрёл репутацию бесплатно. Вне системы! И оттого она ещё ценнее. Его пример стал заразителен. Замеры альтруизма в том районе впервые за десятки лет приблизились к пороговым значениям. Вы же понимаете, что это означает для нас?

Сашка завертел головой в поисках других стажеров, приглядываясь к выражению их лиц. Он один не понимает, что происходит, или всё-таки нет? На счастье, вопрос оказался риторическим.

– Если люди начнут делать добро сами, и сами формировать мнение о репутации друг друга, спрос на наши услуги упадёт. Мы потеряем свою идентичность и уникальность, обесценимся. И мы не можем этого допустить.

«Но разве ваша уникальность не в умении творить волшебство?» – крутилось на языке, но Сашка молчал. Он прекрасно помнил, что бывает с людьми, задающими неправильные вопросы.

На проекторе появилась фотография молодого мужчины. Сашка узнал его – это был один из их клиентов. Точнее, один из адресатов услуг. После тяжелой аварии он нуждался в помощи, а родных у него не было. Сашка заходил к нему всего однажды, в самом начале стажировки, но запомнил. Немудрено: врачи после аварии обещали, что пациент никогда не сможет нормально ходить, а мужчина уже тогда добился таких результатов, что все только руками разводили. Как говорится, если пациент хочет жить, медицина бессильна…

– Это – враг нашей организации. Злейший враг. Он был в нашей системе, пользовался добротой наших клиентов. А теперь причиняет нам вред. С ним пробовали разговаривать, но он отказывается понимать последствия своих действий.

С этого дня обязанность каждого присутствующего в зале – помешать. Но действовать надо тихо. Если мы начнём противиться в открытую, наша репутация пострадает, а его станут уважать ещё больше. Соблюдайте максимальную осторожность! Мешайте там, где можно помешать, дискредитируйте, распускайте слухи, умаляйте заслуги. Запомните, Иван Смолин – враг нашей системы, и долг каждого – испортить ему репутацию, и не допустить распространения его влияния. Вопросы?

***

Дождь был мелкий, но ужасно мерзкий. Да еще и шёл с самого утра.

Мокрый Сашка уныло брёл по городской окраине, завершив последнюю на сегодня доставку. До конца стажировки оставалось всего несколько дней, но радости он не испытывал.

Ему удалось избежать гнева Алевтины Игоревны и остаться в десятке финалистов. Мама была просто в восторге, и уже думала, на что потратит первую Сашкину зарплату. Маме помочь хотелось.

Но еще больше хотелось прекратить стажировку и уйти.

Сашка так и не смог определиться, что его злило больше всего: невозможность принять благодарность людей, которым он помогал, отсутствие волшебства, получатели, принимающие добрые дела с таким лицом, будто Сашка у них занял денег и не отдал, истеричные равнодушные клиенты, или крысиная возня из-за Смолина.

В отделе жалоб даже разработали специальный скрипт, как отвечать на такого рода претензии.

«Почему я должна платить вам каждый месяц, а какого-то выскочку пригласили на интервью на местный телеканал?»

«Почему мои соседи знаю о нём, а обо мне – нет?»

«Почему вы не можете сбавить цены на свои услуги, если есть люди, которые вообще помогают бесплатно?»

«Я готов сам делать добрые дела, а вам буду платить, только чтобы об этом узнавали другие. Сколько такое будет стоить?».

Несколько стажёров вылетели из-за того, чем грешил и сам Сашка – помощи вне путевого листа. Выгоняли их публично, и не Алевтина Игоревна, а сам управляющий.

«Что вы о себе возомнили? – непривычно громко вопил он, – Вы собираетесь работать в организации, которая зарабатывает на коммерческих добрых делах! Как мы будем платить сотрудникам зарплату, если вы будете вредить рынку? Что? Вас получатели попросили о дополнительной помощи? И что? Вас попросили, потому что вы неправильно себя вели! Настоящий курьер добрых дел обязан позиционировать себя правильно! Не вы герои-добряки, щедрые люди! А клиенты, заплатившие за этот заказ! Ваша задача – выполнить заявку и заработать репутацию для клиента! Для клиента, не для себя! А вы чем занимаетесь??»

Сашка думал, что идёт работать в одно из лучших мест в мире. А попал в какой-то цирк…

– Парень! Эй, парень, подойди сюда, пожалуйста!

Двое мужчин, грязных с головы до ног, стояли сзади ржавенькой «Волги».

– Машина застряла, а вдвоём не вытолкать, помоги!

Сашка замер на полпути. «Помощь на дорогах» была в каталоге услуг их сети. Он уже открыл рот, чтобы порекомендовать оформить заявку и пообещать, что курьер от кого-то из горожан будет здесь в самое ближайшее время… да так его и закрыл. Потому что одним из мужчин оказался Иван Смолин собственной персоной.

– О, а я тебя помню! – радостно улыбнулся «злейший враг организации», – ты курьер добрых дел. Ну, так и будешь стоять, или всё-таки поможешь? Или ты не при исполнении мимо человека в беде пройдешь, а?

Пристроившись в лужу за машиной, Сашка всё же украдкой оглянулся. Но улица была пуста – мерзкий дождь разогнал всех по домам.

Радостный водитель спасённого автомобиля весело бибикнул, прощаясь. А Иван протянул Сашке пачку сигарет.

– Не хочешь?... Да, я тоже не курю. Бросил. Но с собой ношу, на всякий случай, вдруг кого угостить надо. А я тебя правда помню. Ты приходил ко мне тогда, навестить.

– Зачем вы это всё делаете? – выпалил Сашка. Ему вдруг стало всё равно, что его могут заметить рядом с Иваном. А тот невесело улыбнулся, безуспешно пытаясь хоть немного стряхнуть с джинсов налипшую грязь.

– Знаешь, когда тебе в тридцать с небольшим говорят, что ты не сможешь ходить, это здорово заставляет задуматься. Да и времени в больничке на это предостаточно… Я же всю жизнь пахал как проклятый, всё хотел побыстрее денег заработать, на машину, квартиру, чтоб без ипотеки и кредитов. С друзьями встречаться некогда было, так и растерял всех. Даже девушку не заводил, всё думал: вот сейчас ещё немного, и сразу буду искать, чтоб жениться.

А потом всё. Секунда – и вся жизнь псу под хвост. Сбережения на лечение ушли, а меня даже проведать некому было. Вот только из вашей конторы и приходили иногда. А знаешь, как я тебя запомнил?

Сашка мотнул головой.

– Ты же один раз всего приходил. Но был единственным, кто со мной разговаривать начал. Нормально, а не только по делу. Поддержал. Не помню, о чём мы говорили даже, но помню, как мне легче стало. И я тогда понял, что не только в апельсинах принесённых дело, и не в том что мне размяться кто-то поможет. Отношение важно. Личное участие. Вот мы сейчас этому мужику помогли – лично, от души. А он нам спасибо сказал – тоже от души. А когда к тебе кто-то с пряниками приходит, потому что ему за это денег дали… А дающему тому и дела нет, жив я или помер давно – ну разве это правильно? Вот и загадал, что если восстановлюсь – обязательно людям помогать буду. Сам. А начальники твои мне теперь весь мозг вынесли. Говорят, что из-за меня количество добрых дел уменьшится. Только я вот с ними не согласен.

Сашка вдруг понял, что дождь кончился. Пожав протянутую руку, он побрел к остановке – нужно было сдать путевые листы и заполнить отчеты. Иначе у заказчиков не обновится вовремя рейтинг…

***

В курьерской было на редкость шумно. Один из стажёров взахлеб рассказывал о доставке скатерти-самобранки. Его с интересом слушали даже опытные сотрудники – такие заказы были в диковинку.

– А он мне такой: и что, ко мне теперь приходить никто не будет? А я ему – да вам и не надо! Вы у этой скатерти всё что угодно попросить можете – хоть еду, хоть лекарства! Её раз на двадцать должно хватить, а то и больше, если без изысков! И скатёрка сама у вас останется, даже когда волшебство закончится. На память.

– А он что?

– Да ну его, чудака старого! Сказал, что лучше б кто-то заглядывал к нему, а то помрёт – и не узнает никто. Блин, ему на старости лет такое счастье привалило, а он не оценил! Еле уговорил благодарственное написать…

Разговор прервала внезапно вошедшая Алевтина Игоревна. Беседа смолкла как по волшебству, все даже замерли.

– Васильев, прошу за мной.

Глядя на безупречно прямую спину, Сашка перебирал в уме все возможные свои косяки. Ну разве что кто-то всё-таки видел сегодня его с Иваном? Но тогда бы он уже наверняка услышал коронное «прошу на выход»…

«Да ну к черту! – вдруг зло подумалось ему, – выгонят, так выгонят. Жаль только мама расстроится…».

Вся бравада улетучилась, когда они остановились у кабинета управляющего. Алевтина открыла дверь, кивнула, но сама не пошла.

Казимир Михайлович отвлекся от монитора и посмотрел прямо на Сашку. И не отвёл, по обыкновению, взгляд, когда заговорил.

– Ну что, Васильев Александр, вот почти и кончилась твоя стажировка. Рад за тебя, что продолжил ты лучше, чем начал. Ни единого опоздания, жалобы, нарушения правил. Исполнительность, дисциплина, скромность, скорость. Алевтина Игоревна тобой очень довольна, да и я тоже. Мы долго думали, кому поручить это задание, и помним твой интерес к волшебству. Думаю, лучшего кандидата не найти.

Управляющий встал и подошёл к большой металлической двери. Приложил свою карточку, ввёл код, дал отсканировать сетчатку. Но даже после этого дверь открылась не сразу и как бы нехотя.

– Тебя, наверное, удивляет, почему наши клиенты заказывают так мало чудес, и почему волшебство такое дорогое?

Сашка вошёл вслед за Казимиром Михайловичем и огляделся по сторонам. Помещение было битком набито обычными с виду вещами, и только один предмет отличался и приковывал взгляд – что-то отдаленно похожее на аквариум, больше чем наполовину наполненный странным, чуть светящимся песком.

Неужели это…?

Перехватив Сашкин взгляд, управляющий кивнул.

– Да, ты всё правильно понял. Это – наше волшебное хранилище. Всё здесь заряжено магической пылью, а там – она сама. Как видишь, её немного. Крайне затратная в производстве штука, должен я сказать! И крайне неэффективная. Вот смотри, – управляющий двумя пальцами, брезгливо, поднял за голенища пару красивых сапог, – сапоги-скороходы. Стоят в десять раз дороже электросамоката, а прослужат в тысячу раз меньше. Ковры-самолёты, скатерти-самобранки – с современными изобретениями и сервисами – бесполезное барахло. Продавая такое, много не заработаешь.

– А как же настоящие чудеса?! – не выдержал Сашка.

– Настоящие? – усмехнулся управляющий, – а это какие? Лечебный эффект у пыли ненадежный, равно как и косметический. Медицина лучше справляется. А то срастишь ты себе открытый перелом таким порошком, а через месяц его действие кончится, а ткани-то и не регенерировали до конца… Или красавица опять старой и толстой просыпается поутру… Скандал!

– А почему тогда про ваше волшебство так много пишут?

– Маркетинг. Рейтинг, это, конечно, здорово, но недостаточно. Людям нравится быть причастными к чему-то особенному… А здесь любой имеет возможность побыть в некотором роде магом. Разве ты сам не за этим к нам пришёл?

Сашка кивнул, и спросил:

– Но неужели волшебная пыль совсем не может ничего особенного?

– Отчего же, – улыбнулся управляющий, – ещё как может. Помочь влюбить кого-то, что-то навсегда забыть, убедить в чем-то. На самом деле, на сознание она действует куда лучше, чем на предметы или органы. Вот только это всё незаконно. У Бюро, которые нарушают правило неприкосновенности разума, отнимают лицензии. Но – спасибо что спросил. Собственно, за этим мы с тобой сюда и пришли. Скажи, хочешь ли ты лично совершить настоящее чудо?

В горле застрял ком, но Сашка всё-таки нашёл в себе силы и кивнул. Казимир Михайлович аккуратно зачерпнул лопаткой волшебной пыли и спрятал её в маленьком мешочке, туго затянув завязки.

– Не хотелось бы поручать такое дело стажеру, но есть некоторые нюансы. Тот, на кого накладывается заклинание, должен быть расслаблен и доверять. Открытый разум очень важен! А в моем случае, боюсь, такого эффекта уже не добиться.

У Сашки во рту вдруг пересохло. Он, кажется, понял, о ком пойдёт речь.

– Мы звонили нашему «другу», под видом опроса по качеству сервиса. Просили назвать курьера, который ему больше всего понравился. Догадываешься, чью фамилию он назвал? Это будет твоим последним заданием. Справишься – завершишь стажировку досрочно. От себя лично обещаю, что в твои смены все заказы, связанные с волшебством, будут доставаться тебе. Но если провалишься, или, что хуже – попадешься, я буду все отрицать и скажу, что пыль ты украл. О краже заявлять не стану, пойдём на мировую, но работать ни в одном из Бюро добрых дел ты потом не сможешь, даже за границей.

Сашка, не мигая, смотрел на мешочек с волшебной пылью. Разве не за этим он сюда пришёл? Прикоснуться к настоящей магии. Вот она – только руку протяни. Да ещё и запретная.

– Пусть Иван передумает насчет бесплатных добрых дел. Захочет к нам курьером, переехать, уйти в монастырь, да хоть с моста спрыгнуть – неважно. Главное, чтобы больше не мешал нам работать.

Мешочек лёг в протянутую ладонь. Хоть волшебная пыль и была похожа на песок, но оказалась гораздо легче, почти невесомой. И светилась даже сквозь плотную ткань.

Дело оставалось за малым – пустить её в ход.

***

– Я так тобой горжусь! – сияющая мама подлила в тарелку борща. Жирного, наваристого. Такого пира Сашка не помнил уже давно. – Вот получишь первую зарплату, сразу расплатимся за коммуналку наконец. И соседу долг отдадим. И может даже тёте Тане. А со следующей – обувь зимнюю купим, и тебе и мне – ну сколько можно в латанном-перелатанном ходить, а? А там, глядишь, и ремонт сделаем… А может я даже с одной из работ уволиться смогу. Сашка, какой ты у меня молодец! Иногда так тяжело было, думала уж и не дотяну. Бывало, тебя уложу, поплачу, и в ночную иду… Как же быстро ты вырос! Настоящий мужчина!

В качестве дополнительной мотивации к мешочку с пылью Сашке выдали оффер. Пыль он спрятал в карман, а вот оффер – не догадался, так и пришёл домой, растерянно прижимая бумажку к груди.

Глядя на счастливую маму, он не смог сказать, что его приём на работу еще пока под вопросом. Молчал, когда она побежала к его крёстной – в очередной раз занять денег, смотрел, как хлопотала на облезлой кухоньке…

Сашка вдруг увидел их квартиру будто в первый раз. Продавленные диваны, стулья с настолько изношенными сиденьями, что они давным-давно перестали быть мягкими. Всё потрескавшееся, до безобразия старое.

Единственная статья расходов, по которой у них не было долгов – это ипотека, иначе б их давно выгнали из дома. На всё остальное время от времени приходилось занимать – на экстренную починку обуви и одежды, на лекарства, иногда даже на еду. Долги росли быстро, а отдавались очень медленно.

Сашка был единственным в классе, кто не мечтал стать выше. Потому что каждые несколько сантиметров роста означали, что ему нужны новые вещи, в то время как его мама будет в пятый раз носить в ремонт зимние сапоги. Каждая отметка на двери была прочно связана с острым стыдом, за то, что он снова вверг семью в траты. Странное дело – ведь мама никогда не попрекала его ничем. Даже когда он однажды порвал недавно купленные штаны, зацепившись за гвоздь на скамейке.

Но он и сам очень быстро понял, как ей тяжело, насколько они бедны, и как дорого он обходится.

Теперь можно было поставить точку в истории беспросветной нищеты. Бюро очень хорошо платило даже курьерам, а уж если получится подняться повыше…

Сашка долго не мог уснуть. Незаслуженный борщ давил на желудок, а в комнате вдруг оказалось нестерпимо жарко. Не выдержав, Сашка тихонько встал, оделся и вышел на улицу.

Адрес Ивана он помнил наизусть.

Волшебная пыль в кармане стала вдруг тяжелой. Сашка никак не мог перестать думать о словах управляющего. Неужели магия и правда стала настолько ненужной?

Вот проехала мимо машина – ковёр-самолет. Из кафе на улицу высыпалась смеющаяся компания. Радовались ли бы они больше, если бы вместо повара еду им сотворила скатерть-самобранка?

Волшебство стоит дорого. Магия не окупается…

– Молодой человек!

Сашка замер. Подошедший к нему полицейский козырнул, представился и спросил:

– А что это вы так поздно делаете на улице, а? И что у вас там, в кармане? Тааак… а документы на этот порошочек у вас есть? Пройдёмте-ка со мной…

Каждая трещинка в побелке на потолке была знакома Сашке наизусть. А вон то желтое пятно осталось с тех пор, как у тёти Кати прорвало трубу. Сон отпускал постепенно, но Сашка вдруг резко сел на кровати, стряхивая прилипшую простынь.

От осознания, что патрульный ему только приснился, накатило не облегчение, а разочарование. Кляня себя за трусость, Сашка схватил вещи и выскочил в коридор. Часы показывали четыре часа ночи, но это не остановило. В крайнем случае, он дождется утра во дворе у Ивана.

Когда он пешком добрался до нужного дома, начало светать. Солнце разгоняло сизые сумерки, согревало, наполняло решимостью. Её хватило, чтобы пройти мимо скамейки во дворе, войти в подъезд, постучать в дверь. Последняя отчаянная надежда что Иван не проснётся, не откроет, не сбылась. Немного помятый и удивлённый, он распахнул дверь пошире.

– Заходи. Ты чего так рано?

***

Сашка и не думал, что всё пройдет так быстро. Что выбор будет сделать так легко. С плеч будто гора свалилась, а голова немного гудела.

Невесомый мешочек лежал на ладони. Повозившись с завязками, Сашка вдруг засомневался на секунду – но может хотя бы…?

За окном квартиры на первом этаже включили телевизор. Волшебное зеркало в 4К.

Зажмурившись, Сашка вытряхнул пыль. Она долго не оседала, сверкая и переливаясь на утреннем солнце. Так долго, что он даже загадал желание, хоть и без особой надежды.

«Пусть мама меня простит и на расстраивается. Я обязательно помогу ей. Но… как-нибудь по-другому».

Не время

Оля провела по губам помадой, и плотно закрыла колпачок. Руки дрожали. Неудивительно: не каждый же день она готовится сообщить такие новости!

Отражением в зеркале она была почти довольна. Ну и в любом случае – это лучше, чем обычно. Интересно, заметит ли Витя, что она нарядилась после работы, специально для него?

Хлопнула входная дверь. Оля поморщилась: ну вот, пропустила писк домофона. Витя всегда набирал код, а не пользовался ключами, и короткий «треньк» оповещал о скором приходе мужа. Чем бы Оля не занималась в этот момент, она тут же бежала в прихожую. Приятно ведь, когда тебя встречают? А тут на тебе – опоздала.

Легкая шифоновая юбка взметнулась от торопливых шагов хозяйки, открыв больше ног, чем полагалось по замыслу создателя. Но Витя красоты не оценил, не улыбнулся при виде жены. От суровой складки на лбу супруга и Олино веселье испарилось без следа. Но о причинах дурного настроения мужа долго гадать не пришлось:

– У мамы инсульт.

В голове Оли разом возникло столько вопросов, что ни один из них не мог прорваться первым. Почему инсульт? Она же ещё молодая?.. И что будет дальше? А как она себя чувствует? В какой больнице? И – где-то на задворках сознания – а как ему теперь сказать…? Вслух получилось выдавить только одно:

– Как?

– А вот так, – недовольно скривился Витя, – говорил я ей: дался тебе этот огород! Я тебе десять мешков той картошки куплю, и долбаных огурцов – тоже! Вот зачем там уродоваться по жаре, а? Но нет же: ей виднее. И вот – пожалуйста! Спасибо хоть жива осталась… Завтра же закажу трактор, чтоб перекопали там всё к едрене фене. Хотя какой трактор… Кому теперь вообще эта дача нужна!

Оля благоразумно промолчала. Хотя справедливости ради и хотелось сказать, что ничего Серафима Павловна там не «уродовалась». Десять кустиков огурцов, десять – помидоров, грядка зелени, и ведро посаженной картошки. Кусты и немножко цветов. А чем еще развлекать себя на пенсии, если всю жизнь привыкла работать на износ? Не на фитнес же ходить, в самом деле… Свекровь сажала только то, что могла обработать сама, и Витю с Олей к полевым работам никогда не принуждала. Но Витя всё равно мамино увлечение не одобрял. А теперь и вовсе запретит, даже если Серафима Павловна поправится…

Оля встряхнула головой. Что значит «если»? Конечно поправится! Надо будет её навестить как только разрешат…

Витя помыл руки и направился на кухню. Глядя на несложный, но красиво сервированный ужин, он вдруг внимательно осмотрел Олю и спросил:

– А что, у нас сегодня какой-то праздник?

– Нет, просто захотелось, – ответила Оля и густо покраснела. Врать она не умела совершенно. Но и сказать правду не решилась: лучше как-нибудь потом. Видно же, что сейчас не время.

***

– Оля, пойми, сейчас совсем не время для такого! Мама парализованная, ипотека не выплачена, да и вообще…

Оля растерянно глядела перед собой, машинально прижав руку к животу. Что значит «не время»? а когда оно – время, если она уже…

– Как же ты недосмотрела-то? Взрослая ведь женщина, у вас же есть там всякие способы… Могла бы хоть моим мнением сначала поинтересоваться!

Оля было открыла рот, но поспешно его закрыла, не дав вырваться жалким оправданиям. И вдруг разозлилась. Почему она должна чувствовать себя виноватой, и объяснять взрослому мужчине, что женщины не беременеют сами по себе? И что ни одно средство не даёт стопроцентной защиты?

Но прежде чем выдать гневную отповедь, Оля снова передумала. Ни к чему скандал. Вите сейчас тяжело: он с трудом перенес известие, что его мама теперь инвалид. Сама-то она узнала о своей беременности до всех событий, и свыклась с ней. А как бы она отреагировала сейчас? Может, тоже бы не обрадовалась…

– Вить, – осторожно начала она, – я понимаю, что это неожиданно. Я и сама удивилась. Но… всё уже случилось, понимаешь? Не переживай, мы справимся. Мы же всегда справлялись. Вместе. И мама поправится. Надо ей сказать обязательно! Доктор же обещал, что есть шансы на восстановление. А уж ради будущих внуков разве она не постарается?

Витя посмотрел на неё как-то странно.

– Оля, а… срок же еще небольшой, да? Может, есть пока какие-то варианты? Давай сейчас решим проблемы, а потом уже вернемся к вопросу. Через годик. Лучше – через два… Завтра надо к маме съездить, можем сразу и тебя на консультацию свозить. Чтобы два раза не мотаться.

Олю замутило. «Это всё токсикоз, – сказала она себе, – это не от Витиных слов. Просто токсикоз». В конце концов, много ли она знает, как реагируют мужчины на такие новости? Обмороки счастья хороши для фильмов, а в реальности-то оно по-всякому бывает…

Она понимала, что был всё еще не лучший момент вываливать известие на мужа, но скрывать беременность стало тяжело. Утренняя тошнота, изменившиеся вкусовые предпочтения, отсутствие менструации… Лучше было сказать самой, чем он бы догадался и рассердился, что она его обманывает.

Оля глубоко вдохнула. Ну же, соберись! Все конфликты решаются только одним способом: словами через рот. И надо как-то подобрать эти самые слова…

***

Компромисс – основа счастливого брака.

На аборт Оля не записалась. Но и Серафиме Павловне они тоже ничего не рассказали. Хотя Оле хотелось до жути – глядя в растерянные, потухшие глаза свекрови, так и тянуло поделиться. Дать новую цель, зародить надежду. Свекровь очень хотела внуков. В общем-то и Оля против не была, только Витя всё откладывал. Ждал подходящего момента…

Оля подумала, что более подходящего и не найти. Её родители уже умерли, Витин отец тоже. Серафима Павловна – единственный шанс Олиного ребенка на любовь бабушки. Доктора в прогнозах были осторожны, но не категоричны. И разве маленькое чудо не помогло бы встать на ноги?

С Витей про беременность они больше не говорили. Он делал вид, что ничего не случилось, а она старалась не привлекать лишнего внимания к этому вопросу, чтобы больше не слышать пугающих намеков.

Оля помнила, как сама чувствовала себя после смерти родителей. Но они ушли быстро и не болели. Поэтому на Витю она не обижалась – ничего, он потом всё поймёт, осознает, и жизнь снова наладится. Пока же она справится сама.

Тем более забот у мужа прибавилось. Серафиму Павловну вот-вот должны были выписать. Врачи сделали свою работу, а долгий реабилитационный период – это уже проблема родственников. Очевидно, что свекровь теперь не может жить одна. А услуги сиделок оказались ох как недешевы…

После пары трудных разговоров с матерью, Витя убедил её продать дачу. Отдавать пришлось с большой скидкой: лето кончалось, а деньги нужны были срочно. Оля в это дело не лезла, только пыталась поддержать свекровь. Со стороны казалось, что после сделки та совсем упала духом.

Оля всё ждала, когда можно будет рассказать про ребенка, но Витя не разрешал.

Убираясь у Серафимы Павловны в квартире накануне выписки, Оля твёрдо решила: еще неделя, и она расскажет сама. В крайнем случае – по секрету. Отношения у них были вполне дружеские, так что Оля не боялась, что свекровь ее выдаст. А вот обрадуется точно.

***

«Господи, ну почему всё так невовремя…» – услышала Оля тоскливый голос через закрывающуюся дверь «скорой». Если бы не было так плохо, то, наверное, стало бы обидно. Но голова кружилась, низ живота тянуло.

«Давай, девочка, не отключайся» – этот голос был бодрее, и требовал внимания. А Олю знобило и хотелось спать…

***

Едва открыв дверь, Оля поморщилась, и тут же этого устыдилась. Но запах в квартире и правда стоял крайне неприятный, красноречиво говорящий, что в квартире есть лежачий больной.

«Нет, здесь всё равно что-то не так», – нахмурилась Оля.

Нанятая сиделка показалась на секунду, и тут же скрылась в недрах квартиры, не поздоровавшись.

«Ну, в конце концов ей же не за это деньги платят».

Оля немного помедлила перед входом в спальню свекрови. Не из-за запаха, нет. Просто она ни разу не навещала её после выписки. Правду Витя матери говорить не стал, «чтобы не расстраивать». Поэтому то, что Оля не приезжала три недели и после того, как её саму отпустили домой, могло показаться Серафиме Павловне странным и обидным.

Но Оля боялась, что не сможет сдержаться.

Придя в себя, она, казалось, сполна оплакала потерю. Но слезы всё не кончались. Стоило попасться на глаза хоть чему-то, отдаленно напоминающему о детях, глаза моментально становились мокрыми.

Витя поначалу старался ее утешать. Потом сердился. А позже просто стал делать вид, что ничего не замечает.

Хотя теперь Оля начинала понимать, почему.

От жизнерадостной цветущей женщины, какой Оля всегда помнила свою свекровь, ничего не осталось. Серая кожа вокруг тусклых глаз покрылась множеством новых морщин, а у рта залегли глубокие складки. Раньше у Серафимы Павловны было лицо человека, который много улыбается. Теперь же – застыла уродливая маска страдания.

Оле вдруг стало стыдно.

У неё, скорее всего, ещё будет ребенок. Может даже и не один. А каково мужу видеть мать такой? И понимать, что лучше не станет?

Увидев Олю, Серафима Павловна кривовато улыбнулась. Витя говорил, что она стесняется своей невнятной речи, и расстраивается, что спустя столько времени после выписки нет прогресса.

Ну что же. Значит, Оля будет говорить сама. Проглотив горький комок, Оля бодро сказала:

– Здравствуйте, Серафима Павловна! Как хорошо, что я вас дома застала …

Наградой ей стало удивление и небольшая усмешка. Ну что же – неплохое начало…

***

– И как только совести хватило, а? Неужели думала, что я ничего не замечу??

Витя рвал и метал. Оно и понятно – очередную сиделку пришлось увольнять. Она настолько плохо ухаживала за Серафимой Павловной, что у той появились пролежни.

Дело осложнялось тем, что свекровь никогда не жаловалась.

– Черт-те что! Одна ноет, что работа тяжелая и просит надбавку, хотя оказывается, что и половины не делает, из того, что должна, а вторая лежит и молчит. А я что, телепат? Откуда я могу знать, что за такую зарплату человек может ничего не делать? Да она же…

Витя вдруг остановился и посмотрел на Олю. И добавил уже тише:

– Она же как ты почти получает.

Почему-то Оля сразу поняла, куда он клонит. Признаться, она и сама уже давно обдумывала, как можно помочь свекрови. Невыносимо было видеть, как она тает на глазах, как угасает в духоте и смраде. Ведь не так уж и тяжело проветрить комнату, почитать вслух книгу, поговорить, в конце концов! Но было несколько «но», почему она не предложила до сих пор свою помощь.

– Вить, но её же и на ночь оставлять нельзя… Да и бюджет весь на тебя одного ляжет… а у нас ипотека…

– Ничего, потяну я ипотеку. Мы и так, считай, всю твою зарплату сиделкам отдаем. А так хотя бы не чужой человек с мамой будет. Тем более она тебя так любит… А с ночными дежурствами я придумаю что-нибудь.

***

Оля сдержала судорожный вздох, и потянулась за новым памперсом. Чистый, который Оля еще не успела толком застегнуть, свекровь описала.

Оля знала, что это не нарочно. Просто ниже пояса Серафима Павловна не чувствовала почти ничего, и контролировать себя не могла. Но всё равно было обидно: хрупкая на вид свекровь оказалась тяжеловата для Оли, и лишний раз приподнимать её не хотелось.

Поняв, что произошло, Серафима Павловна отвернулась, пряча слёзы. Оля выругалась про себя: обычно она что-то говорила при такой деликатной процедуре, старалась отвлечь. А тут вдруг пожалела себя…

– Ну, а что мы загрустили? Знаю, знаю, сиделка из меня так себе, но уж придётся вам потерпеть, пока я вожусь. Надо же мне на ком-то учиться?

– Тебе уже давно на детках своих учиться надо, – немного резко ответила свекровь, – а не на никчемной бабке.

Сердце пропустило удар. Оля сделала пару вдохов перед ответом. Ну не знала же мама мужа, что бьёт по больному…

– Вот как только на вас отрепетирую, так сразу и займусь. Я бы еще и пюрешкой детской вас с ложечки кормила, да вы отказываетесь… Спасибо, хоть книжки читать разрешаете. Но опять же: не сказки. И не стыдно вам так подрывать мою профподготовку?

С шутками-прибаутками Оля всё же закончила смену памперса. Быстро убедилась в отсутствии пролежней, расправила ночнушку и накрыла свекровь одеялом.

– Знаешь, что самое плохое в таком состоянии? – вдруг спросила Серафима Павловна, – нет, не то, что я лежу тут бревном. Даже не то, что под себя приходится ходить. Самое неприятное – что ты всё это видишь. И Витя.

– Ну вот, – притворно надулась Оля, – значит, я тут стараюсь, а вы опять готовы какой-то тётке довериться? Проходили уже…

Оле показалось, что если бы свекровь могла махнуть рукой, она бы так и сделала. И в целом её понимала: трудно сохранить чувство собственного достоинства, пока невестка выгребает из-под тебя отходы жизнедеятельности, благоухающие на всю комнату. Оля тряхнула головой.

– А я знаю, почему вы к чужим тёткам хотите: потому что они вас упражнения делать не заставляют. А я вот буду! Ну, и куда у нас эспандер подевался…?

***

Оля хлопнула дверцей шкафа громче, чем рассчитывала.

Когда она соглашалась уволиться и начать ухаживать за свекровью, она не учла один важный момент.

На работе Оля была женщиной. А теперь – сиделкой.

Тушь безнадежно засохла, у последней помады истёк срок годности, а любимые лёгкие юбки и платья уступили место поношенным треникам и застиранным футболкам.

Да ещё в последнее время Оле всё чаще приходилось ночевать у свекрови: Вите сложно было найти помощников за небольшую цену, а на нормальную ночую сиделку денег не осталось: лекарства дорожали, Оля теперь ничего не зарабатывала, выручка с продажи дачи стремительно таяла…

В таких условиях попросить денег на маникюр – беспросветная глупость. Вздохнув, Оля с трудом оторвала взгляд от седого волоска на голове.

Если по-честному, они появились у нее еще после смерти родителей, в двадцать пять. Только мелирование здорово спасало, а теперь волосы отросли, и расстраивали Олю.

Домофон тренькнул. Оля вдруг поняла, что ей совсем не хочется бежать навстречу мужу. Но сделала над собой усилие и вышла в прихожую: у всех бывают плохие дни. А традиция – она на то и традиция, чтобы соблюдать её всегда.

– Ты ни за что не поверишь, что случилось!

Таким счастливым Оля не видела Витю уже давно. Она поцеловала ставшую колючей за день щеку и спросила:

– Что?

– Мне предложили работу! С зарплатой почти вдвое выше, чем сейчас. И должность лучше, и проект интересный.

Оля улыбнулась. Вот зря она предавалась унынию. Забыла, какой молодец у неё муж. Всё у неё ещё будет! И маникюр, и легкие платья, и причёска.

– Есть, правда, один нюанс. Придётся переехать в Казахстан.

Олины глаза стали вдвое шире безо всякой косметики.

– Понимаешь, там очень не хватает специалистов моего профиля. Здесь же мне никто такую зарплату не предложит… Я ещё не дал ответ, сказал, что посоветуюсь с тобой. Но ты же меня поддержишь, правда? Тебе тогда вообще не обязательно будет работать.

– Но... как же мама? Ипотека?

– Ипотеку с таким окладом я закрою в два счета. Продашь квартиру, и переедете с мамой ко мне.

– То есть… я не сразу поеду? – нерешительно спросила Оля. Голова немного закружилась.

– Ну подумай сама: там в первое время у меня ничего не будет. Да и не оставим же мы маму без присмотра! Поеду один. А вы – уже на всё готовое.

Витя так сиял, что Оля не стала возражать. Тем более, что ей надо было подумать в тишине. План выглядел логичным, но что-то мешало порадоваться.

– Тебе, наверное, лучше будет к маме перебраться. Квартиру сдадим, так ипотека еще быстрее закроется. Боже, ну наконец-то какой-то просвет!

На глаза попалась сумка со спортивными штанами и футболками. Не успев сдержаться, Оля вздохнула.

***

– Оля, ну как ты не понимаешь, ещё не время!

А Оля и правда не понимала.

– Вить, я продала квартиру, отправила тебе деньги. Ну сколько ты будешь тянуть с покупкой жилья? Мама уже сама может сидеть. Еще немного, и всерьез начнем пробовать вставать. Мне бы очень пригодилась мужская помощь – это не массажи делать. А вдруг я её уроню?

– Оль, я там пашу как конь. С утра до ночи. Ты думаешь, у меня будет время на физкультуру?

– Она вообще-то твоя мать. Не моя.

– Надо же, как ты заговорила. Думаю, мама бы сильно обрадовалась такое услышать.

– Не передёргивай. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

В трубке раздался долгий, тяжелый вздох.

– Оль, ну потерпи немного. Я же здесь живу, не ты. И мне правда лучше видно, когда стоит покупать квартиру, и когда перевозить вас сюда. Просто доверься моему мнению.

«Будто кому-то есть хоть какое-то дело до моего».

Скомканно попрощавшись, Оля услышала оклик из комнаты свекрови:

– Оленька, ну как там? Как у Вити дела?

С трудом натянув дежурную улыбку, Оля пошла на зов.

– Всё нормально. Говорит, ждёт-не дождётся, когда снова нас сможет увидеть.

Серафима Павловна вдруг замолчала и смерила её долгим, задумчивым взглядом.

– Оленька, а знаешь что? Я передумала насчёт сказок. Почитаешь мне что-нибудь?

***

Оля стояла напротив холодильника с мясными продуктами и едва сдерживала слёзы.

Как она дошла до такой жизни? Как это допустила? Когда всё началось, с чего?

Впрочем, это было неважно. Бросив в корзину хлеб и макароны, Оля пошла на кассу. Кажется, дома еще оставались шпроты…

– Оленька, а курицу ты забыла купить?

Очередная шутка застряла у Оли в горле. Разрываясь между желанием выпалить правду и опасением расстроить свекровь, Оля ответила:

– Не забыла, просто курица кончилась. Разобрали, – зачем-то добавила она и покраснела. – А мне так шпрот захотелось. Всегда любила макароны со шпротами.

– Что-то Витя давно не звонил, – как бы невзначай заметила Серафима Павловна. Оля сжала зубы.

Да, не звонил. И не позвонит. И трубку не возьмет, потому что уже неделю не переводит обещанных денег. А те, что переводил несколько раз до этого – это гораздо меньше, чем нужно им со свекровью для жизни, даже для самой скромной.

Оля так и не поняла, что там у него случилось на новой работе. При этом Витя категорически не хотел «проедать» деньги с продажи их квартиры. Сказал, что как-нибудь справится.

Как справится Оля, его, по всей видимости, не очень-то волновало.

– Попроси его в следующий раз и со мной тоже поговорить. А то всё с тобой, и с тобой. Я уж и голос его забыла.

Оля криво улыбнулась:

– Конечно попрошу. Просто он там очень много работает. И квартиру, наверное, для нас всех ищет. Вот и некогда.

Оля любила Серафиму Павловну. Но иногда от её взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

***

В очередной раз посмотрев на бумажку, Оля убрала ее в карман. Ну почему она никак не может запомнить пин-код карточки свекрови? Четыре цифры, ничего же сложного!

«Что вы, Серафима Павловна, это только ваши деньги!» – говорила Оля в самом начале, когда свекровь предлагала ей свою пенсию перед походом в магазин.

«Серафима Павловна, деньги совсем кончаются…» – говорила она теперь.

Переводов от Вити они не видели уже несколько месяцев. Пенсии свекрови не хватало даже в режиме строжайшей экономии. По сути, её не хватало уже на коммуналку и лекарства, поэтому накопленные за год деньги разлетелись куда быстрее.

Оля всё чаще думала о том, что ей надо выходить на работу. К счастью, свекровь уже могла кое-как двигаться. Недостаточно, чтобы жить самой, но хватало, чтобы побыть одной несколько часов.

Вот только на старую работу Оля вернуться не могла. Её бы взяли, но офис находился рядом с проданной квартирой, и очень далеко от района, где она жила теперь. В идеале нужно было место совсем близко от дома, чтобы она могла быстро приехать, если свекрови понадобится помощь.

Таких вакансий не было.

Оля пересмотрела все предложения по своей специальности, даже с неадекватно низкой зарплатой, но, как назло, все они рассыпались по другому краю города. Точнее, это квартира свекрови находилась практически за городской чертой – чтобы удобно ездить на несуществующую уже дачу…

«Требуется кассир».

В хорошее время Оля и не обратила бы внимания на эту табличку, а над указанной зарплатой–посмеялась. Разве для такого она ночами корпела над конспектами, брала работу на дом, выходила в выходные без оплаты?

Но ни за опыт, ни за диплом денег никто не давал.

Оля тяжело вздохнула, и записала номер.

***

Монотонный писк пробиваемых продуктов гипнотизировал. Только чудом Оля до сих пор не попала на недостачу. Видимо, небеса решили хоть как-то компенсировать выпавшие на её долю тяготы, и посылали исключительно внимательных и порядочных покупателей. Но вечно это продолжаться не могло, и прекрасно это понимая, Оля из последних сил старалась концентрироваться на том, что делает.

Чтобы хоть как-то цепляться за реальность, она вглядывалась в лица покупателей и сопоставляла с содержимым их тележек.

Оля раньше и не задумывалась, как много можно сказать о человеке, видя его покупки.

Вот у этих молодых парней явно намечается вечеринка. Минимум еды, максимум алкоголя, и ящик минералки. В ответ на просьбу Оле гордо продемонстрировали паспорт, по которому имениннику только-только исполнилось восемнадцать.

Оля не удержалась и вздохнула, вспомнив, как сама отмечала этот праздник. Жизнь тогда казалась такой многообещающей! Дорого бы она отдала, чтобы вернуть то ощущение вседозволенности и бесконечности открытых ей дорог…

А вот у этой женщины взгляд ещё более замотанный, чем у Оли. В тележке, над горкой детских пюрешек и набором чрезвычайно практичных и исключительно-полезных продуктов гордо восседает карапуз. Ещё двое, постарше, буквально висят на матери, одновременно засыпая её вопросами и просьбами.

Но вдруг младший поворачивает голову и четко произносит: «Ма-ма». Женщина расплывается в улыбке. Её плечи расправляются, будто она только что отпила из источника вечной жизни. А Оля спешно отводит взгляд на надоевшую, бесконечною ленту с продуктами, и долго почти не поднимает глаз на покупателей.

Но очередной набор помогает отвлечься от нелёгких мыслей. Несколько пакетиков самого дорогого кошачьего корма, палка бюджетной колбасы, батон, и пара упаковок лапши быстрого приготовления.

«Да у вас кот питается лучше, чем вы».

– Ну что тут поделать… Просто он явно умнее меня, и что попало есть не станет.

Оля покраснела. Господи, она что, сказала вслух? Ох, как некультурно…

Но покупатель не обиделся. Из-под мохнатой шапки на Олю смотрела пара весёлых карих глаз. Оля пробормотала неловкие извинения, и мужчина улыбнулся ещё шире:

– Что вы, девушка, не стоит. На правду не обижаются. Но я передам коту, что его поведение возмутительно. Может, он тогда хоть мышь мне принесёт. Думаю, даже сырая и со шкуркой она будет полезнее этой колбасы.

– А вы знаете, у нас сейчас акция… примерно по той же цене можно взять получше, где меньше добавок, но больше мяса…

Олю всегда ругали за то, что она не рассказывает покупателям про акции. Но она никак не могла заставить себя как попугай предлагать людям то, что им, может быть, совсем не нужно. А тут вдруг рассказала обо всём, легко и с удовольствием. К её удивлению, мужчина и правда вернулся в торговый зал и заменил продукты. А когда Оля пробила покупки, он протянул ей только что оплаченную шоколадку.

– А это вам, за консультацию. Может, вы мне вечером ещё что-нибудь расскажете? Глядишь, и я научусь питаться не хуже кота.

Оля растерялась. За мужчиной собралась очередь, и все с интересом ждали её ответа.

Но что она могла сказать?

Правильнее всего было: «я замужем». Но почему-то слова застряли поперек горла, и вырвались совсем другие:

– Простите, но у меня совсем нет времени.

– Ничего, – улыбнулся мужчина, – я никуда не тороплюсь. Может, когда-нибудь в другой раз…

***

Оля долго стояла в прихожей, рассматривая себя в зеркале, и не веря, что она всё ещё способна кому-то понравиться.

Без маникюра, макияжа, с потухшими глазами.

Разве что худенькая. Но то была не юношеская стройность, а худоба человека, который тяжело трудится и мало ест.

Впрочем, пальма первенства по болезненной худобе в этой квартире принадлежала не ей.

Оля тихонько, почти на цыпочках подошла к комнате свекрови, пытаясь понять, спит она или только притворяется.

Серафима Павловна несколько раз разговаривала о чем-то с Витей, и после каждого разговора становилась всё смурнее. Не хотела общаться, не смотрела телевизор, не просила почитать. Оля пыталась что-то с этим сделать, но у нее и самой не осталось искры, которой можно было бы поделиться.

Витя по-прежнему не присылал им денег, не звал к себе. Звонил всё реже, а сами звонки становились короче и однообразнее.

Иногда Оля как будто со стороны смотрела на свою жизнь и удивлялась. Что происходит, почему? И как быть дальше? Но потом круговорот работа-дом убаюкивал, затирал тревожные мысли.

Не время. Просто ещё не время. Ещё немного – и всё изменится. Нужно только подождать…

***

– Оленька, прости…

Оля сжимала хрупкую ладонь свекрови и молилась, чтобы «Скорая» приехала вовремя.

– Серафима Павловна, ну что вы придумали, а? Вот стоит на работу отлучиться, а вы уже проказничаете. В угол б вас поставить, так не простоите же долго… Если только мне рядом быть, вас держать, но это что же тогда получается – я сама себя накажу?

Свекровь не обращала внимания на Олины слова, то проваливаясь в забытьё, то из последних сил пытаясь открыть глаза и за что-то извиняясь.

Скорая приехала быстро, но всё же – недостаточно. Оля растерянно смотрела на врачей.

– Кем вы приходитесь?.. – спросил один из них, деликатно опустив слово «усопшей».

– Дочкой… – почему-то ответила Оля и горько заплакала.

***

Она видела его как будто в первый раз.

Хотя по сути, так оно и было.

В постаревшей лет на десять Оле не было ничего от неё прежней. А в моложавом импозантном мужчине не было ничего от прежнего Вити.

У него даже осанка изменилась. Движения стали плавными и размеренными, а взгляд – чужим и холодным.

– Хорошо выглядишь, – зачем-то сказала Оля. Он ничего не ответил и немного закатил глаза. Ну да, наверное, не самую подходящую фразу для похорон она выбрала.

– После… нам надо будет поговорить.

Оля кивнула. Да, ей тоже хотелось поговорить. Например о том, почему он не навещал их, почему так редко звонил. Куда делись деньги от проданной квартиры, почему их с Серафимой Павловной так и не позвали в Казахстан «на всё готовое».

Поминки были скромными. После смерти мужа Серафима Павловна значительно сократила круг общения, и Оля не стала приглашать тех, с кем свекровь ни разу не виделась за последние три года.

Кроме Вити.

Все подходили к нему, выражали соболезнования. Он печально кивал и вздыхал, а Оля почему-то никак не могла его пожалеть.

После того, как все разошлись, в квартире повисла звенящая тишина. Оле вдруг расхотелось задавать все эти неприятные вопросы, и она просто сказала:

– И что дальше?

Витя немного поморщился.

– Оль… мы виноваты друг перед другом. Я предлагаю всё спокойно обсудить. Я не буду упрекать тебя за то, что ты недосмотрела за мамой, но и ты меня не суди строго.

Олю будто накрыло ватной пеленой. Всё, что говорил Витя, стало вязким, застревало, не хотело доходить до сознания. Как – недосмотрела? И чем же она виновата?..

– Мне было тяжело, очень. Новое место, люди… Ни от кого нет помощи, ни дома, ни на работе. Приняли меня не сразу. И ты ещё давила, хотя я говорил, что не время… В общем, я не буду ходить вокруг да около.

Витя достал из кармана телефон, немного покопался в нем и показал Оле. С экрана на неё смотрела улыбающаяся девушка с задорным взглядом и жгуче-черными волосами.

– Это – Азиза.

– Твоя любовница? – хрипло спросила Оля. Витя поморщился.

– Нет. У нас с ней ещё ничего не было… в этом смысле. Она из приличной семьи. Но я хочу на ней жениться.

Оля бы засмеялась, если бы могла. Вот значит, как? А она, Оля, из какой семьи?

– Ты можешь пока пожить в маминой квартире. А через полгода, когда я вступлю в наследство, мы что-нибудь решим.

– Витя, а где деньги от нашей квартиры?

– Ты имеешь в виду от квартиры, за которую я один выплатил почти всю ипотеку? – вызывающе вздернул голову Витя, – я вложил их. Неудачно. Но я не хочу это обсуждать. Да, я потратил их неразумно. Но и заработал – тоже я. И тебе не кажется, что сейчас не лучшее время обвинять меня за это?

Оля посмотрела ему в глаза, и он не выдержал взгляд. Хотелось смеяться и плакать. Напомнить, как он просил уволиться с работы. Напомнить, как она ухаживала за его матерью, пока он сватался к красавице из приличной семьи… Но что толку? Кажется, Витя всерьез убежден, что это именно она, Оля, виновата в том, что Серафима Павловна не дожила до второй свадьбы сына.

Молнией вспыхнула мысль: а свекровь-то, кажется, всё знала… Вот за что она просила прощения! Но почему не сказала? Боялась, что Оля её бросит?

Оля вздохнула. Хотелось верить, что не бросила бы.

***

Утро началось с грандиозного скандала. Оля несколько раз отстраняла раскалившуюся от криков трубку и задумчиво смотрела на неё: а может, не стоит всё это выслушивать? Но почему-то так и не нажала «отбой».

Как оказалось, интуиция не подвела – концовка разговора стоила того, чтобы её дождаться:

– Я не знаю, как именно ты смогла её убедить, – устало сказал Витя, –пусть это останется на твоей совести, тебе с этим жить. И тебе очень повезло, что я порядочный. Я не стану с тобой судиться, хотя мог бы.

«Не мог, – подумала Оля, – у тебя билет на завтра и свадьба через месяц».

Но вслух она просто попрощалась. Максимально вежливым тоном, каким обычно разговаривала с самыми истеричными клиентами.

Пора на работу.

Сегодня бесконечная череда продуктов не утомляла. Возможно, помогал свежий маникюр на ногтях.

Как же давно она его не делала!

Но это не пустые траты, не каприз. Не могла же она прийти на собеседование неопрятной. Поэтому за стрижку и уход за руками она отдала почти половину зарплаты. Ну и пусть. Обещанный ей оклад должен был окупить все расходы с лихвой.

Олю ждали на новой работе хоть завтра. На этой – готовы были отпустить без долгой отработки. Но Оля медлила. Всматривалась в тележки покупателей, но не находила того, что искала.

Знакомая многодетная мамочка заметно посвежела. Её младший карапуз подрос и уже не сидел в тележке, а держался за руку старшего брата. Впрочем, с таким же важным видом.

Отмечавший зимой день рождения парень выложил на ленту упаковку дешевых сосисок и три пачки макарон. Оля улыбнулась и едва не поздравила его с новосельем.

Обыкновенно вредная и медлительная бабуля шустро метала из тележки непривычно много всего. Не иначе, ждёт гостей…

Олю охватил «синдром выпускника». Работа кассира ей не очень подходила, но по историям из мозаики продуктов, она, пожалуй, будет скучать.

До закрытия оставалось всего десять минут, как вдруг на ленте появился знакомый набор: самый дорогой кошачий корм, лапша и колбаса.

Оля пробила товары, и поставила к ним контейнер с домашней едой из-под прилавка.

– Подарок, за шоколадку и настроение. А хотите, я расскажу вам, как нормально питаться по цене этой колбасы? Так, что ваш кот обзавидуется?

Мужчина улыбнулся.

– Когда?

Оля посмотрела ему прямо в глаза.

– А знаете… сейчас – самое время.

Возврат

По улице уверенной походкой шёл мужчина. Он изредка бросал взгляд на дорогие наручные часы, после чего хмурился и ускорял и без того быстрый шаг. Почти запыхавшись, он всё же вовремя достиг своей цели.

Большое старинное здание вполне подходило для того, чтобы стать музеем. На крайний случай – библиотекой, или сдавать залы под театральный кружок и танцевальную студию. Но металлические буквы, дурно и неуместно смотрящиеся на вычурном фасаде, гласили:

«Центр духовной медицины».

Названия у центра не было, потому что он был единственным не только в городе, но и в стране. И вполне мог себе позволить расположиться в самом престижном районе, заняв один из наиболее впечатляющих домов города.

Что, впрочем, ничуть не помогало примирить архитектуру семнадцатого века с дизайном современности. Открыв дверь, мужчина попал в холл, куда более подходящий для небоскрёба, чем для исторического здания.

Но посетителя явно не волновали контрасты обстановки. Почти не глядя по сторонам, он подошёл к массивной деревянной стойке, за которой расположилась миловидная девушка. Бейдж чуть повыше аккуратной груди сообщал всем желающим, что зовут её Инга, и она – консультант.

Будь мужчина немного внимательнее, он бы сразу понял, что Инга нервничает. Чему, впрочем, удивляться совсем не стоило: она устроилась сюда, пройдя конкурс из 400 человек на место, и после долгого обучения и стажировки с наставником впервые осталась за стойкой одна. Чего, кстати, не должно было произойти… Как назло, именно сегодня заболел второй консультант, и его не смогли вовремя заменить.

Но девушка старательно прятала волнение за дежурной улыбкой, а чуть подрагивающие руки заняла карандашом и блокнотом. Улыбнувшись чуть шире, чем того требовали стандарты, Инга сказала:

– Добро пожаловать в «Центр духовной медицины»! Чем я могу быть вам полезна?

Произнеся эту фразу, она тут же немного расслабилась, радуясь тому, что всё сделала правильно, и наконец смогла избавиться от вечно вылетавшего «чем я могу вам помочь». Наставник каждый раз очень жёстко реагировал на эту фразу, объясняя, что клиенты Центра не больные и не убогие, и в помощи не нуждаются.

– Макарский Александр. Мне назначено, – чуть хрипловато произнёс мужчина.

Едва взглянув на монитор компьютера, Инга сразу нашла нужную запись.

– Да, конечно. Позвольте, я вас провожу.

Стуча каблуками по мраморному полу, она вела Александра лабиринтами длинных коридоров, ни разу не пропустив нужный поворот. Остановившись у двери с надписью: «Процедурный кабинет», приложила ладонь к сканирующему устройству, довольно нелепо выглядящему рядом с дверями из красного дерева. После звукового сигнала механизм щелкнул и кабинет открылся. Инга, едва заглянув внутрь, сказала:

– Геннадий Петрович, к вам Александр, плановый приём.

И, чуть посторонившись, пропустила посетителя внутрь, провожая его взглядом. Ещё несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь, затем тихонько вздохнула. Она знала, что через пару часов снова увидит клиента. Но это уже будет не совсем тот человек…

***

Геннадий Петрович прекрасно вписывался в общую картину несоответствий «Центра…». Удобно расположившийся, одетый в джинсы и свитер он был похож на посетителя бара в приятный вечер пятницы. Его спокойное и расслабленное выражение лица подошло бы человеку у стойки, сидящему с бокалом пенного, но резко контрастировало с обстановкой кабинета. Особенно не сочетаясь с большим зловещего вида предметом, смутно напоминающим стоматологическое кресло, щедро опутанное паутиной проводов и хищно блестящее глазами множества мониторов.

Чуть дрогнув при виде кресла, Александр расположился на предложенном стуле, а Геннадий Петрович углубился в изучение электронной карты клиента.

– Ммм, общие показатели 87/100, анализы в норме, согласие получено, срок обдумывания соблюдён… Всё отлично, просто замечательно! Если вы не изменили решение, мы можем провести процедуру прямо сейчас!

– Не передумал.

Чуть нахмурившись, хозяин кабинета пощёлкал мышкой в безуспешных поисках и спросил:

– Прошу прощения, не могли бы вы напомнить суть обращения? Наверное, какой-то сбой в системе.

– Нет-нет, никакого сбоя. Я воспользовался правом анонимности. Если можно, я бы предпочёл, чтобы никаких записей не сохранилось.

– Мы можем не вносить это в вашу карту. Но в архивах Центра информация сохранится.

– Да, я в курсе. Но мне говорили, что это очень надежные архивы.

– Совершенно верно. И всё-таки перед процедурой вам придётся рассказать, что именно нужно извлечь.

Александр несколько секунд собирался с мыслями, после чего с трудом выдавил:

– Я хочу детей.

Лицо Геннадия Петровича излучало всё то же расслабленное спокойствие. В какой-то момент это состояние передалось посетителю, и разговор полился свободнее – как беседа двух приятелей.

– Я хочу детей, а моя жена не может их иметь. Мы перепробовали все способы, традиционные и … не очень, но ничего не получается. В итоге договорились на усыновление, но знаете… Мне пришла в голову идея. Со мной ведь всё в порядке, так почему я должен воспитывать чужого ребёнка? Я ведь могу завести его от любой другой женщины.

Не заметив на лице специалиста ни тени жалости или осуждения, Александр продолжил:

– Тщательно всё обдумав, я отказался от этого варианта. Я люблю жену. Не хочу разводиться с ней или делать ей больно. И тем более не готов нарушать закон, ища суррогатную мать. Но… идея никуда не делась, понимаете? Я не могу спокойно просматривать дела воспитанников детского дома, стал заглядываться на женщин-коллег. Отношения с женой стали какими-то… напряженными. Она чувствует, что со мной что-то происходит, а я не могу ей ничего объяснить. Я хочу, чтобы это всё кончилось, понимаете?

– Понимаю. Сегодня вы избавитесь от этой идеи. У нас есть несколько вариантов изъятия. В вашем случае могу предложить два: вы можете помнить о том, что у вас была такая идея, просто она перестанет казаться привлекательной. Или вы вообще забудете, что когда-то этого хотели. При этом мы даём гарантию, что заново желание не появится.

– Забыть, – твёрдо ответил клиент.

Александр, повинуясь жесту Геннадия Петровича, расположился в жутковатом кресле. Он ожидал, что большинство проводов будет надето ему на голову, и крайне удивился, когда примерно половина датчиков была прикреплена к нему в районе сердца.

После в ход пошли прозрачные трубки и проводки с иглами на концах. Несмотря на то, что Геннадий Петрович действовал быстро и аккуратно, всё равно процедура оказалась болезненной и неприятной.

Наконец, всё было готово. Надев на лицо клиента маску и регулируя подачу газа, Геннадий Петрович проинструктировал:

– А теперь вам нужно как можно более подробно подумать о вашей идее. Чем детальнее, тем лучше. Расслабьтесь и дайте волю фантазии.

Первое, что увидел Александр, закрыв глаза, был младенец у него на руках. То ли из-за тока на кончиках игл, то ли из-за сладковатого газа, видение было настолько реальным, что он буквально почувствовал вес ребенка и движения маленького тельца. Малыш внимательно разглядывал его и улыбался во весь беззубый рот. Сердце дрогнуло: мальчик был точной копией его в детстве, будто воссозданный по старым фотографиям.

Внезапно картинка поменялась. Александр ведёт уже подросшего сына в школу, волнуясь едва ли не больше его самого.

Дальше яркие видения пошли одно за другим. Совместная рыбалка, игры в футбол, походы… Уже заметно поседевший Александр хлопает по плечу сына, улыбаясь его невесте… Заканчивается фантазия почти так же, как и началась – младенцем на руках. Только в этот раз Александр знает, что это уже не его сын. Это – внук, продолжение его рода.

Многочисленные мониторы постоянно обновляли данные, но Геннадий Петрович успевал следить за всеми. Он не обращал внимания на слёзы, показавшиеся из-под неплотно прикрытых век клиента, его куда больше волновала голубоватая субстанция, извлекаемая из тела мужчины и капающая в изящный хрустальный сосуд, похожий на флакон от дорогих духов, а не на инвентарь для медицинской процедуры.

Скоро всё было кончено. Геннадий Петрович осторожно извлёк иглы, освободил всё ещё спящего клиента от датчиков. Едва он убрал маску от лица мужчины, как тот открыл глаза.

– Вы молодец, – ободряюще сказал хозяин кабинета, – процедура прошла отлично. Как вы себя чувствуете?

– Немного странно… если честно, я не очень помню, как сюда попал, – растерянно ответил Александр.

– Ничего страшного, это пройдёт. Посидите немного, вас сейчас проводят.

Протянув обескураженному клиенту стакан со специальным отваром, Геннадий Петрович подошёл к стоящему на столе телефону.

– Инга, мы закончили. Проводишь нашего гостя?

Инга появилась на пороге кабинета спустя пару минут. Аккуратно взяв под руку клиента, она повела его к выходу.

Лицо Александра было спокойным и безмятежным. Недоумение от провала в памяти рассеялось под действием отвара. Инга знала, что уже оказавшись на улице, он будет в состоянии вспомнить только то, что ходил в Центр за услугой, и что она оказана качественно – и всё. Ни деталей изъятия, ни повода обращения. И уж тем более не вспомнит того, о чём хотел забыть. Блаженное неведение.

Но ей всё равно было жутковато встречаться взглядом с клиентами после процедуры. Потому что с расслабленных и счастливых лиц на неё смотрела пустота.

***

Впрочем, именно внимательность и чувствительность Инги и помогли ей заполучить эту работу. Вот и сейчас, едва взглянув на появившихся в дверях посетителей, она увидела то, чего не заметило бы большинство.

Со стороны всё было вполне пристойно: молодой мужчина, придерживая дверь, галантно пропускает вперёд свою спутницу. Но по едва уловимым выражениям лиц она уже знает, зачем они пришли.

– Добро пожаловать в «Центр духовной медицины»! – и, опережая вопрос, – совместное прохождение процедуры повышает вероятность успеха. Пожалуйста, назовите вашу фамилию.

Мужчина ответил сквозь зубы, раздражённо выдохнув. Ну, так и есть. Чета Самсоновых, готовятся к разводу. Множественные попытки примирения, долгая и тяжелая история отношений. Объект для изъятия – идея о спасении брака.

В Центре специалистом по отношениям был Всеволод Иванович. Только у него был кабинет на два кресла, ещё более пугающий, чем остальные. Инга, провожая клиентов, по возможности старалась не переступать пороги и не заглядывать внутрь.

Во время стажировки примерно на месяц её обязали присутствовать на всех процедурах. За изъятием обращались все, кто только мог это себе позволить: мужчины и женщины, старики, молодежь, и даже дети под присмотром обеспеченных родителей. И во всех случаях была общая черта: как только изящный флакон наполнялся больше чем наполовину, люди начинали плакать.

В этот раз первой не выдержала супруга, уже на воспоминаниях о знакомстве – пара сделала заказ на полное изъятие истории отношений. Если бы слёзы собирали наравне со странноватой голубой субстанцией, их бы набралось даже больше, чем пара флаконов…

Мужчина, который и был инициатором процедуры, сдался только ближе к концу. Подвело его то, что он обожал своего деда – ярого приверженца семейных традиций, и фантазию об ужине в компании первой и единственной жены и своих уже женатых внуков в дедовом доме спокойно выдержать не смог. Злые слёзы неудачи и разочарования просочились из-под крепко зажмуренных глаз…

Но Инга этого не видела. Провожая пару к выходу, она протянула клиентке дежурное зеркальце и влажную салфетку – убрать предательски потёкшую тушь.

Остаток дня прошёл легче. Были обращения по поводу идеи покупки мотоцикла и горных лыж; заказы на изъятие мыслей о похудении, изучении иностранного языка… Такие процедуры были довольно простыми, не требовали долгих предварительных исследований и дорогих анализов, не нужно было заставлять клиентов выжидать период обдумывания решения.

А ещё после простых изъятий во взгляде клиентов почти не было той пугающей пустоты. Так, всего лишь легкая тень.

До конца смены оставалось пятнадцать минут. Мысленно поздравляя себя с успешным первым самостоятельным рабочим днём, Инга вдруг заметила припозднившуюся клиентку.

И тут же поняла, что что-то не так.

Женщина совсем не была похожа на обычных клиентов Центра – уверенных в себе и своём решении. Подавляющее большинство из них по поводу процедуры сомневались не больше, чем если бы обратились к хирургу с давно засевшей гноящейся занозой.

А эту посетительницу уверенной назвать было совсем нельзя. На какую-то долю секунды Инге даже пришло в голову, что дама просто заблудилась. Впрочем, эту мысль Инга быстро отбросила как совсем маловероятную.

– Добро пожаловать в «Центр духовной медицины»! Чем я могу быть вам полезна? – мягко спросила она.

– Добрый день, девушка… добрый день, Инга, – поправилась клиентка, разглядев бейдж, – я… Я пришла узнать по поводу возврата.

– Возврата чего? – совсем непрофессионально опешила Инга, забыв о дежурной улыбке.

– Возврата идеи. Скажите, это возможно?

Инга открыла рот, и тут же его закрыла. Потому что не знала, что ответить. Такого не спрашивали ни разу за её стажировку, и о таком не рассказывали на обучении. Впрочем, она быстро взяла себя в руки.

– Могу я попросить вас немного подождать? Мне требуется дополнительное время для решения вашего вопроса, – сказала она как можно вежливее, стараясь не обращать внимания на вмиг похолодевшие ладони. На Ингино счастье, клиентка не выказала никакого недовольства задержкой и покорно уселась на предложенный мягкий кожаный диван, отказавшись от чая.

А Инга с нарастающим беспокойством рылась в инструкциях в поисках ответа. Поиск по ключевым словам результатов не дал. В голову пришла спасительная мысль позвонить своей наставнице. Хоть она сейчас и в отпуске, может, всё же ответит?

После десятого гудка Инга уже настроилась беседовать с автоответчиком, как Ольга вдруг подняла трубку.

– Привет! Как твой первый день?

– Оля, выручай! – горячо зашептала в трубку Инга, – ты знаешь что-нибудь о возврате?

– Возврате… чего? — удивилась Ольга.

– Идеи! К нам обратилась клиентка с возвратом!

– Вот это тебе повезло… Я десять лет тут работаю, и первый раз о таком слышу! Так, ладно, сейчас что-нибудь придумаем. Не раскисай! Что, скандалит уже?

– Нет, сидит спокойно, ответа ждёт.

– Ну вот видишь, значит пока всё хорошо. Знаешь что? Попробуй поискать в инструкции 15/58. Мне кажется, там в последней главе было что-то похожее… Самое главное помнишь?

– Помню, – Инга прикрыла глаза. Самое главное – чтобы клиент не потребовал встречи с руководством. Специалисты, которые не могли решить вопрос на своём уровне, Центру были не нужны. Да, платили тут почти втрое больше, чем в среднем по рынку. Но и спрашивали так же: клиент всегда прав. – Спасибо, и прости, что побеспокоила.

Инструкция 15/58 на две трети состояла из описания схем бизнес-процессов Центра. Инга помнила их почти наизусть. В каких случаях назначаются полные анализы, в каких достаточно базового осмотра. Какие сроки обдумывания положены для различных идей… Инга бегло пролистывала знакомую ей информацию.

Но один пункт всё же оказался для неё новым.

«…В случае, если клиент недоволен качеством оказанной услуги, он может получить возмещение стоимости процедуры и предварительного исследования в полном объёме…».

– Простите, я не уточнила как вас зовут. – Просветлевшая и вернувшая уверенность Инга улыбнулась клиентке.

– Валентина… Сомова Валентина Игоревна, – тут же добавила женщина.

– Валентина Игоревна, сейчас я найду вашу карточку. Мы оформим возврат стоимости услуги и всех расходов на анализы, деньги будут зачислены на указанный вами счет не позднее, чем через три рабочих дня.

– Инга, я, возможно, неверно выразилась, – чуть смутилась клиентка, – мне не нужны деньги. Я хочу вернуть идею.

– В таком случае, боюсь, мы вынуждены вам отказать, – сказала Инга, холодея. Ведь по совести, поиск по слову «возврат» не дал результатов. И инструкция 15/58 говорила только о возмещении денег. Про возвращение идеи её владельцу нигде не было ни одного упоминания… Может, удастся уговорить клиентку? – Мне очень жаль. Я могу ещё что-нибудь сделать для вас?

– Этого не может быть! – неуверенная до этого момента клиентка посмотрела на Ингу с таким отчаянием, что она содрогнулась. Прозвучала фраза, которая для Инги означала конец. – Я хочу поговорить с вашим начальством!

«Ну вот и всё», с тоской подумала консультант, «вот тебе и закрыла досрочно ипотеку, и на море съездила…»

«С шефом ты увидишься только дважды» – предупреждали её в первый же день стажировки, «во время первого инструктажа, и при увольнении. Он ужасно не любит общаться с клиентами, если кто-то настоит на решении вопроса с ним – пиши пропало». Тогда Инга была уверена в своих силах, и никак не ожидала, что всё случится вот так быстро. В голове даже промелькнула шальная мысль: сказать, что встреча с начальством невозможна. Но эта идея разбилась о равнодушный глазок камеры наблюдения. Если станет известно, что она обманула клиента, её не просто уволят, а выгонят по статье.

На негнущихся ногах Инга пошла в сторону лестницы, жестом пригласив клиентку следовать за собой и дежурно улыбнувшись. Удивилась сама себе: какой смысл сохранять вежливость, если она тут уже почти не работает?

Второй и третий этажи ничем не отличались от первого. Современные интерьеры, нелепо втиснутые в недра исторического здания. Но поднявшись на последний, четвёртый этаж, женщины словно попали в другую эпоху.

Здесь не было пальм в больших кадках, пухлых кожаных диванов и переливающихся десятками лампочек люстр. Даже освещение было сделано в виде неярких канделябров с теплым светом. Шаги женщин стали чуть глуше, потому что вместо холодного мрамора на полу был паркет.

Инга остановилась у большой двойной двери. Никаких сканеров или камер. Просто дверь. Она немного замешкалась, перед тем как постучать.

– Да-да, войдите! – отозвался глубокий мужской голос. Женщины пересекли порог, и Инга представила клиентку.

– Иосиф Александрович, это – Валентина Игоревна, у неё вопрос к вам.

Хозяином кабинета оказался импозантный мужчина с аккуратно подстриженными седыми волосами и бородкой, гордой осанкой и глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Его костюм идеально вписывался в обстановку, оформленную в английском стиле.

– Инга, верно? – наклонил голову мужчина. Инга коротко кивнула. – И какой же вопрос заставил вас меня побеспокоить?

Тон не обещал ничего хорошего, но Инга уже простилась с местом, поэтому голос её не дрогнул.

– Валентина Игоревна обратилась по поводу возврата.

В комнате повила пауза. Иосиф Александрович долго рассматривал Ингу, а затем вдруг усмехнулся.

– Повезло тебе, да? – хозяин кабинета вдруг обратился к робко молчащей клиентке. – Валентина Игоревна, скажите, довольны ли вы работой моей сотрудницы?

Женщина молча кивнула.

– В таком случае, Инга, я могу сделать исключение из правила. Один раз. Вы понимаете? А теперь оставьте нас. Когда будет нужно, я сам провожу нашу гостью. А ваш рабочий день на сегодня окончен, верно?

Не до конца осознавшая своё счастье, Инга вылетела из кабинета, вытирая потные ладони об юбку. А внезапно оробевшая Валентина вдруг нестерпимо захотела убежать следом, но тут же одёрнула себя.

Ей стоило немалых усилий заставить себя прийти сюда, и она явно сделала это не для того, чтобы сдаться на полпути.

– Как вы сказали ваша фамилия?

Получив ответ, мужчина жестом указал на кресло, и погрузился в единственный предмет, инородно смотрящийся кабинете – тонкий ноутбук.

– Много же вам времени потребовалось, чтобы передумать, – насмешливо заметил Иосиф Александрович. Клиентка покраснела и заёрзала в кресле. – Чтобы не было недоразумений… Вы же понимаете специфику, большинство наших клиентов напрочь забывают проблему, с которой приходят… Опишите, что вы хотите вернуть.

Женщина зажмурилась на мгновение, собирая непослушные мысли.

– Я хотела стать чемпионкой Европы по аргентинскому танго!

Хозяин кабинета вызывающе-пристально осмотрел её с головы до ног, особенно разглядывая место, где уже давно потерялась талия. Валентина покраснела, но промолчала.

Иосиф Александрович ещё ненадолго заглянул в ноутбук.

– Вам сорок семь лет, верно? Замужем, трое детей. Последний раз занимались танцами ещё до свадьбы.

– Да, всё так.

– Не хотелось бы показаться грубым, но… вы же понимаете, что шансы на реализацию вашей идеи стремятся к нулю?

Женщина опустила глаза, а потом тихо ответила:

– Понимаю.

– Но тогда зачем? К нам приходят сотни людей, желающих избавиться как раз от таких вот ненужных, бесполезных и вредных мыслей - которые не могут быть воплощены в жизнь, но постоянно тревожат и нервируют. Неужели вам приелся покой?

– Иосиф Александрович, – Валентина подняла глаза, в которых вдруг появилась решимость, – всё так. Я долгие годы мучилась от того, что моя мечта не сбылась. После рождения третьего ребенка уже даже почти смирилась. Изъятие было подарком мужа мне на день рождения. Но… после него я перестала быть собой, понимаете? Да, меня больше не заводит музыка танго, я не тоскую о соревнованиях. Но с тех пор я сама не своя… будто вижу всё через серый фильтр. Я очень долго не решалась обратиться к вам снова. Но… мои дети уже выросли. Муж давно относится ко мне как… хотя это неважно. Важно то, что мне нужна эта идея. Чтобы помнить, кто я.

Хозяин кабинета молчал, глядя на свою посетительницу с возникшим внезапно интересом. После долгого раздумья ответил:

– А вы куда умнее многих. Идёмте, я вам кое-что покажу.

Подойдя к небольшой картине, Иосиф Александрович нажал что-то на стене, от чего одна из деревянных панелей обивки сдвинулась, открывая неширокий проход. Жестом приказав следовать за собой, он скрылся в проёме.

Небольшой тёмный коридор закончился огромным хранилищем. Бесконечные стеллажи от пола до потолка были заполнены изящными хрустальными флаконами с голубоватой светящейся жидкостью. Других источников света в хранилище не находилось, но всё же темно не было.

Под каждым сосудом покоилась папка с описанием содержимого. Внимательный наблюдатель заметил бы, что на многих папках название было не напечатано, а написано чернилами от руки.

Но Валентина не читала названия. Она удивлялась своим ощущениям. Многие флаконы при её приближении начинали пульсировать и едва слышно звенеть. Ей становилось то тепло, то радостно, то грустно. Она недоумённо посмотрела на владельца этой необычной коллекции, а он улыбнулся ей в ответ.

– Это – моя гордость. Здесь тысячи идей, которые их владельцы посчитали ненужными. Ненужными настолько, что готовы были заплатить, лишь бы с ними расстаться. Очень редко кто-то понимал, как он был неправ, и еще реже люди понимали, в чем именно они ошибались.

Мне нравится ваша решительность. Вообще-то я не возвращаю идеи, мы обязаны вернуть лишь деньги. Но я уже понял, зачем вы сюда пришли. И хочу сделать вам подарок. Вы можете вернуть свою идею, если сможете услышать её зов – или взять любую другую. Здесь много куда более подходящих вам, которые ещё не поздно реализовать.

Валентина смотрела на него, как зачарованная. Ей показалось, или его морщины стали не такими глубокими? С трудом отведя взгляд, она сосредоточила внимание на полках.

Многообразие идей поражало. От простеньких «похудеть к лету», «выучить английский» и «прыгнуть с парашютом» до замысловатых «открыть древнюю пещеру», «поплавать с китовой акулой», «найти клад». Валентина вздрогнула, прочитав надписи «воспитать великого хоккеиста», «сделать из дочери талантливую балерину».

Были и совсем гадкие идеи. Они отличались по виду, были не голубоватыми, а мутно-тёмными, и не пульсировали, а наоборот, будто поглощали энергию вокруг себя: «развести сына с невесткой», «вынудить соседей переехать».

Почему люди избавлялись от таких идей, она понять вполне могла. Но всё же, большинство полок занимали прекрасные мечты, которые могли сделать любую жизнь в разы насыщенней и счастливее. Даже просто проходя мимо них, Валентина чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, а внутри разрастается приятное волнение.

Услышав сзади деликатное покашливание, она вздрогнула и засуетилась.

Где же ей искать?

Немного пометавшись среди бесконечных стеллажей, она заставила себя остановиться. Закрыла глаза, прислушалась.

И пошла навстречу горько-сладкому ощущению, давно забытому, но такому родному.

Вот оно!

Флакон внешне ничем не отличался от остальных. Но даже не читая надпись на папке, она была точно уверена: это – её. Протянув руку, она вдруг замешкалась.

Хозяин коллекции сказал, что она может взять любую идею. Например, совсем радом стояли «Научиться готовить 100 разных тортов» и «Посетить 50 музеев». У них не было горьковатого оттенка, и это были вполне реализуемые для неё вещи.

Может, не стоить мучить себя недостижимыми мечтаниями?

– Любезная, я не хотел бы вас торопить, но у меня ещё осталась работа, которая не терпит отлагательств…

Валентина спешно схватила флакон.

– Да-да, я готова!

– Вам нужно выпить содержимое. Лучше это сделать в спокойной обстановке, – добавил Иосиф Александрович, особенно акцентируя последнюю фразу.

– Спасибо большое! Знаете, меня не нужно провожать, я помню дорогу.

Валентина направилась к выходу, нежно прижимая к груди драгоценный сосуд. Разглядев надпись на папке, Иосиф Александрович улыбнулся.

И не удержался от соблазна еще немного побродить среди стеллажей. Менялись времена, технологии извлечения, идеи… Неизменным оставалось одно: энергия. Её здесь было столько, что он может никогда не бояться немощи, болезней, смерти, ни тем более скуки. Он прислушивался к звенящим напевам приятных мечтаний, зажмуриваясь от удовольствия.

А затем, с сожалением вздохнув, прихватил осиротевшую папку и вернулся в кабинет.

Полчаса – и в проект договора с клиентами, а также во все основные инструкции был добавлен пункт:

«Изъятые идеи обмену и возврату не подлежат».

Он искренне сомневался, что в ближайшие десятилетия к нему вновь обратятся с такой просьбой, но рисковать больше не хотел.

***

Маленький Вадик уже полчаса сидел один у окна, отказавшись присоединиться к игре.

Сегодня он снова вспоминал погибших родителей, но уже не плакал – боялся, что его опять станут дразнить.

Он ещё ничего не знал о том, что в почтовый ящик детского дома номер 47 уже пришла заявка от Александра и Елены Макарских.

***

Инга уютно устроилась диване, закутавшись в плед и оставив снаружи только руку, держащую внушительную чашку с горячим какао.

«А не избавиться ли мне от идеи, что клиенты вредят себе процедурой?» – внезапно подумала она. Впрочем, одно воспоминание о жутковатых креслах и проводах с иглами заставило её вздрогнуть.

«Для начала, попробую-ка я справиться с этим сама».

***

В трёх кварталах западнее дома Инги по кухне порхала Валентина. На сковородке шкворчали отбивные, а в духовке подрумянивались пироги. Не в силах противиться манящим ароматам, на кухню постоянно заглядывал её муж. Внезапно он задержал взгляд на супруге, с удивлением рассматривая её румянец и счастливые глаза.

– Валюш, ты сегодня прямо вся светишься. Случилось что?

– Нет, – ответила Валентина и задорно улыбнулась, – но обязательно случится.

***

На столе кабинета в английском стиле лежала одинокая папка. Иосиф Александрович не смог решить: утилизировать её или подождать, когда появится новый экземпляр идеи, и отложил вопрос до утра.

Название на корешке гласило:

«Всегда о чём-нибудь мечтать».

Медведиха

Дом был безнадёжно стар. Подслеповатые облезлые окна, покрытая ржавчиной, явно протекающая крыша, многочисленные морщины-трещины в стенах, облупившееся до полной потери цвета гниловатое крыльцо – всё говорило о том, что лучшие дни давно позади. Покосившийся, почти вросший в землю сруб ясно давал понять, что даже если бы кто-то захотел, новую жизнь в эту развалину уже не вольёшь. Чувствуя эту молчаливую капитуляцию, лес наступал, отвоёвывая отобранное когда-то у него пространство. Вместо обычных сорняков во дворе пробивались молодые берёзки и ёлочки, стремительно вытягиваясь в гонке за солнечный свет.

Но не зря говорят, что всё в этом мире относительно. Невысокая симпатичная девушка, на вид лет двадцати пяти-тридцати, критически осмотрев строение, крикнула своим спутникам:

– Эй! Идите сюда, тут целый дом сохранился!

И небольшая компания, постепенно подтягиваясь с разных концов заброшенного села, собралась у потрёпанного крыльца.

– Ого, странно! – сказал Пашка, – везде одни развалины, а тут всё так прилично – даже стёкла в окнах целые! И дверь на месте, и колодец во дворе не зарос.

– Вот вечно ты ищешь необычное там, где всё обычно. Развалина как развалина. И с чего ты взял, что колодец не зарос? Сейчас весна, тут вообще ещё ничего и нигде не заросло толком, – недовольно сморщила носик Лиля. Такие места нагоняли на неё тоску, но отрываться от компании ей не хотелось, а все с интересом подхватили идею съездить сюда, после того как Пашка нашёл упоминание о Медведихе на одном из форумов. Они провели тут уже часа два, и обошли почти всё. И вот надо было Наташке забредать так далеко, и найти этот чёртов дом…

– Да точно тебе говорю! Старая трава хоть и сухая, но видно: везде она длинная, а здесь – нет. И около дома, особенно у крыльца, её вообще почти нет, видишь?

Все стали внимательно осматриваться.

– Как думаете, дверь открыта? – спросила Наташа.

– Ну иди и посмотри, – быстро отреагировал Ваня. Он был не из робких, но одно дело – лазить по явным руинам, дыша свежим воздухом и чувствуя себя почти что археологом, и совсем другое – зайти в чей-то дом. Пусть и заброшенный, но практически целый: кто его знает, что там внутри, но вряд ли что-то приятное. Идея его совсем не прельщала, а Ваня крайне редко делал что-то, чего ему не хотелось.

– Неее, да ну на фиг. – Наташа даже отступила назад на пару шагов. – Я ещё помню, как на меня в тот раз летучая мышь врезалась в пещере, когда я первая пошла. И как в прошлом году я в подпол провалилась! Больше я в такие игры не играю. Ты мужчина – ты и проверь.

– Это Пашкина затея была, вот пусть и идёт!

Все закивали. Пашка вздохнул.

– Вот мало того, что я часами в интернете сижу, чтобы для всех нас найти что-то интересное, так чуть что, так «Пашка, Пашка». Вот останетесь без меня, дети инстаграма, будете по выходным в барах пиво пить или в сериалы пялиться…

– Так вот оно, условие счастья! – закатила глаза Лиля, – ты уж смотри там, не осторожничай особо!

Наташа засмеялась, чмокнула Пашку в нос и сказала:

– Не перевелись ещё богатыри на земле русской. Если медведя встретишь – зови.

Пашка осторожно поднялся на изрядно подгнившее крыльцо, с усилием открыл покосившуюся дверь, и скрылся в доме. Не прошло и трёх минут, как оттуда раздался испуганный крик.

***

Наташа отпаивала Пашку чаем у себя дома. Признаться честно, она была рада что он не поехал домой, потому как ей и самой было на редкость паршиво. Лиля уехала с Ваней сразу после больницы, безапелляционно заявив, что эта вылазка была её последней, и больше она в заброшенные посёлки ни ногой. И что она ещё может потерпеть развалины, мусор и клещей, но вот везти старика с инсультом и всю дорогу молиться чтоб он не умер по дороге – это уже слишком. Ваня пытался возражать: если бы не они, он бы точно там умер, и они жизнь человеку спасли; но Лиля наградила его таким взглядом, что он быстро попрощался и повёз её домой.

– Я вот всё думаю… как он там оказался, в этом доме? На бомжа не похож, неужели действительно жил там, один? Я, когда его увидел, вообще сначала подумал, что он труп… И ведь умер бы, если бы не мы!

– А я больше в шоке от того, что скорая отказалась туда ехать, – поёжилась Наташа, – в смысле: «мы всё равно туда не доедем вовремя, везите сами»?! а если бы мы отказались, что тогда? А если бы мы на одной машине были, как обычно – в багажнике его везти? Как страшно, когда настолько никому до тебя нет дела…

– Как думаешь, есть у него семья? Родственники там, ну дальние хотя бы?

– Если бы были, вряд ли бы он там жил!

Пашка встал и подошёл к окну, оставив на столе кружку с недопитым чаем и раскрытую, но не съеденную конфету. Его любимую, шоколадную с орехами.

– Ты знаешь, так странно… Вот вроде бы мы доброе дело сделали, можно сказать, даже чудо – оказались в нужное время в нужном месте, до больницы его живым довезли. Но почему мне так погано? Он же мне не родственник, никто… Но как представлю, что никто не переживает о том, выживет он или нет, сможет ли домой вернуться, так прям кошки на душе скребут…

Наташа подошла к Пашке и прижалась к нему плечом.

– Мне тоже не по себе. Давай завтра в больницу позвоним, узнаем, как он?

Пашка улыбнулся и обнял её. Когда таких уже двое – можно считать, что всё в норме.

***

Одним звонком дело не ограничилось. Две недели врачи не были уверены, что старик выкарабкается. И даже когда дело пошло на поправку, стало ясно, что восстановление ему предстоит долгое и непростое – последствиями инсульта стали паралич нижних конечностей и нарушение речи.

Инициатива, как водится, оказалась наказуема – уцепившись за его интерес к больному, Пашку уговорили помочь с опознанием. Пришлось опять ехать в Медведиху. В этот раз в компании ему наотрез отказала даже мягкая и добрая Наташа – ответила, что она только-только спать по ночам нормально начала, и второго визита её психика не вынесет. Лилю было бесполезно и спрашивать, а Ваня выдал ехидное напутствие: если ему, Пашке, так нравится возиться с одинокими стариками, пусть открывает приют, чего мелочиться-то. И не обязательно будет тогда так далеко ездить…

В этот раз дом выглядел ещё хуже, чем в предыдущий. Весна понемногу готовилась уступить лету: прошлогодняя сухая трава полностью скрылась под свежей, которая уверенно доходила до колен; деревья распушились свежей листвой, и ещё сильнее стало видно, как мало времени осталось до полного исчезновения посёлка в недрах леса.

Внутри дома было сыро и противно. Стоял затхлый запах нежилого помещения, повсюду были заметны следы активной деятельности мышей. Превозмогая брезгливость и гадкое чувство, что он без разрешения копается в чужих вещах, Пашка старательно обследовал содержимое шкафов, полок и прочих мест, где по его представлению можно было хранить документы. Потом перешёл к местам, где нельзя. Ничего – ни документов, ни фотографий, ни квитанций, ни писем. Обшаривая последний ветхий шкафчик, оказавшийся местом обитания пауков и консервов, Пашка со злостью хлопнул дверцей, которая отозвалась громким стуком и оторванной петлёй.

– Да твою ж мать, ну должно тут быть хоть что-то!

Ответом ему стал легкий топот у него над головой. «Зашибись – подумал Пашка, – ещё мыши мне на голову не падали». И внезапно заметил на потолке лаз, прикрытый старыми досками.

«Да, зря Наташка со мной не поехала… Как она обижалась на нас, что мы ржали, когда в неё мышь летучая в пещере врезалась. Вот сейчас моя личная карма за тот случай».

Подставив хлипкий стул, с огромной осторожностью, одну за одной, он вынул доски. С каждой сыпалась изрядная порция пыли и мышиного помёта. Подумав, Пашка постучал по потолку, чтобы наверняка распугать всех жителей чердака, и, зачем-то задержав дыхание, сунул голову в лаз.

На удивление, на чердаке был относительный порядок. Несколько банных веников, кучка старого тряпья, и небольшой деревянный сундучок, который можно было достать, не залезая далеко. Взяв сундучок, Пашка с облегчением вынырнул из пыльной темноты.

Внутри сундучка оказалось всё, что он так старательно искал – документы на дом, совсем ветхое свидетельство о рождении хозяина, почти такой же ветхий аттестат, диплом технического училища, паспорт, старые квитанции и пожелтевшая фотография семьи из четырёх человек: двоих взрослых и парочки детей – девочки лет пяти, и совсем маленького мальчика. Родители были молодые и красивые, и узнать седого, худого и сморщенного хозяина дома Пашка не смог ни в вихрастом отце, ни, тем более, в круглощёком сынишке.

Взяв паспорт и, немного поразмыслив – фотографию, Пашка аккуратно положил остальное в сундучок и убрал его на место.

«Интересно, пригодится ли это хозяину ещё когда-нибудь?»

***

Больше Пашка в больницу не звонил – жизнь старика была уже вне опасности, документы доставлены. Но мерзостная смесь тревоги, стыда, вины и ещё каких-то смутных, незнакомых и непонятных ему ощущений крепко засела у него в груди, не давая вернуться его обычному состоянию – веселья и уверенности, что жизнь прекрасна. Не хотелось искать идеи для новой вылазки, да и вообще ничего не хотелось.

Пашка любил Высоцкого, и, конечно, слышал и раньше «Балладу о борьбе»:

«И когда pядом pухнет изpаненный дpуг,

И над пеpвой потеpей ты взвоешь, скоpбя,

И когда ты без кожи останешься вдpуг,

Оттого, что убили его, не тебя…»

Но вот только он не знал, что «синдром выжившего» бывает не только у военных. И никогда раньше не испытывал изматывающую, разъедающую вину сильного перед слабым.

***

– Паша, а ты не заболел? – подозрительно спросила мама, когда он заехал к ней в гости. Мама пригласила не просто так, а на пироги, его любимые – с вишней. Но обычного интереса к ним он проявить так и не смог, хоть и сильно старался, чтобы не обидеть маму.

– Нет, не заболел. Мам, ты помнишь ту историю про деда в Медведихе?

– Конечно. Как он, кстати?

– На поправку пошёл. Врачи говорят, что речь невнятная, и ходить заново надо будет учиться, но выжил, хотя вполне мог и умереть – если б ещё немного полежал там. Чудо, что всё вот так получилось.

– Да, повезло ему, что вы там оказались, – мама вздохнула, отвела глаза, а потом встала из-за стола и начала мыть посуду.

– Мам, да ты чего, оставь, я помою! – Пашка попытался оттеснить мать от раковины, и вдруг заметил, что у неё глаза на мокром месте. – Мам, ты что, плачешь? Случилось что-то?

– Да ничего, – виновато улыбнулась она, – старость, видимо, случилась.

– Мам, да какая старость! Ты же молодая совсем у меня!

– Молодая-то молодая, но на пенсию хоть завтра выйти уже могу… Я вот всё думала, как же он там оказался, один. Разве у него семьи нет? А потом поняла, а много ли надо – одной остаться? Отец твой вот до пенсии не дожил, а ты… Я ведь знаю, что ты за границей пожить мечтал пару лет, мир посмотреть. Может и переехать куда захочешь… Да это и правильно, ты молодой, тебе своей жизнью жить надо. И я не в лесу, как тот дед, но так тоскливо что-то стало…

Пашка выключил воду, отобрал недомытую тарелку и крепко обнял мать.

– Мамочка, милая моя, родная, ну не плачь! Ты же знаешь, я никогда тебя не брошу! Ну что ты глупости говоришь, никогда ты одна не останешься! И не будешь ты одна жить, я хоть сегодня тебя к себе заберу, только скажи!

Мама немного задержалась в объятиях сына – такого взрослого, сильного и совсем уже мужчины. А потом вздохнула, вытерла слёзы и сказала:

– Да ну тебя, я столько лет за тобой носки собирала по всей квартире, теперь для этого жену заводи, - улыбнулась, – сама не знаю, что я вдруг так расклеилась… Зато ясно, чего на тебе лица-то до сих пор нет. Верно говорят про осинки и апельсинки! Только знаешь что, а навести ты того деда. Ну просто так, один раз. Я варенья передам, малинового. Ну не дело, когда человек один на всём белом свете остаётся. А за меня не переживай, глядишь, я ещё раньше твоего свадьбу сыграю! Как, кстати, у Наташи дела?

– Хорошо дела, – улыбнулся повеселевший Пашка, – она, правда, тоже расстроена до сих пор. Навещу. И Наташку, и деда. А можно мне два варенья? И пирожков с собой!

Мама засмеялась.

***

Евгений Петрович Калинин, хоть и был владельцем недвижимости в Медведихе, из больницы выписался в дом престарелых – по причине отсутствия возможности к дальнейшему самостоятельному проживанию.

Дом престарелых носил гордое название «Усадьба «Лапино» для пожилых людей». Что, впрочем, не меняло сути ни на грамм – последнее пристанище для тех, кому больше некуда податься. Конечная остановка на пути, откуда большинство постояльцев переезжают по одному адресу – на ближайшее кладбище.

Пашка и Наташа нерешительно мялись у входа. В руках у Пашки была тяжёлая сумка с гостинцами, про добрую половину из которых он вообще сомневался – а можно ли такое старику после инсульта.

– Молодые люди, здравствуйте! Вы к кому? – к ним подошла немолодая, полная, но приятная женщина в белом халате.

– К Калинину Евгению Петровичу! – хором ответили они.

– Родственники? – приветливо улыбнулась женщина. – То-то он про детей своих всё время говорил, а мы ещё удивлялись, как же они ни разу к нему не приехали. Живёте, наверное, далеко?

– Мы, вообще-то, не его дети, – смутился Пашка. Пока он подбирал слова, его выручила Наташа:

– Мы просто знакомые. Помогали ему в больницу попасть, когда он заболел.

– Понятно. Ну что же, тоже хорошо – нашим постояльцам общение только на пользу. Я Вера Васильевна. Пойдёмте, провожу вас.

Внутри здания возникло ощущение, что они не через дверь прошли, а через портал машины времени. И вернулись десятилетия на четыре назад. По крайней мере, большинству предметов мебели и обстановки было именно столько лет.

«Бедные, но гордые» – подумал Пашка, осматриваясь. Впрочем, по постояльцам нельзя было сказать, что их это сильно тревожит. Может им и комфортнее было в обстановке, в которой они прожили лучшие свои годы. В вестибюле два азартных старичка увлечённо резались в шахматы, совершенно не обращая внимания на местами облупленную краску на стенах; по коридорам, застеленным старым, истёртым, но чистым линолеумом, неторопливо прогуливались старушки, сбиваясь в компании по двое-трое. Персонал вежливо и доброжелательно общался с проживающими, и Пашка понял, что его представление о домах престарелых несколько… устарело?

Вера Васильевна привела их в комнату с номером 28 на двери. Постучалась и тут же вошла, не дожидаясь ответа.

– Евгений Петрович, к вам пришли!

Комната оказалась небольшой и аскетичной – две кровати, застеленные синими, видавшими виды покрывалами, две кривоногие тумбочки, потертый шкаф и окно с простенькими занавесками.

Одна тумбочка была завалена книгами и журналами, а стена у кровати рядом с ней щедро заклеена фотографиями и газетными вырезками. Старик сидел в инвалидной коляске возле другой кровати, ближе к окну. На его тумбочке сиротливо расположилось только одно пожелтевшее фото – то самое, которое взял в доме Пашка. Выглядел Евгений Петрович куда лучше, чем в первую встречу – ушла мёртвенная бледность, и, кажется, он даже немного поправился. Но сидел он один, сгорбившись, и по всей видимости уже долго просто глядя в окно. Загоревшиеся было при виде посетителей глаза тут же погасли. «Не нас он ждал» – подумал Пашка.

– Ну, я вас тут оставлю, – сказала Вера Васильевна и ушла.

В комнате повисла неловкая тишина.

– Здравствуйте, Евгений Петрович! – первой взяла себя в руки Наташа, – вы нас, наверное, не помните. Это мы вас тогда нашли, в Медведихе. Очень рады, что вы идёте на поправку! Мы решили навестить вас, и гостинцы привезли, – Наташа сильно пихнула Пашку в бок, и он начал неловко и суетливо выкладывать на тумбочку продукты – варенье, пирожки, конфеты, сухую колбасу, пряники… Поверхность тумбочки быстро закончилась. Припасы – нет. Мама постаралась… Не зная, что делать с остальным, Пашка просто прислонил сумку к ножке кровати.

Евгений Петрович попытался что-то сказать, но слова плохо подчинялись ему, застревая невнятной кашей из звуков на непослушном теперь языке и губах. Он явно смутился и замолчал.

Наташа торопливо защебетала обо всём подряд – погоде, природе, дороге сюда, виде из окна – перескакивая с темы на тему. Пашка знал, что она всегда много говорит, когда ей неловко. Не любит гнетущие паузы. Её талантов хватило минут на десять, после чего она затихла, ещё сильнее пнула его локтем в бок и прошептала: «Пашка, не молчи, я не знаю, что ещё сказать!».

– Евгений Петрович, – собрался с мыслями Паша, – я понимаю, что вам сейчас непросто. Вы не переживайте, с домом всё в порядке – я там был, когда искал документы. Убрал всё на место, и, кроме меня, туда явно никто не приезжал. А в больнице мне говорили, что и способность ходить, и речь восстановить можно. Главное, что вы живы! – неловко-пафосно закончил он свою мотивирующую речь. И натолкнулся на взгляд старика.

В нём явно читалось, что он этой жизни совсем не рад.

Схватив Наташу, желая всяческих благ и здоровья, Пашка торопливо попрощался и выскочил из комнаты.

– Паш, а ничего, что мы так мало побыли? Это не было невежливо? – спросила смущённая Наташа.

– Да похеру, – неожиданно грубо ответил Пашка, – я теперь не уверен, что мы были вежливы, когда его в больницу повезли.

Наташа не обиделась на грубость и промолчала. Она тоже заметила тот взгляд.

– Молодые люди! – донеслось до них со спины. Можно было и не сомневаться, что это им. Они остановились.

– Молодые люди! – догоняющий их пожилой мужчина чуть запыхался. – Это же вы к Калинину приходили?

– Мы

Мужчина остановился и замолчал, выравнивая дыхание. Седые волосы чуть растрепались, рубашка, явно старательно заправленная в брюки, от спешки местами неаккуратно выползла наружу. Мужчина пригладил волосы, сделал строгое лицо и спросил Пашку:

– Это вы – Сергей Калинин?

– Нет, – уже почти не удивился Пашка. – Я – Павел. А это – Наталья. Мы не дети, просто знакомые.

Лицо мужчины сменило выражение со строгого на чуть растерянное.

– Тогда прошу прощения, – он протянул Пашке руку, – Александр. Сосед Евгения, – Паша молча пожал протянутую руку. Она оказалась сухой и шершавой, а пожатие – неожиданно крепким.

– А я был уверен, что дети. Женька постоянно про них бубнит – про Сергея и Катюшку. Почти ничего, правда, не понятно, но видно, что скучает очень. Ни с кем не знакомится, ничего не хочет. Я уж и кровать ему у окна уступил, и книги подсовывал – бесполезно. Никуда из комнаты не выходит, и с людьми разговаривать стесняется, хотя у нас кого только нет – и совсем из ума выживших, и глухих, а его-то ещё хоть как-то понять можно… Но нет – только сам с собой, и только про детей. Ну хорошо хоть вы пришли. Если вдруг знаете их – передайте, что нехорошо так вот отца бросать. Не по-человечески.

– Обязательно передадим, – заверил его Пашка. Этим визитом он был сыт по горло.

Дорога домой прошла в напряжённом молчании. Наташа даже не поцеловала его на прощание, как обычно – просто вышла из машины, погруженная в свои мысли. Пашка мог поклясться, что ни одна из них не была приятной.

***

– Вань, привет!

– Привет! – весело ответил мобильник, – что, ждём очередную вылазку? Давненько ты нас никуда не вытаскивал!

– Если честно, то нет. Мне твоя суперспособность нужна. Ты можешь что-нибудь узнать про семью Калининых? Евгений Петрович, 1951 года, и Сергей Евгеньевич, сын, год рождения не знаю. Ещё там дочь была, Екатерина, год тоже не знаю, но на 3-4 старше Сергея.

– Только не говори мне, что это тот дед из Медведихи, – Пашка ясно представил, как Ваня закатил глаза. И понял, почему Ване нравится Лиля. Непонятно только, почему оба они до сих пор дружат с Пашкой. – Ну ты прям конкретно в той истории застрял. Базара нет, ситуация неприятная, но уж пора как-то её пережить. Ты, конечно, натура сентиментальная и романтическая, но неужто к исходу третьего десятка так и не понял, что жизнь – боль, а большинство людей – те ещё говнюки?

– Вань, я не проповедь просил. Можешь или нет?

- Да могу, конечно. Какие там ещё данные есть? И подожди ты, я ж записываю…

***

Дождливым вечером после работы Пашка сидел на диване с кружкой остывающего чая и размышлял о том, что давно он не виделся с Наташей. После той поездки их отношения как-то неуловимо изменились.

Раньше с ней всегда было легко. Пашка уже и со счёта сбился, который год они были вместе. Началось всё с дружбы, потом плавно и незаметно переросло во что-то большее. Они вместе учились, защищали дипломы, одновременно искали работу. Даже от родителей съезжали с небольшой разницей – сначала Пашке досталась в наследство квартира от бабушки, а через полгода и Наташа взяла небольшую ипотеку – с остальным родители помогли. И никогда не было ничего неловкого между ними – они имели одинаковые вкусы в музыке и кино, похожий взгляд на многие вещи, любили одну и ту же еду. Такое ощущение, что она у него всегда просто была. Правда, с ней в комплекте шла высокомерная и жеманная Лиля, но, на счастье, она понравилась Пашкиному старому другу – Ване. Вот так и сколотилась их компания. А теперь куда что делось – и компания, и былая лёгкость с Наташей. Пашка впервые задумался: а почему они до сих пор не живут вместе? Хотя его и так всё устраивало, а она об этом и не заговаривала никогда… Он задумчиво крутил в руках телефон, который внезапно зазвонил.

– Здорово, экстрасенс!

– Не понял, почему экстрасенс-то? – удивился Пашка.

– А щас поймёшь! – Ваня был ещё бодрее, чем обычно. – В общем, нашёл я информацию по семье этой. Там ничего особенного, он, она, двое детей. Старшая дочка, правда, у них умерла рано – в пять лет. А жена деда этого ещё через пять. Сыну тогда семь где-то было, и, судя по платежам, они жили в Медведихе, где твой дед и оставался до сих пор, несмотря на то, что всё село давно поразъехалось кто куда. Настырный, видать. Сын его смылся, как только девять классов закончил – сначала в техникум, потом в институт, и так и не вернулся.

– А при чём тут экстрасенс?

– Да я хрен вас разбери, как это называется! Но по-другому я тебе конец истории объяснить не могу. Я адрес нашёл Сергея Калинина. Он – твой сосед.

Пашка сразу понял, о ком говорит Ваня. В квартире напротив действительно жил Сергей – точнее, Серёга, хороший мужик, лет на пятнадцать старше его самого. Они не то чтобы дружили, но часто курили вместе на лестничной клетке, пока Пашка не бросил, и периодически помогали друг другу с починкой техники, ремонтом или сборкой мебели. Выходит, Серёга и есть та сволочь, которая бросила отца умирать в заброшенной деревне?

– А ты точно уверен? Мало ли Сергеев Калининых в стране?

– Сто пудов! Больше рассказать ничего не могу. А, нет, у Калинина-старшего ещё несколько приводов есть по пьянке. Но дольше 15 суток не сидел. В общем, если тебе подробности нужны – у соседа своего и спроси. Нет, ну какова вероятность! Огооонь! – Ваня был рад явно больше Пашки. Пашка же до сих пор не мог поверить, что Серёга способен вот так забить на пожилого отца. – Паш, мы все с нетерпением ждём нового выезда, не пропадай! Давай только в этот раз вот без всей этой Санта-Барбары! Пещеры, реки, что там ещё – мы только «за» будем. Бывай!

Пашка встал, подошёл к шкафу и достал пачку сигарет. Хоть он и бросил, но запас для гостей имел. Оставалось только ждать.

Услышав шум на лестничной клетке, посмотрел в глазок. Да, это он. Пашка вышел из квартиры, поздоровался, закурил. Заготовленный пылкий театральный монолог про несчастного умирающего старика, ожидающего своего блудного сына в доме престарелых, застрял в горле. Вырвался только один вопрос:

– Серёга… А за что ты отца в Медведихе бросил?

Серёга долго и молча смотрел на него, переваривая услышанное. В какой-то момент Пашка уже был уверен, что сейчас получит по лицу за то, что полез не в своё дело, но, видимо, десятки закрученных вместе шурупов взяли своё.

– Зайдешь ко мне? Мои как раз на дачу уехали. Такие разговоры насухую не ведутся.

Квартира была ровно такой, какой её помнил Пашка. Обыкновенной. Ничем не примечательная мебель из известного бюджетного гипермаркета, разбросанные по полу игрушки Серёгиных двоих маленьких сыновей. Семейные фотографии в разномастных рамках, которые явно дарили разные люди на разные праздники. Чуть криво поклеенные обои, которые он же, Пашка, помогал клеить. Совершенно обыкновенная квартира самой обычной семьи, никак не вяжущаяся со стариком в «Усадьбе». Которая, как ты её не назови, остаётся домом престарелых, где ни разу не был ни Серёга, ни его домашние.

Хозяин квартиры молча достал из недр холодильника непочатую бутылку водки и нарезал колбасы на закуску. Откупорил, разлил. Выпили не чокаясь и молча, будто за покойника.

– Не знаю, как вы познакомились, и не знаю, что он тебе наплёл. Наверное, что-то душещипательное, о том, как бедного старика все бросили. – Серёга налил ещё по одной и выпил, не дожидаясь Пашку. И уже второй раз не закусил. Раньше Пашка никогда не видел, чтобы он так пил. Да и вообще чтобы пил крепкие напитки – хозяйственные работы они всегда завершали максимум пивом, чаще – домашним ужином в исполнении Серёгиной жены.

– Ты знаешь, что у меня была сестра? – Пашка кивнул. – А я вот долго не знал. Мне не говорил никто. Мать умерла, когда мне было семь, а отец всё время пил. – Серёга было потянулся за третьей, но передумал. – Трезвым я его почти никогда не видел. После маминой смерти стало совсем худо. Дома никогда не было нормальной еды – только водка и закуска. Несколько лет меня соседка подкармливала, Настасья Семёновна, добрая ей память. А потом её дети в город забрали, так как в возрасте она уже тогда была. Выживал я как мог. Летом ещё ничего было – грибы, ягоды, рыбалка. А вот зимой хоть волком вой. А ещё он меня до четырнадцати бил. Он бы и потом бил, но я тогда подрос заметно, и сильно пьяному уже отпор мог дать.

Серёга всё же налил третью. Пашке даже не предложил – тот не притронулся ещё и ко второй. Просто сидел и молчал, не зная, что сказать.

– А когда я в девятом классе учился, мне добрые люди рассказали про сестру. И как она умерла. Он её по синему делу, в метель, пока мать на работе была, повёз в лес – на санках кататься. И потерял. Санки домой привёз, а сестру – нет. Пока мать с работы вернулась, пока всем селом искали, она насмерть и замёрзла. Дело не открывали – будто она сама убежала. Но мать-то знала правду. У неё тогда проблемы с сердцем начались, а отец ещё сильнее запил. До этого он не сильно больше других мужиков в деревне пил, а тут совсем с катушек поехал. Мать бить стал, соседи даже милицию несколько раз вызывали. Сгорела мама быстро. Я не помню, от чего она умерла. Помню только, что один раз не проснулась – я её будил, ревел, орал, пинал даже – а она не вставала. Потом какие-то люди пришли, а дальше не помню уже.

Помню зато, как школу заканчивал. Я не хотел, чтобы он на вручение аттестатов приходил, а он пришёл. Потому что всё село там было. Он уже туда навеселе пришёл, а там ещё по случаю с другими отцами выпил, потом со знакомыми, с родственниками, с одноклассниками… и к концу уже на ногах не стоял. Я тогда на выпускной не попал – пришлось его домой на себе тащить. А он ещё и обоссался по дороге. Вот таким я его и запомнил. Взял аттестат и уехал оттуда. Не знаю, когда он пить бросил – а точно бросил, раз не сдох до сих пор. И знать не хочу.

Серёга закрутил пробку, убрал бутылку подальше в холодильник, и поставил чайник на плиту. Вода, нагреваясь, тихонько шумела, разбавляя давящую тишину.

– Серёг… ты прости, что влез не в своё дело. Я не знал.

– Теперь знаешь. – Помрачневший хозяин квартиры долго молчал, тяжело глядя куда-то перед собой. – Где он сейчас?

– В доме престарелых.

– Хорошо, – Сергей кивнул и немного расслабился. – Я знаю, что из Медведихи народ давно поразъехался. Уже когда я там жил, разговоры были, что школу надо закрывать – детей мало. А уж когда колхоз закрыли, и не представляю даже, как быстро там всё развалилось… Хорошо, что он не там. Дрянь он, а не человек, но такого греха мне на душу не надо. Одно дело – я его тогда оставил, молодого ещё. И совсем другое, когда он теперь… такой. – Серёга чуть помолчал. – Что за дом престарелых?

Пашка начал описывать «Усадьбу»: как там всё хорошо устроено, какие душевные люди, и что переживать не о чем, но вдруг осёкся и понял – не о том его спросили. И что второй раз Серёга не переспросит – ему и первый дался тяжело.

– «Усадьба «Лапино»», в райцентре, – в ответном взгляде Серёги были и благодарность, и сожаление.

– Пойду я. – Пашка встал, не зная, как правильно закончить этот разговор. Непонятно, на что он рассчитывал, придя сюда, но явно не на это вот всё.

Ему казалось, что за этот вечер он постарел лет на десять. А ещё ему было о чём подумать.

Дома, часом позже, он взял телефон, и, несмотря на довольно позднее время, отправил маме сообщение: «Я тебя люблю. Очень».

Немного подумав, написал ещё одно, Наташе: «А почему мы не живём вместе?»

«Потому что ты не предлагал» – быстро пришёл ответ.

«Предлагаю»

Через две минуты телефон тихонько тренькнул. Пашка крепко зажмурился, перед тем как прочитать.

На экране светилось: «Я согласна».

Рокировка

Серёга стоял перед белой обшарпанной дверкой, проклиная всё на свете. Большая доля обидных ругательств сыпалась пеплом на его же голову.

Кретин. Придурок. Зачем он только сюда припёрся?

Поднятая и сжатая в кулак для стука ладонь беспомощно замерла в воздухе на полпути, разрываясь между противоречивыми сигналами. Внезапно внутреннюю борьбу прекратил зычный оклик:

– Входите, открыто!

Не успел он к ней притронуться, как дверь нехотя, со скрипом, распахнулась. Серёга удивился – за ней никого оказалось. Точнее, оказалось, но слишком далеко, чтобы открыть ему. Полная женщина сидела за обычным офисным столом в метрах трёх от входа, перебирая какие-то бумажки.

«По ходу ошибся».

– Да нет, по адресу пришли.

Серёга открыл рот, но поспешно его захлопнул. Он готов был поклясться, что ничего не говорил вслух – но, с другой стороны, а чего он ожидал? Конечно же, сейчас будут применяться разные штучки и фокусы, чтобы задурить ему голову. Он правда, ждал встретить более… аутентичный антураж, но это же очевидно. Вот она и играет на этом несовпадении, никакой мистики!

– Присаживайтесь.

Идя к предложенному стулу, Серега все же украдкой оглянулся. Не знай он наверняка, подумал бы, что здесь выдают какие-нибудь справки. Пыльные допотопные стеллажи с папками, чахлый фикус на подоконнике соседствует с двумя унылыми кактусами. С потолка льётся холодный свет казённых светильников. И ни одного, даже самого завалящего хрустального шара. Ну или там сушеной головы ящерицы, или ещё какой дряни… Чему там положено быть у колдунов, ясновидящих и прочей братии мошенников?

Поёжился он раньше, чем понял от чего. Взгляд хозяйки кабинета пронизывал до костей, будто она слышит все его нелестные мысли.

– Спрашивать тебя зачем ты пришёл не буду. Ты же наверняка съязвишь, что я и так должна это знать. Знаю – из-за девушки. И да, конечно, это ничего не доказывает – а чего ради ещё ко мне мог прийти такой молодой мужчина. Доказывать я тебе ничего не собираюсь, не в суде. Хочешь помощи – проси. Нет – выматывайся, у меня на сегодня бумажной работы полно. Тоже мне, Серж нашёлся…

Серёга вздрогнул, как от удара. Серж. Так его называла только она…

София. Впрочем, девушка относилась к своему полному имени презрительно-снисходительно, переиначив его на французский лад – Софи. И Серёгу, невзирая на его исключительно-рязанскую физиономию, прозвала Сержем.

На Сержа Серёга не тянул ни в профиль, ни в анфас. Как не дотягивал и до Софи, и до всего, что её окружало. Серёга вообще не понимал, как его угораздило так вляпаться. Он всегда предпочитал простых девчонок без заморочек, которые не морщат носы от разливного пива, а между музеем и кинотеатром всегда выберут последний вариант...

Софи в такой расклад не вписывалась. Они и познакомиться-то не должны были никогда в жизни, но всё решил случай. Мать Софии, давно и бесповоротно разошедшаяся с первым мужем и оставившая ему половину детей в виде сына Артёма, вдруг решила вместо отпуска в Европе наведаться в родной город – навестить отпрыска, который уже скоро должен был закончить школу. Мнение дочери относительно поездки сильно расходилось с маминым, но в расчёт не принималось: «ты должна увидеться с братом. Если не ради него, постарайся хотя бы ради меня».

Артём, не видевший сестру добрый десяток лет, в восторге не был. И, избегая неловкого молчания наедине, активно таскал её по всем знакомым. Серёге, как лучшему другу Артёма, честь развлекать заезжую гостью перепадала чаще прочих. А однажды пришлось провести с ней целый день – мама Артёма твёрдо вознамерилась убедить сына вместо техникума поступать в институт в столице, и решила, что проведя с ней побольше времени тет-а-тет, будущий студент капитулирует. Скучающую Софи вручили Серёге под честное слово и даже сунули денег – на культурный досуг.

С тех пор прошло уже столько лет, что сложно было вспомнить, тогда он влюбился, или всё-таки позже. Но что она не такая, как все, понятно стало сразу.

Софи совсем не пила алкоголь и не ругалась матом. Её волосы не пропахли сигаретами – ни чужими, ни «на меня друзья надышали». Свободно владела английским и французским, постоянно вставляя какие-то словечки. Не смотрела популярные фильмы и сериалы, не знала современных песен. Но и на заучку похожа не была.

Серёге до сих пор было сложно описать, чем его так зацепила Софи, и сложно описать её саму. «Другая». Это единственное слово, которое приходило на ум. Ей были чужды мечты большинства знакомых ему девчонок об удачном замужестве и крепкой семье – хотя Серёга был уверен, что мама нашла бы ей стоящего жениха в два счёта. Карьера Софи тоже не очень волновала, при том что она тогда была круглой отличницей, а позже закончила хороший ВУЗ с красным дипломом.

Она с головой окуналась в то, что считала интересным, и без оглядки бросала то, к чему не лежала душа. Проявлялось это даже в мелочах. Например, она могла встать и уйти в середине фильма, если посчитала его скучным. Никогда не говорила «я перезвоню тебе позже», если не собиралась перезванивать.

Как-то раз к Артёму заглянули друзья, общение с которыми у Софи не задалось. Прощаясь, один из них из вежливости пробормотал, что ему было приятно познакомиться и они будут рады увидеться ещё. Глядя на его ясными голубыми глазами, Софи твёрдо сказала: «Ну зачем вы врёте. Видно же, что не будете».

Но её точно нельзя было назвать грубой или бессердечной. Софи волонтёрствовала в приюте для животных, участвовала в нескольких спасательных операциях от «Лизы Алерт».

А ещё побывала во всех дорогих ресторанах Парижа, но с того памятного лета приезжала к отцу минимум два раза в год, гуляя с Артёмом и его друзьями, подпевая вечерами нестройному хору у костра песням, которые до этого никогда не слушала…

– Это всё очень занимательно, но что конкретно ты хочешь?

Сочное контральто хозяйки кабинета вернуло Серёгу с небес на землю. Почему эта дама вела себя так, будто слышала весь его внутренний монолог? И чего это вдруг он так размечтался?

– Хочу, чтобы всё кончилось, – вдруг выпалил Серёга и покраснел.

Но это на самом деле было тем, что он хотел.

Она поцеловала его тогда, перед отъездом. Сама. Тогда Серёга решил, что ему тоже надо срочно поступать в институт с Артёмом. Никто не ожидал от него такого рвения, но он всё же поступил, хоть и в другой ВУЗ, и переехал с другом в Москву.

Софи сделала вид, что ничего между ними никогда не было. А ухаживания Серёги будто и не замечала вовсе.

Помучившись несколько недель, Серёга внезапно даже для себя ударился в учёбу – а чем ещё было заняться в чужом городе? Восторгов вырвавшихся из-под опеки родителей первокурсников он не разделял – ему и дома жилось вполне привольно, а пьянкам в общаге было ох как далеко до ночевок с друзьями летом у костра.

После зимней сессии Софи пришла к нему. Вернее, он к ней пришёл – домой, по приглашению. В квартире не оказалось никого, кроме неё.

В тот первый раз он так волновался, что едва всё не испортил. У Серёги и раньше были девушки, но никогда не было такой как она.

Через две недели она перестала отвечать на его звонки и сообщения. А когда он подкараулил её у дома, пожала плечами и сказала: «Я думала, ты сам всё понимаешь».

Что он должен понимать, Серёга так до сих пор наверняка и не знал. Что она не будет с таким, как он? Что ей просто хотелось развлечься?

Когда Артём отмечал свой второй московский День рождения, она была там. Логично – ведь он её брат. А вот что было не логично – проснулись Серёга и Софи в одной постели. Но и только. Второй раз он пережил проще, чем первый, и даже почти не удивился.

Хотя кому он врёт… С тех пор они много раз сходились и расходились. Если, конечно, можно считать разрывом, когда тебя бросают без единого слова и без предупреждения. Он пытался делать вид что ему всё равно, но гордости хватило примерно на пару лет, после чего Серёга в очередное затишье написал: «Я так не могу. Если бросаешь – бросай насовсем».

Она не ответила. Зато написала через два месяца: «Если хочешь – приходи сегодня».

И он пришёл.

Проклиная себя, её, даже Артёма и его маму. Но – пришёл. И приходил всегда, когда она звала. Будто так и надо, будто и его это устраивает.

Софи никогда не спрашивала, есть ли у него кто-то ещё кроме неё – скорее всего, ей было всё равно. Серёга не спрашивал, потому что всё знал. Каждый раз убеждал себя не смотреть её страницы в соцсетях, ничего не спрашивать у общих друзей, не следить за ней, но каждый раз срывался.

Несколько раз он пытался забыться в чужих объятьях. Опыт оказался неутешительным: ему оказались противны чужие поцелуи, ненавистен чужой запах.

Софи могла звонить ему каждый день несколько недель подряд, а потом пропасть на полгода. Когда ей исполнилось двадцать пять, они провстречались восемь месяцев. Серёга решил, что она наконец успокоилась, и собрался делать предложение.

Кольцо до сих пор лежало в дальнем углу тумбочки. А то комбо оборвалось поездкой Софи в Америку на год. Серёгу тогда с собой не приглашали.

– Надо же, что-то новенькое. Даже не попросишь приворот?

От насмешливого взгляда хотелось и злиться, и съежиться. Как он вообще тут очутился??

Хотя выбор был в общем-то невелик. Либо сюда, либо в психушку. Ну или с моста вниз головой…

– Ну ладно тебе, – внезапно мягко сказала женщина, – зачем такие радикальные меры. Давай соблюдём формальности. Я – Надежда Павловна, потомственная колдунья.

Если бы Серёга не был так подавлен, вряд ли бы удержался и не поморщился.

Прийти сюда его уговорила жена Артёма. Лиля долго пыталась забеременеть, и, обойдя лучших гинекологов, репродуктивных психологов, пережив три неудачных ЭКО, по совету какой-то знакомой обратилась к Надежде Павловне.

Две заветные полоски на тесте она увидела уже через месяц, и с тех пор твёрдо уверовала в магическую мощь колдуньи. Кажется, там были ещё какие-то истории чудесным образом исцелённых Лилькиных подруг и родственников, снятые венцы безбрачия, порчи и еще какая-то ересь, Серёга сильно не вникал. Он бы и не узнал никогда про Надежду Павловну, если б не перебрал в честь двадцать третьего февраля и не остался ночевать у Артёма, внезапно распустив пьяные сопли у него на кухне. Сердобольная Лиля тут же сосватала к этой своей колдунье, а отказаться уже было неудобно.

– Сергей.

Серёга не стал спрашивать, откуда «колдунья» знает про Сержа. Очевидно же, что от Лили. Но всё же не удержался от другого вопроса:

– А почему у вас тут… так? – не найдя подходящего слова, он просто обвёл руками помещение.

– А что, без хрустального шара и чёрных штор тебе неуютно? Не люблю, знаешь ли, полумрак. От него зрение садится, а мне отчёты заполнять.

– Это перед кем же вы отчитываетесь? – искренне удивился Серёга.

– Ни перед кем. Для кандидатской нужно.

Уточнять про кандидатскую уже не хотелось. Надежда Павловна наконец отодвинула от себя все бумаги и сказала:

– А теперь подробнее – какая именно помощь тебе нужна? Только давай уже без лирических отступлений, общая канва мне ясна.

На этот раз Серёга тщательно обдумал свой ответ и не отвлекался на воспоминания:

– Вы можете сделать так, чтобы я её разлюбил? Она меня не отпускает. То зовёт, то отталкивает. Я пытался с ней договориться, но она говорит, что я же сам прихожу, всё зная заранее – значит на всё согласен. А я не согласен! Но и не приходить не могу. Чертовщина какая-то…

Колдунья усмехнулась:

– Ну а кто сказал, что Настоящая любовь – это счастье?

– Да разве это любовь? – разозлился Серёга, – это издевательство какое-то! Лучше уж совсем одному, чем так…

– Любовь, ещё какая. Настоящая. Тяжёлый случай. Хуже бывает только Безусловная, но такая обычно только к родителям приходит, да и то не ко всем. Проще было бы, если бы у вас была Влюбленность, или Страсть, или обычная Любовь с ограничениями…

– Какая-какая?

– С ограничениями. Это когда есть нейтрализатор. Измена, например, или старость, или ещё какое условие. Стоит его найти и показать человеку – даже просто в его голове, иллюзией, и всю любовь как рукой снимает. Это работа простая. А вот такие как ты редко встречаются…

– Значит, не поможете? – Серёга удивился тому разочарованию, которое обожгло его изнутри. Он же ведь не верил во всю эту чушь с магией. Или всё-таки верил?

– Отчего же, помогу. Только не так, как ты просишь. Такое чувство как у тебя, нельзя просто уничтожить. Но можно провести рокировку.

На этот раз Серёга не удивился. От этой женщины в сером пиджаке странно было ожидать какого-то «очищения» или там «отворота». Рокировка так рокировка…

– А как это?

– Любовь останется такой как есть. Но я поменяю вас местами. Ты будешь свободен, как и хочешь, а вот она…

– Она меня полюбит?

На короткий миг Серёге до дрожи захотелось и правда поверить во все происходящее.

– Можно и так сказать. Она будет относиться к тебе так, как ты к ней сейчас, а ты – как она. Согласен?

Серёга кивнул и потянулся ко внутреннему карману – достать фотографию Софи. Но Надежда Павловна его опередила, нетерпеливо взмахнув рукой:

– Ну как так можно: ведь сам же смеешься над всей этой чушью, и сам же её подкармливаешь. Зачем мне фото? Может, свечкой вокруг поводить?

Ответить Серёга не успел. Надежда Павловна посмотрела ему в глаза, что-то тихо сказала и…

И он проснулся в своей постели.

***

«Приснится же такое»

Часы на стене мерно тикали. Время они показывали неправильно, но ни отнести в ремонт, ни выкинуть их Серёга так и не собрался. Чтобы узнать время у него был телефон, а часы… Он бы никогда никому не признался, но ему просто нравился этот звук. Тик-так, ты-тут, мы тут, жизнь идёт, пусть так, тик-так…

Но Софи и друзьям он говорил, что ему просто лень лезть за ними.

Сонный туман в голове рассеивался, и Серёга вдруг понял, что не помнит какой сегодня день. Дата на календаре в телефоне озадачила: 24 февраля, десять утра. Благо что суббота.

Но он же вчера пил у Артема и остался у него ночевать? А наутро ездил к Надежде Павловне?

Или не ездил?

Пока Серёга оценивал правдоподобность вариантов, телефон завибрировал входящим сообщением.

«Приезжай сегодня».

Значит, Надежда Павловна ему точно приснилась.

Всё как всегда. Софи никогда не назначала встречи заранее, только день-в-день. Будто у Серёги нет никакой личной жизни, и он готов всё бросить и примчаться по первому зову.

Хотя чего кривить душой, так оно и было.

Раздражённо потерев щетину на подбородке, Серёга решил не бриться. Софи не любила колючих поцелуев, ну и пусть помучается. Маленькая, но всё же месть…

Метро выплюнуло Серёгу на нужной станции ровно через час. Он по привычке зашёл в магазин и кинул в корзинку стандартный набор – виноград, сухое вино, сыр с плесенью и горький шоколад.

Но на полпути к кассе вдруг остановился. Всё это любила Софи. Серёга же считал сухое вино кислятиной, горький шоколад – извращением, ну а сыр с плесенью вряд ли вообще можно было называть едой.

Серёга развернулся и решительно направился обратно к прилавкам.

Палка колбасы («отрава»), молочный шоколад с орехами («невкусно») и красное полусладкое («компот») весело пикали в руках кассира, вызывая у Серёги чувство мрачного удовлетворения.

– На карте недостаточно средств.

– Давайте попробуем ещё раз, – растерялся Серёга. Да, зарплата будет только в среду, но он совершенно точно помнил, что на карте деньги оставались. Уж по крайней мере на такой нехитрый набор должно было хватить.

Вторая и третья попытки провалились, как и первая. Краснея под сочувствующим взглядом кассира и нетерпеливыми – людей из очереди, Серёга полез в паспорт за кредиткой, молясь, чтобы правильно вспомнить пин-код.

Покинув магазин, Серёга открыл приложение мобильного банка. Денег на карте и правда почти не было, и, согласно истории, десять тысяч ушли на счет Надежде Павловне М. Особенно странно, что случилось это в 9.45 утра, когда Серёга спал в своей кровати.

Ситуация становилась нелепее с каждой секундой. Если он не был у колдуньи, то зачем переводил ей денег? А если был, то как оказался дома? Единственный способ восстановить события – позвонить Артёму или Лиле. Но выглядеть совсем пропащим алкашом, который сначала напивается больше всех, а потом ещё и не может вспомнить что делал, Серёга не хотел.

«Ну, как говорится, спасибо, что взял деньгами».

Было бы хуже проснуться в обезьяннике. Или в больничке с обмороженными ногами.

Усмехнувшись ничтожеству своих попыток себя успокоить, Серёга направился по знакомому пути. Как бы то ни было, деньги уже вряд ли получится вернуть, а на сегодня у него планы…

Домофон услужливо открыл дверь на извечный пароль «это я». Продрогший Серёга расстегнул куртку, позволяя теплому воздуху окутать его и отлепить от тела последние клочки сырого холода. Подъезд дома Софи стыдно было называть «подъездом». Петербуржское «парадная» подошло бы лучше. Подъезды пахнут кошками, не очень чистым лифтом и гремучей смесью еды из разных квартир. А сверкающий вопреки слякоти кафель, раскидистые цветы в пузатых кадках и картины в рамках на стене – ну какой же это «подъезд»…

Однажды, сам не зная почему, Серёга притащил на свою лестничную клетку три больших фикуса. Вечером к нему пришла ругаться соседка по площадке: «наставил ерунды, пройти нельзя». На уговоры соседки ушло полчаса, но, как оказалось, зря – наутро от фикусов не осталось и следа, а вдобавок неизвестные ещё и лампочку разбили, тем самым навсегда поставив точку в вопросе облагораживания общедомовой территории.

Нажав кнопку звонка, Серёга прислушался. Никакого пошлого «дзынь». Хитрое устройство имело в своём арсенале с десяток классических мелодий, выдавая их по своему усмотрению. Сегодня Серёгин визит ознаменовала композиция Поля Мориа «Toccata». Хотя в этот раз Софи открыла на удивление быстро, прервав приобщение к прекрасному.

– Привет! Хорошо, что ты пришёл. Я соскучилась.

«А зачем так долго тянула? Позвонила бы раньше», – подумал Серёга, но промолчал. И быстро оттаял от крепкого поцелуя, особенно потому, что Софи даже не поморщилась от его щетины, хотя бывало, что она отправляла его бриться прямо с порога.

– А я смотрю, у нас продовольственная революция? – прокомментировала она покупки. Серёга замер в ожидании язвительных шуточек. – Впрочем, это тоже съедобно. А я всегда любила бунтарей.

Время пролетело незаметно. Серёга не воспринимал и половины того, что Софи ему рассказывала – как обычно, он был совершенно заворожен мелодией её голоса, живой мимикой, улыбкой. Вот кто настоящая колдунья… Софи выглядела и вела себя так, будто не было всех этих лет с их первой встречи. Время не тронуло её красоты, не зачерствило душу. Она напоминала родник с хрустально-чистой водой, и Серёга впитывал драгоценную влагу, вслушивался в ласковое журчание…

– Завтра я встречаюсь с мамой, а в понедельник работаю допоздна. Придёшь ко мне во вторник вечером? – сказала ему Софи напоследок.

– Да, конечно, – ответил Серёга.

«А ведь она впервые за все эти годы назначила встречу заранее» – подумал он. И улыбнулся.

***

Жизнь стремительно налаживалась.

С Софи они теперь виделись по несколько раз в неделю, и даже начали вместе «выходить в люди», чего не случалось уже давно. Серёга получил зарплату, залатал дыру в бюджете и почти забыл ту странную историю.

На Пасху они с Софи приезжали в гости к её маме, где были и Артём с Лилей. Про ситуацию с колдуньей никто и не заикался, равно как и про очередное воссоединение. Все делали вид, что так и надо, и они очень рады.

Впрочем, Серёга не делал вид. Он и вправду был счастлив.

***

– Сееерж, ну пойдём отсюда, мне скучно!

– Ты уже третий раз меня уводишь! Может хоть этот досмотрим до конца?

Серёга всерьёз начинал злиться. Нет, вообще-то он уважал эту способность Софи закрывать неинтересную книгу, не досматривать скучные фильмы, не общаться с неприятными людьми… Но сегодня она превзошла сама себя – они третий раз купили билеты на сеанс, и уже третий раз подряд она теребила его за рукав и требовала уйти.

– Зачем, если это – скучно?

– А мне нравится. – решительно заявил Серёга. Софи надулась.

– Ну и ладно. А я хотела тебя позвать домой. Мне вчера доставка пришла из «Victoria’s Secret»…

Серёга тяжело вздохнул. На самом деле этот фильм ему нравился меньше чем тот, на который они шли изначально. И даже меньше, чем второй, а уходить из зала он отказался скорее назло. Но обрисованная перспектива была привлекательнее унылого действа на экране, и он капитулировал.

Квартира Софи встретила их звонким лаем и резким запахом.

– Бони, ну что ты натворил!

Несуразный щенок вилял хвостиком, радуясь их приходу, и даже выплюнул по этому поводу порядком изжёванные туфли.

– Это вообще-то были мои любимые… А это ещё что… Фу! Ну неужели не мог потерпеть немного?

Серёга молча начал искать поводок. Такая история случалась уже не впервые.

Когда в приюте, где волонтёрствовала Софи, не хватало мест, она иногда брала к себе животных на передержку. Но обычно ничего хорошего из этого не получалось – после первых ми-ми-ми наступали суровые будни. Котята царапали дорогущие кожаные диваны, щенки жрали обувь, предпочитая исключительно дизайнерскую, и все они оставляли пахучие лужицы и кучки – почему-то с приучением питомцев к туалету дела у Софи совсем не складывались.

Серёга знал, что сейчас он погуляет немного со щенком, Софи уберётся в квартире и торжественно похоронит туфли, а через несколько дней всё вернётся на круги своя. Правда, сегодняшний тройничок для него, Софи и секретов Виктории явно отменяется…

Чувствуя настроение Серёги, пёс жалобно заскулил.

– Что брат, вкусные были туфли? Эх ты, сосиска с хвостиком…

***

Серёга долго смотрел на солидных размеров камень, вертя кольцо в руках. Они с Софи встречались уже четыре месяца, и на этот раз, кажется, всё было по-настоящему серьёзно.

Она не отменяла свидания, перестала опаздывать и назначать встречи день-в-день. В её холодильнике появились продукты, которые он тоже считал съедобными, и она даже начала иногда готовить. Несколько раз просила его остаться ночевать, чего раньше очень не любила.

Лучшего момента для предложения ещё не было. Но что-то глубоко внутри не давало Серёге покоя. Что-то слишком смутное и неясное, он даже не мог точно себе объяснить, что именно это было.

Страх отказа? Желание подождать ещё немного? Боязнь перемен?

Вдруг разозлившись, Серёга захлопнул коробочку. Какая ерунда! Он взрослый мужик, а мается какой-то дурью.

Коробочка решительно отправилась в карман.

….—и ты представляешь, он сказал, что у меня «ненормированный рабочий день»! и что я обязана работать столько, сколько нужно, особенно пока не закончится проект. А я ему ответила, что крепостное право отменили уже давно, а «ненормированный» означает «периодические задержки на работе», а не график 12/12!

Серёга вяло кивал. Он знал, что ответа от него в общем-то и не требуется – Софи просто нужно было выговориться. Кажется, она скоро уволится. Опять.

Обычно ему было всё равно, но сегодня он ощущал лёгкую досаду. Может, потому что коробочке с кольцом пока точно было суждено остаться в кармане?

А может и потому, что ему не хотелось сочувствовать. Серёга недавно получил повышение до начальника отдела, и он действительно очень много для этого работал. И задерживался тогда, когда нужно, и на сколько нужно.

С другой стороны, не всем же делать карьеру? Хотя в глубине души Серёга был уверен, что скоро Софи станет сложно найти работу невзирая ни на мамины связи, ни на красный диплом – её трудовая книжка пестрела записями, ни одна из которых не фиксировала срок работы больше года.

Серёга вздохнул. Речь Софи сейчас не напоминала горный ручеёк, напротив, неприятно царапала слух истеричными нотками. Нащупав бархатистую твердую поверхность коробочки, Серёга сжал её: «Ничего страшного. Спрошу в более подходящий момент».

***

Подходящего момента всё не случалось.

Хотя Софи уволилась и стала проводить с Серёгой ещё больше времени. Но что-то неуловимо изменилось…

Серёга наконец-то начал внимательно слушать саму Софи, а не просто её голос. Оказалось, что большую часть времени она говорит о моде, театре и о книгах, которые Серёга не читал. Благо ей всё так же не нужны были его ответы – достаточно было вовремя кивать.

Интересно, а она всегда так много болтала?

Серёга гнал от себя крамольные мысли, но их становилось всё больше.

Она никогда не спрашивала, как у него дела.

Он никак не мог запомнить её подружек, потому что они менялись каждые полгода.

Софи так и не нашла новую работу, и постоянно жаловалась на то, что мама начала попрекать её деньгами.

А ещё его отчего-то вдруг стало дико раздражать, когда она называла его «Сержем».

Будто назло, именно в этот момент Софи сказала:

– Серж! Ну ты совсем меня не слушаешь! Ладно, уже поздно. Останешься на ночь?

– Не могу, обещал помочь другу с переездом завтра рано утром, – зачем-то сказал Серёга и покраснел.

***

«Это конец».

Серёга никак не мог уснуть. Софи спала рядом, раскинувшись каким-то чудом на три четверти огромной кровати. Но так много места она занимала не только в спальне. Её внимание начало душить Серёгу.

Он всё чаще врал ей и отказывался от встреч, а сегодня… А сегодня она намекнула ему о том, что хочет замуж.

Кольцо до сих пор лежало у него в кармане, перекочевав из ветровки в осеннюю куртку. И после намёка Софи у Серёги не возникло ни единого порыва достать изрядно истрепавшуюся коробочку.

Как же это случилось? И главное – когда?

Всё было как обычно. Нет, лучше чем обычно. Вполне себе хорошо… Они почти не ссорились, проводили вместе много времени, но…

Серёга постоянно стал замечать то, чего не видел раньше. То, что раньше казалось ему в Софи милым и очаровательным, всё больше стало отталкивать. Её «сила воли» и умение бросать что-то на полпути подозрительно походило на взбалмошность и легкомыслие, прямота и честность смахивали на грубость и безразличие. А ещё у них совершенно не было ничего общего.

Материальный вопрос тоже исключать не стоило. Софи привыкла жить, ни в чем себе не отказывая. И хоть Серёга и получал уже вполне приличную зарплату, его квартального дохода бы не хватило на диван, который Софи недавно выбросила, потому что его немного поцарапал очередной котёнок.

С работой у Софи по-прежнему не ладилось, и вряд ли его потенциальная тёща продолжит содержать дочь после свадьбы…

Чем больше он думал о будущем, тем очевиднее становилось, что его просто нет.

Каким же надо было быть идиотом, чтобы не понять этого сразу!

Но как сказать Софи?

Серёга посмотрел на неё. Мягкая нежная щёчка едва виднелась, прикрытая шелковистыми волосами.

Он просто не сможет объяснить свой уход. Что бы он не сказал, всё могло разбиться об один вопрос: «а о чём ты думал раньше?». А как ответить на это, Серёга не знал.

Поэтому он тихонько выбрался из постели, оделся и вышел из квартиры.

«Она умная. Она всё поймёт сама».

***

– Ты мог хотя бы ей записку оставить?

Серёга никогда не видел Артёма таким злым и растерянным одновременно.

– Я понимаю, что она часто поступала с тобой плохо, но это не повод вести себя так… по-скотски! Ты же мужчина! Или решил отомстить?

Серёга пожал плечами:

– Нет. Я просто понял, что у нас нет будущего, и не знал, как ей это объяснить. Решил, что она поймёт всё сама.

Артём стиснул зубы.

– Слушай, я в курсе, что вы взрослые люди, но и ты меня пойми… Она всё-таки моя сестра. Ты бы её видел! Делает вид, что всё в порядке, а у самой глаза каждый день заплаканные. Даже Лилька её жалеть стала, хотя раньше терпеть не могла. И они обе мне мозг выедают чайной ложечкой, чтобы я с тобой поговорил. Вот только о чем я с тобой должен разговаривать? Идиотизм какой-то…

Серёга вздохнул. Перспектива разговора с Софи совсем не радовала, но и Артёма подводить не хотелось.

– Считай, что поговорил. Я разберусь…

***

«Больной щенок».

Если бы нужно было дать название взгляду Софи, Серёга бы окрестил его именно так. Гремучая смесь обиды, боли, надежды и страха плескалась в её глазах, то и дело грозя пролиться слезами.

Женских слёз Серёга не любил, обыкновенно теряясь и бестолково лепеча банальности. Но сегодня не хотелось ни смущаться, ни подбирать правильные слова. Он злился – на себя, на Софи, на Артёма.

– Я думал, ты всё поймёшь, – сказал Серёга.

– Серж… – начала Софи.

– Не называй меня так. Всегда это бесило, – неожиданно даже для себя выпалил Серёга. И ушёл, пока не успел сморозить что-нибудь ещё более обидное.

***

– Тебе понравилось?

– Честно – не очень, – смущенно отвела глаза Рита, – я уже в середине фильма перестала понимать, что происходит.

– А почему не сказала?

Рита пожала плечами.

– Ну не уходить же, в самом деле.

Серёга вздохнул – который раз за вечер. Нет, вообще-то Рита была вполне неплохой девушкой, только… Только какой-то нерешительной. Она никогда не предлагала ничего сама, начиная с выбора места досуга, заканчивая заказом блюд в ресторане. В целом Серёга ничего не имел против, но… Рита могла запросто молча ковыряться полчаса в тарелке, чтобы потом на его вопрос робко ответить, что она не ест грибы. Не признаться, что ей холодно на прогулке, и заболеть на следующий день после свидания. Рядом с ней всё время приходилось гадать – всё ли в порядке, всё ли ей нравится? И это было довольно утомительно. Жаль, что она не могла прямо сказать, что её что-то не устраивает.

Как Софи.

Как бы Серёга ни старался, но не мог удержаться и не сравнивать своих новых пассий с Софи. У Лены не такой приятный голос, Рита слишком робкая, Таня не так хороша в постели… За последние полгода Серёга перепробовал больше женщин, чем за всю свою жизнь до этого, но радости по этому поводу не испытывал. Ему не слишком-то хотелось прыгать по чужим койкам, просто так получалось, что ни одна из девушек так и не смогла его зацепить.

Проводив Риту до дома, Серёга отказался от приглашения зайти, хотя «кофе» в целом хотелось.

Только вот не с ней.

Поздно вечером, лежа на кровати, он долго крутил в руках телефон, не в силах заснуть. Из открытого окна доносились трели соловьёв, отчаянно жаждавших любви. Раздражённо откинув одеяло, Серёга написал короткое сообщение.

«Если хочешь, приезжай».

***

– Я так рада, что у вас всё наладилось!

Серёга неловко улыбнулся и пожал плечами. Мама Софи подмигнула ему и ушла к гостям. Он же обратно не торопился, стоя у входа в банкетный зал.

Свой юбилей Лариса Михайловна отмечала с размахом. Разодетые приглашенные чинно восседали за щедро накрытыми столами и жиденько хлопали приглашенным артистам. Только один человек не аплодировал, если ему не нравилось, и бурно выражал восторг после удачных выступлений.

Серёга с удовольствием смотрел на Софи. Ей необычайно шло светлое платье, и трудно было не представить её в белом.

От ресторана с кучей гостей им, конечно, не отвертеться, но он это переживёт. Зато свадебное путешествие они выберут сами.

А ведь они никогда вместе не отдыхали!

Задумавшись, Серёга пропустил момент, когда она подошла к нему.

– Поедем сегодня к тебе? Что-то я подустала от пафоса, хочется чего-то попроще – улыбнулась Софи.

Серёга немного напрягся. Он понимал, что она ничего такого не имела в виду, но всё равно стало обидно за своё жилище.

Взгляд её голубых глаз был таким чистым и любящим, что Серёга удержался от ехидной шутки. Но, кивнув, сделал себе мысленную отметку: хотя бы коробочку для кольца надо всё-таки купить новую.

***

– Сонь, ну в самом деле, хватит уже!

– А не то – что? Опять бросишь меня, как тогда?

Софи никак не отреагировала на «Соню», за которую в былые времена Серёга бы знатно отхватил. Она вообще ему теперь многое прощала, но легче от этого почему-то не становилось.

Он так и не сделал предложение. После юбилея всё как-то не было подходящего момента. То Серёга никак не мог добраться до ювелирного, то Софи заболела, то завал на работе, а потом… А потом они стали часто ссориться. Причем почти без повода, на ровном месте. Серёга говорил много лишнего, Софи обижалась…

– Ну не только же у тебя есть эксклюзивное на это право! Не нравится, можешь опять сделать это сама. Или сейчас не получится – ты же предупредила! А это ведь совсем не в твоем стиле – предупреждать, прежде чем уйти!

– Никуда я не уйду. – Софи потерла подозрительно повлажневшие глаза, – Я люблю тебя. И никуда больше не уйду. Слышишь?

Её взгляд умолял об ответном признании, но отчего-то нужные слова застряли у Серёги поперёк глотки. Он злился, и не мог понять из-за чего – в конце концов, он даже уже не помнил, почему они начали ругаться.

– Я сегодня переночую у себя.

Закрыв за собой дверь, Серёга испытал странную смесь облегчения и вины.

«Да что со мной не так? Почему я просто не остался у неё?»

***

Сбросив очередной звонок, Серёга отхлебнул прямо из горлышка бутылки, закашлялся и вытер рот рукавом. Горько усмехнулся: «Поздравляю тебя, братец. Ты не только м***к, теперь ты ещё и алкаш».

Справедливости ради закуска у него всё же была. Наспех нарезанная колбаса уже начала заветриваться, но Серёга к ней так и не притронулся, несмотря на то что пустой желудок протестовал против водки. Но неприятные физические ощущения хоть как-то перебивали невыносимую гадливость от самого себя.

Не было никакой Надежды Павловны.

В очередной раз осознав, что ему до смерти надоела Софи, Серёга захотел поговорить с колдуньей и попробовать разобраться, что же с ним происходит. И попросил у Лили адрес.

Но ни Лиля, ни Артём не поняли, о ком он спрашивает.

А значило это только одно – он, Серёга, редкостная сволочь. Он столько времени сох по Софи только потому, что она не подпускала его близко – и правильно, оказывается, делала. А как только она ответила ему взаимностью – он к ней охладел.

Зачем он бросил её первый раз, Серёга ещё мог понять. И даже зачем вернулся. Но потом…

Он начинал скучать по ней, если они долго не виделись, но ещё больше он потом скучал в её компании. А её влюблённые глаза и заглядывание ему в рот откровенно раздражали. Чем сильнее Софи старалась угодить, тем невыносимее становилась.

Так почему он не может её отпустить?

В этот раз было даже хуже, чем обычно. Едва им стоило помириться после крупной ссоры и Софи обняла его, Серёга почувствовал тоску и отвращение от одного её прикосновения.

И буквально на следующий же день спровоцировал новый скандал, чтобы уехать.

Бутылка опустела.

Алкоголь не принёс облегчения, разве что притупил чувство вины.

Борясь между желанием уснуть и тошнотой, Серёга решил пройтись.

Он долго петлял знакомыми, а после – незнакомыми улицами, будто нарочно нарываясь на неприятности. Но желающие выяснить с какого он района ему так и не встретились.

Остановившись у невзрачного и ничем не примечательного на вид здания, Серёга замер, пронзённый слишком ясной для его хмельной головы мыслью: «Но я же перечислял кому-то деньги».

Непослушные пальцы никак не хотели попадать в цифры пароля, а интернет постоянно отваливался. Но стремительно трезвеющий Серёга добился своего, и разыскал тот злополучный перевод.

«Почему Лиля с Артёмом всё отрицали?».

Мрачные думы о странном поведении друзей прервал подозрительно знакомый глубокий голос.

– Всё-таки вернулся? Поднимайся, дверь открыта. Двести тринадцатый кабинет.

Окно захлопнулось прежде чем Серёга успел разглядеть женщину в проёме, но сомневаться не приходилось. И о том, каким именно образом во всём огромном городе он оказался именно здесь, думать тоже не хотелось. Почувствовав внезапный прилив сил, Серёга быстро добрался до обшарпанной белой дверки и вошёл без стука.

Надежда Павловна осмотрела его с головы до ног и усмехнулась.

– Что, надоела тебе свобода?

Серёга вспыхнул.

– Да разве это свобода? По факту же не поменялось ничего. Я как не мог жить без неё, так и не могу. Разве что теперь и с ней не хочу тоже… Что за халтуру вы сотворили?

Колдунья не смутилась и не рассердилась.

– Как же ничего не поменялось? Разве тебе всё так же отвратительны другие женщины?

Серёга удивленно покачал головой. Он раньше как-то и не думал об этом, но ведь и правда… Да, все его подружки так и не смогли запасть ему в душу, но чужие запахи и тела больше не вызывали у него отторжения.

– С этим да, стало легче… Но меня по-прежнему тянет к ней!

– Так уж и по-прежнему? Так чего ж ты ещё не женился тогда до сих пор? Ведь она теперь точно не против, – хитро сощурилась Надежда Павловна. Серёга не выдержал взгляд и отвёл глаза.

– Надеюсь, этот вопрос мы с тобой закрыли. А тянет тебя теперь не Софи твоя, а Настоящая любовь. Манит, как лампа мотылька. Красивая она, яркая, притягательная. Да и чисто по-человечески приятно, когда тебя любят… А потом побьешься-побьешься об стекло, да понимаешь – не твоё это. Не загорается ответный огонёк, пусто и холодно внутри. Вот и тянет уйти.

– А почему вернуться тянет?

– Да потому что ничего лучше не нашёл. Вот встретил бы ту, которую тоже полюбить смог, сразу бы все метания прекратились. Но вот шансов на взаимную Настоящую любовь в наше время – ох как мало.

– И что теперь делать?

– Я тебе ещё в первый раз всё сказала. Уничтожить такое чувство нельзя. Только поменяться.

Серёга долго молчал, а потом с усилием потёр уставшие воспаленные глаза.

– Верните всё как было.

Почему-то он ждал, что колдунья начнёт его отговаривать. Или хотя бы попросит обосновать своё решение. Но Надежда Павловна улыбнулась уголками губ – едва заметно, но как-то очень по-доброму, понимающе. Подошла к нему, положила обе руки на грудь.

Серёга зажмурился, когда услышал первые слова заклинания. Почувствовал только, как в него возвращается Настоящая любовь – острая, огромная настолько, что едва помещалась внутри, тяжёлая, но яркая, горячая и горько-сладкая.

С трудом вдохнув, Серёга открыл глаза. Надежда Павловна внимательно смотрела на него.

– Хочешь что-нибудь спросить напоследок?

– Да. Почему Лиля с Артёмом делали вид, что вас не знают?

Кажется, ему всё-таки удалось удивить колдунью – не такого вопроса она ждала.

– От твоей подруги слишком уж много клиентов было, мне столько не надо. Если хочешь, ты тоже можешь обо мне забыть. Только вернуться сюда тогда уже не получится.

Серёга прикоснулся ко всё ещё ноющей груди. Дыхание оставалось довольно поверхностным – Любовь так вольготно расположилась внутри, что почти не оставляла места, даже для воздуха.

– Я не вернусь. Но если можно, то хотел бы помнить.

Дедушке Морозу

– Нет, ну представляешь, такое совпадение! Полные тёзки! И на моё место! Какова вероятность, а?

Весёлый мамин голос с трудом пробился в моё сознание. Сказать по правде, из беседы я выпала уже минут пятнадцать назад. Но у мамы, всего полгода как вышедшей на пенсию, вдруг образовалась уйма свободного времени. Которое она активно заполняла и не упускала возможности с удовольствием поделиться новыми впечатлениями.

Обычно я была более лояльным слушателем, но сейчас никак не могла сосредоточиться.

Скоро Новый год.

Никогда его не любила.

Отец свалил в закат, когда мне было восемь, а младшему брату – всего четыре. Чтобы прокормить семью, мама вкалывала на двух работах. Это сейчас она беззаботно щебечет в трубку, а тогда это была вечно замученная неулыбчивая женщина, которой было совсем не до того, чтобы организовывать нам новогоднее чудо.

Я хорошо помню два письма деду Морозу, которые я писала в детстве. В семь лет я просила куклу с восхитительными золотистыми локонами, такую же, как у своей подружки. В восемь – чтобы папа вернулся домой.

Куклу мне подарили, но почему-то – брюнетку. А папа не вернулся. В общем, в деда Мороза я больше не верила.

Кстати о новогодних разочарованиях...

– Мама, прости, – вклинилась я в затянувшийся монолог, – мне правда надо бежать.

На том конце провода повисла пауза. Кажется, я выбрала не самый удачный момент. Чёрт, наверное, надо было сначала как-то отреагировать на то что она говорит? Но это было бы сложно. Как минимум потому, что я давно потеряла нить разговора.

– Да, конечно, я понимаю, – чуть обиженно ответила мама, – набери тогда сама, как будет удобно.

Я нажала «отбой», и тут же поставила напоминалку перезвонить через три дня. Потому что сама я это в голове не удержу – там уже и так слишком много всего. Но выдернувшая меня мысль про Новый год ещё не ускользнула, поэтому я отправила сообщение мужу:

«Заказал?»

Я поморщилась, прочитав ответ: «Нет»

«Почему?»

«Её нигде нет»

«Плохо искал, попробуй ещё»

«Давай просто подарим что-нибудь другое?»

Хоть в сообщении не было смайлов, я почувствовала, каким неудовольствием оно пропитано. Мы уже ссорились на эту тему. Данька попросил энциклопедию, которая оказалась дорогой, и, что гораздо хуже – редкой. Когда муж первый раз сказал, что у него не получается её найти, я зашла в интернет проверить – и действительно, по паре первых ссылок мне уныло сообщили, что книги нет в наличии. До праздника оставалось меньше недели.

Может, и правда стоит уже подобрать что-то другое?

Я вдруг вспомнила жгучее, до слёз обидное разочарование от той злосчастной куклы. Ну уж нет. Пусть у моего ребёнка будет Новый год, которого у меня не было.

«Он хочет именно её. Ты что, не можешь постараться ради собственного сына?»

Ответ не приходил минут пять.

«Только вот давай без этого. Могла бы и сама поискать».

Волна раздражения накрыла меня с головой. Конечно, могла. Я могу сама найти и заказать ёлку, нарядить её, сделать генеральную уборку, притащить неподъёмные сумки, наготовить еды. Узнать, что хотят дети к Новому году, купить это, незаметно подбросить подарки… Я всё это могу сама. Только вот один вопрос – а зачем мне тогда ты?

Я три раза трясущимися от злости руками набирала и стирала сообщения, остановившись на коротком:

«Не могла. На мне и так много всего».

Ответ не пришёл ни через пять, ни через двадцать минут. Я давно уже начала заниматься другими делами, но шлейф досады никак не отпускал.

И всё же, когда это случилось?

Когда родилась Аня, мы были семьёй. Командой. Делили ночные дежурства, по очереди бегали по поликлиникам и другим делам. Когда Антон намекнул, что хочет ещё сына – я не сомневалась ни секунды.

Может, когда Данька начал безвылазно болеть? У нас тогда было много споров, как это прекратить. Муж считал, что сына надо отдать на спорт, и всё пройдёт. Но наше самое длинное комбо без перерыва на больничный было всего три тренировки подряд. И мне казалось, что с тех пор как мы начали эти спортивные потуги, Даня стал болеть чаще и дольше.

Спорили бы мы наверное ещё долго, но неожиданно конфликт решил сам сын. Он заявил, что ему не нравится ни футбол, ни хоккей, и вообще – он хочет быть учёным. Конечно, прислушиваться к мнению шестилетки на сто процентов не стоило, но Данька и вправду предпочитал книги любому виду досуга, едва научился читать. Что, кстати, случилось рекордно рано.

Антон был разочарован. Он мечтал о сыне, чтобы ходить с ним на рыбалку и охоту, гонять с мячом, а получил серьёзного не по годам заморыша, который наотрез отказывается соответствовать модели идеального мальчика. И ещё больше Антона бесило то, что Данька нравится мне и таким.

Хотя может это всё мне показалось. В конце концов, напрямую муж никогда ничего откровенно плохого о Дане не говорил. Зато что мне точно не показалось – это то, что большая часть бытовых забот легла на мои плечи.

После Ани я вышла из декрета рано, и мы делили все обязанности пополам. С Даней, по причине его слабого здоровья, мне пришлось пробыть дома шесть лет. И естественно, так как содержал нас тогда муж, я взяла все домашние дела на себя.

Вот только я уже три года работаю, а обратно эти обязанности у меня никто не забрал. Аргумент был всегда один – «я зарабатываю больше тебя».

Когда я услышала его первый раз, мне стало обидно до слёз.

Конечно. Конечно, дорогой, ты зарабатываешь больше меня, ведь последние годы ты делал карьеру, пока я была одна дома с детьми.

Когда я попыталась донести эту мысль, мне объяснили, что я не так всё поняла. И он имел в виду, что ему проще содержать семью в одиночку, чем приходя усталым с работы, заниматься уборкой или готовкой.

Вот только я твёрдо решила, что не собираюсь превращаться в домохозяйку и окончательно растерять квалификацию. Благо, Даня стал болеть чуть реже, да и Аня уже достаточно подросла, чтобы помочь.

Я изо всех сил старалась доказать начальнику, что я не только мамочка малолетних детей, но и ценный специалист. В какой-то момент даже стало получаться. После пары повышений зарплаты Антон перестал противно усмехаться на мои рассказы о работе.

Вот только я дико, просто чудовищно устала.

Закончив приготовление еды на неделю, я ответила на пару срочных писем по работе (ну вот нельзя же им было дождаться понедельника, да?), заказала доставку платья, которое хотела Аня. Она говорила, что уже не верит в деда Мороза, но всё равно писала ему письма. На мой вопрос «зачем» пожала плечами и ответила: «Потому что мне это нравится».

Меня так поразила простота этого ответа, что я была под впечатлением несколько дней.

Как давно я уже не делала ничего, что считаю бесполезным, просто потому, что мне это нравится…

Когда я пылесосила, в дверь позвонили.

«Ну почему опять никто не взял с собой ключи», – подумалось мне. Судя по настойчивым трелям, звонок сквозь шум пылесоса я расслышала далеко на сразу.

На пороге моему взору предстали хмурый Антон и два снеговичка разного размера.

– Ты что, совсем ничего не слышишь? – недовольно спросил муж.

– А вы что, в гости пришли? Ключей нет? – не удержалась и огрызнулась я. Снеговички отряхнулись прямо на пол. Говорить о том, что надо было это делать на улице, уже было бесполезно. Вздохнув, я сказала:

– Обед на плите, поешьте суп, пока не остыло. Замерзли, наверное. А потом наведите порядок. Даня, с тебя – игрушки, Аня – моешь полы.

Румяные мордашки грустно скуксились. А я ничего не смогла сделать с новой волной раздражения.

Такое ощущение, будто чистота в доме нужна только мне. Но вот почему-то когда любимые игрушки начинают теряться в бардаке, а носочки – пачкаться о грязный пол, это тоже никому не нравится…

«Лида, если ты устала, это ещё не повод срываться на детей», – строго сказала себе я. Ощутив укол вины и немного успокоившись, я добавила:

– Сегодня привезут ёлку. Если успеете убраться – нарядите сами, как вы захотите.

Мгновенно повеселевшие дети бодро направились мыть руки. Я с тоской глянула им вслед. Как жаль, что я уже давно утратила способность так быстро переключаться на весёлый лад. Хорошо, что хоть кого-то в доме радует предстоящий праздник.

– Достань эту чертову книгу! – строго сказала я мужу и ушла обратно к пылесосу.

Новый год в этот раз пришёлся на субботу.

Ещё месяц назад у меня была жива надежда на то, что предпраздничная неделя пройдёт спокойно, а потом я высплюсь, не торопясь наготовлю еды и мы весело отметим всей семьёй.

Теперь эти планы катились к чертям.

Началось всё с того, что бюджет, который я подавала по своему проекту, урезали в два раза. Пока я в панике переделывала концепт и перекраивала дорожную карту, оказалось, что это случилось по ошибке. Я с облегчением вернула старые наработки, но тут пришли обновленные данные – всё-таки мне срезали денег. Не вполовину, а на треть. И это уже точно. А за время, что я рожала третий вариант развития событий и согласовывала его, текущие задачи копились, как снежный ком.

Я не просто задерживалась на работе. Я только что там не ночевала. А всё оставшееся время я трудилась на внезапно открывшихся у меня дома курсах кройки и шитья, а также в ремесленной мастерской по совместительству… Аня вдруг получила роль в школьном спектакле взамен заболевшей девочки. Нет, костюм Герды родители этой девочки одолжить не могут. Ну и что что она болеет, так ей еще больше будет обидно…

Дане к «окружающему миру» надо принести новогоднюю поделку. Мой обстоятельный сын решил, что это непременно должны быть сани в оленьей упряжке. После двух вечеров подряд я поняла, что теперь недолюбливаю оленей. И вообще, почему у детей всё ещё не каникулы?? Оценки-то выставили на той неделе…

Заболевшая Герда внезапно выздоровела. Но прихворнула Снежная королева. Нет, мама, конечно платье Герды совершенно не годится для Снежной королевы. Его нужно срочно переделать, а она, Аня, помочь не может – ей нужно выучить новую роль…

В последние рабочие дни начальник вдруг решил уйти в отпуск. По семейным обстоятельствам. За него остаться нужно непременно мне – конечно, с доплатой и заветными «и.о.» в приказе. Не я ли говорила, что мне нужно продвижение? А это замещение благотворно скажется на моей карьере…

«Нет, Лида, я не могу поехать в пятницу по магазинам со списком. Мы с друзьями идём в баню. Причем тут Питер? Ах, да… Ну тебя, с твоими глупыми шутками. Тебя и так нет дома, а я постоянно с детьми. Я заслужил».

«Мама, мы тоже хотим с тобой в магазин. Ну и что, что сначала тебе нужно приехать за нами, а это совсем не по пути. Мама, это же Новый год! Ну пожалуйста, ты же знаешь, мы будем хорошо себя вести!»

Толкаясь в пробке к гипермаркету, я рассеянно слушала рассказ Ани о постановке, и щебет Даньки о том, как упряжка пострадала у него в ранце, но он героически починил её перед самым уроком. А сама мечтала только об одном – дождаться завтра курантов и уснуть.

В магазине, к восторгу детей, я отдала им список покупок и катила перед собой тележку, почти не проверяя, что они туда бросают.

И тут зазвонил телефон.

Номер был мне незнаком, и я уже подбирала приличные слова, которыми можно послать при детях телефонного спамера, как вдруг мужской голос в трубке спросил:

– Ростова Лидия? Скажите, кем вам приходится Петрова Галина Ивановна?

Остановившись прямо посреди прохода, онемевшими вмиг губами я произнесла:

– Она моя мать… а в чем дело?

– Мне очень жаль, но произошёл несчастный случай. Вам нужно подъехать для опознания. Записывайте адрес…

Я плохо помню, что случилось дальше. Потому что упала в первый обморок в своей жизни.

Да и после него всё было как в тумане. Откуда-то внезапно примчался Антон. С мокрыми волосами, пахнущий баней, непривычно взволнованный. Он усадил меня и притихших детей в машину, и куда-то повёз, параллельно переговариваясь со звонившим мне человеком, потом с моим братом Игорем, и ещё с кем-то – я уже не слушала. Я впала в какое-то странное оцепенение.

...А ведь я перезвонила тогда маме, через три дня, как сработало напоминание. Но была на работе, несмотря на поздний вечер, поэтому просто спросила как у неё дела и повесила трубку через одну минуту. Мама хотела обсудить планы на новогоднюю ночь, но у меня не было ни времени, ни желания. И я не пригласила всех к нам, хотя она несколько раз уже на это намекала. Причина была довольно идиотская – и дети, и Антон любили мамину стряпню. Но просить её приготовить стол на всю семью мне было неловко, а слушать, как домашние нахваливают её принесённые с собой блюда в то время как я из последних сил готовила всё остальное… Мне просто не захотелось. Вот так вот, банальная ревность. А ещё я уже тогда хотела лечь спать после курантов, а при гостях было бы неловко…

Здание морга встретило нас серым бетонным фасадом и облезлой вывеской. Внутри нас попросили подождать.

Дети отошли в уголок и о чем-то тихо переговаривались. Им никто ничего не объяснил, но они явно понимали: что-то не так. Антон не отпускал меня ни на шаг и нашептывал что-то ободряющее, но я не могла сосредоточиться на его словах. А потом… я не знаю, зачем я это сделала.

Я достала телефон и набрала мамин номер.

«Абонент не отвечает, или временно недоступен».

Вот тогда ватная пелена спала с моих глаз, и всё происходящее свалилось на меня разом. Не сдержавшись, я заплакала навзрыд, уткнувшись мужу в плечо. Он гладил меня по спине и пытался успокоить, но из-за всхлипов я не могла разобрать и половины слов.

Вдруг кто-то ещё прикоснулся ко мне. Обернувшись, я увидела Аню и Даньку. Необычайно серьёзные, они протянули мне неведомо откуда взявшиеся лист бумаги и ручку.

– Мама, – сказал Данька, – скоро Новый год. Ты очень хорошо себя вела. Может, ещё не поздно написать письмо деду Морозу?

От удивления я перестала плакать. Глядя на их лица, я не смогла отказать, просто молча взяла листок и подошла к подоконнику. Из щелей тянуло холодом, но я этого не замечала, умостившись между полудохлым кактусом и чахлой геранью. Письмо я начала по-взрослому, в правом верхнем углу указав «от» и «кому», будто бы писала служебную записку.

Дедушке Морозу

От Ростовой Лиды

Дорогой дедушка Мороз!

Я давно не писала тебе. Если честно - потому, что уже в тебя не верю. И это даже не из-за той куклы – может, ты просто перепутал, или у тебя закончились блондинки. Больше из-за того, что ты не вернул мне папу.

Но с тех пор прошло много лет. Я вела себя очень хорошо, очень. Я училась на «отлично», была порядочной девушкой, верной женой, и наверное – хорошей матерью. По крайней мере, я очень старалась.

Я всю жизнь очень старалась.

Но на самом деле, чем больше я стараюсь, чем хуже у меня выходит.

Я пыталась быть хорошей матерью – а вместо этого слишком часто бываю излишне строга с детьми, а потом мучаюсь от этого. Я старалась быть хорошей женой – и теперь не справляюсь с тем, что на себя взвалила. Но хуже всего у меня получилось быть взрослой дочерью. Моей маме выпала нелёгкая судьба, а теперь, когда она наконец начала радоваться жизни, я не радовалась вместе с ней. Я так виновата, дедушка Мороз.

Я уже давно на всех обижаюсь. На мужа – за то, что мало помогает. На маму – за то, что несмотря на все трудности, она полна оптимизма. На начальника, за то, что недостаточно меня ценит… Но больше всех я обижаюсь на себя.

Когда я перестала в тебя верить? Когда я перестала улыбаться? Почему я больше не люблю Новый год?

Дедушка Мороз, я не знаю, что у тебя попросить. Я знаю, что ты не вернёшь мне детство, папу и маму.

Но пусть она хотя бы меня простит. Или пусть я смогу простить себя…

С уважением, Ростова Л.М.

30 декабря 20ХХ года.

Вместо подписи на лист шлёпнулись две слезинки.

В комнату, где мы находились, вошёл мужчина средних лет в форме.

– Ростова Лидия? Пройдемте. И… детям, наверное, лучше остаться здесь.

Антон замешкался. Мне показалось, что он хочет пойти со мной, но не знает, куда деть детей. Игорь ещё не успел подъехать. Я кивнула, показывая, что всё в порядке и я пойду одна.

В длинном и холодном коридоре я пыталась собрать всю волю в кулак и не разреветься снова. Имя и звание моего сопровождающего вылетело у меня из головы в ту же секунду, как он представился. Сейчас он спокойно объяснял мне порядок процедуры, но вникнуть в смысл его слов не получалось.

Когда мы наконец подошли к телу, скрытому простынёй, я уже была на грани второго обморока. Вдохнув поглубже, чтобы успокоиться, я тут же пожалела об этом – от резкого, неприятного химического запаха меня едва не вывернуло.

Работник морга, выполняя команду полицейского, откинул ткань с лица трупа.

Это была не она.

От облегчения у меня подкосились ноги, но я устояла. Мысль, лучше которой сейчас для меня не было в целом мире, оформилась в слова и вылетела с пересохших губ:

– Это не она. Я не знаю эту женщину. Это точно не мама.

Внезапно в комнату в сопровождении девушки в белом халате вошёл Игорь. Я кинулась к нему и крепко обняла.

– Игорь, это не она!

Полицейский попросил брата представиться и тоже осмотреть тело. Но я не хотела прерывать объятия – если честно, просто не могла. На меня накатила такая слабость, что я еле держалась на ногах.

Голова кружилась, и я словно издалека слушала, как возмущается Игорь и оправдывается мужчина в форме. Он объяснил, что у женщины не было при себе документов – только пропуск с работы.

На пластиковой карточке действительно были указаны мамины фамилия и инициалы, и логотип предприятия, на котором она отработала последние двадцать лет. Внезапно меня будто окатили холодной водой.

Если это – не она, то где мама?

Её номер опять отозвался автоответчиком. И двумя машинами мы поехали к ней домой.

Мы не стали звонить в звонок, а открыли дверь своими ключами. В гостиной работал телевизор. На полу лежал отключенный телефон.

А на диване спокойно спала мама.

***

Сегодня я встала ужасно поздно. Антон не разрешил мне подняться утром, и сказал, что они с детьми как-нибудь разберутся сами. Меня не взяли в магазин, не допустили ни к уборке, ни к готовке.

Вечером должны были прийти мама, Игорь с женой и моими племянниками. Но впервые в жизни к приходу гостей я не ударила палец о палец.

Утка немного подгорела, Аня разбила два бокала из моего любимого набора, а Данька накрыл стол допотопной скатертью, которую я недавно отложила, чтобы то ли выкинуть, то ли отвезти на дачу.

Но мне было всё равно. Я впервые обратила внимание, что дети довольно красиво нарядили ёлку. Гирлянды висели ровно, а игрушки одинаковых цветов были равно распределены по всему деревцу.

За окном самые нетерпеливые соседи уже запускали салюты, а по телевизору показывали «Иронию судьбы» и «Чародеев». В квартире пахло едой и мандаринами.

Приехали гости. Сразу стало шумно, но весело. И я всё никак не могла отвести глаза от смеющейся мамы. Всё время хотелось обнять её или просто потрогать.

Ко мне подошёл Антон, и шёпотом на ухо сказал:

– Я все-таки нашёл. И для Ани доставку принял и спрятал.

Я вдруг замерла.

Я же совсем забыла про подарок для мужа! Хотела забрать его вчера после работы, и забыла!

Чувство вины привычно заворочалось где-то внутри.

Я пилила Антона последние… да не знаю уже, сколько дней! А он примчался ко мне вчера с другого конца города, водил везде за ручку, как ребёнка… И сегодня так заботлив и внимателен, а я…

– Антон, – я виновато опустила глаза, – я забыла про твой подарок!

Муж смотрел на меня долго и серьёзно. А потом легонько взял за плечи и развернул.

Дети уселись прямо на пол вокруг ёлки, и продумывали схемы слежки за дедом Морозом. Даже старшие, уже подростки, увлечённо обсуждали план засады. Мама болтала с женой Игоря, Леной, и часто улыбалась. Игорь втихую фотографировал детей – такие снимки он любил больше всего, и умел делать из них красивые альбомы.

– Лида, посмотри. Чем не подарок? Пойдём за стол, до курантов уже минут двадцать всего.

Я машинально глянула на стоящие на столе часы. Рядом с ними расположилась фигурка деда Мороза. И я была готова поклясться, что он мне подмигнул.

Контент

Я проснулся от вспышки.

Пока я протирал глаза и пытался понять, что случилось, Ася уже опубликовала пост.

«Милое семейное утро» - гласила надпись под фотографией с моей небритой сонной рожей. Я внутренне застонал. С добрым утром, вашу мать. Под постом уже за минуту набралось десяток лайков и пара комментариев.

- Ася, блин! Ты совсем уже сдурела со своим блогом? Я, вообще-то, не давал разрешения себя снимать, да ещё спящим!

В ответ я получил взгляд, на который способны только женщины: смесь терпения, мягкого укора и снисходительности.

- Миш, ну чего ты завёлся с самого утра. И тебе – здравствуй, - укоризненно покачала головой она. Степень моего раздражения зашкалила все мыслимые пределы. Я не-на-ви-дел эту её идиотскую привычку наезжать на меня тогда, когда я был явно прав, а она – нет. Ощутив, как у меня подскакивает давление, я выдохнул – всё равно бесполезно с ней спорить в таком тоне. Молча встал и пошёл в душ. Через несколько минут, уже посвежевший и пришедший в сознание, я попробовал снова, уже мягче:

- Ася, милая… Давай мы договоримся, что ты не будешь снимать меня без моего разрешения, и тем более – выкладывать в сеть. У тебя много подписчиков, там могут быть мои клиенты, партнёры… Им не обязательно знать, что я сплю на наволочках в розовых цветочках, приоткрыв рот. Это может навредить моей деловой репутации.

- Миш, тебе стоит проще относиться к таким вещам. Все люди спят. И большинство – на наволочках с цветочками. Это показывает другим людям, что ты – человек. Такие фото – отличный контент, его обожают подписчики. И, если тебе так принципиально, я могу сменить этот комплект. Будешь спать на полосочках, или на однотонном. Не знала, что цветочный узор тебя раздражает.

- Ася… да хрен с ними, с цветочками! Дело вовсе не в них!

- Но ты сам из-за них завёлся, - спокойно пожала плечами она. У меня кровь застучала в висках: ну как, как у неё всё время получается так наизнанку выворачивать суть разговора! Только бы не закричать, только не кричать…

Пока я собирался с мыслями, из соседней комнаты донёсся детский плач – проснулся Никитка.

«Никки проснулся!» - сказала Ася, и убежала в спальню к сыну. У меня дёрнулся глаз. Когда дошла очередь бедного Никитки появляться в Сети, Ася почему-то вдруг решила, что Никита – это слишком просто. Или хрен её знает, что она там ещё решила, но в её блоге наш сын был похож на рекламу памперсов, а не на обычного русского ребёнка.

Поняв, что уже опаздываю на работу, я решил отложить разговор о неприкосновенности частной жизни до вечера. Собираясь, заметил, что рубашка опять плохо отглажена. Раздражённо вздохнул. Чем больше Ася проводит времени в своём идиотском блоге, тем меньше внимания достаётся моему гардеробу. «Это не годится для контента» - мысленно передразнил я. Правда, справедливости ради стоит отметить, что еда стала лучше: каждое блюдо – ресторан высокой кухни.

Только есть приходилось каждый раз уже холодное – попробуй, дождись, пока идеально сервированный стол отфоткают с разных ракурсов…

Первое, что я увидел по приходу на работу – стайку офисных сотрудниц, окруживших мою секретаршу, с интересом рассматривающих что-то на её мониторе и оживлённо это обсуждающих. Я сначала не придал этому никакого значения – девчонкам дай только повод не работать, но потом услышал нечто, заставившее меня изрядно напрячься.

- Ой, милый какой!

- Да ну, какой же милый… Вон, и седину уже видно, а это что? Фу, да никак слюна на подушке!

- Да нет, это свет так падает… Да хоть бы и слюна – ты же видела, какие он ей букеты дарит! Пусть хоть бы обмочился там, я б и слова не сказала! Мне вот знаешь, когда муж последний раз цветы не на 8 марта дарил? Да и на восьмое не каждый раз, типа дорого… Молодая ты ещё, Катька, ничего не понимаешь в нормальных мужиках…

- Да, букеты шикарные! А брошь на годовщину? А ресторан-то какой… Ой девочки, а в жизни-то и не скажешь – ни вид обычный мужик, а каков романтик… Я бы его точно попробовала отбить, да, судя по всему, там без вариантов…

- Ставь лайк! Надо тоже подписаться, что ли…

Я тихонько подошёл, выглянул из-за спин – ну так и есть. Утренний шедевр моего папарацци во весь экран. Во мне боролись два чувства: желание придушить супругу, и, где-то в самой-самой глубине, довольно ухмылялось моё мужское эго, на пару с внутренним евреем.

Никаких букетов и ресторанов не было – фотошоп, услуга «цветы для фото» (да, представьте, и такое есть!), и прочая дичь. Но эти дурочки же об этом не знают!

Впрочем, их восхищение моей персоной никак не отменяет тот факт, что они трындят, вместо того чтобы работать.

- Доброе утро, девочки! – сказал я как можно громче и внушительнее. Было забавно наблюдать, как они подпрыгнули и разбежались по местам, а секретарша Леночка лихорадочно пыталась закрыть окно браузера, а тот подвис и не слушался. Многозначительно посмотрев на пунцовую Лену, я скрылся в кабинете.

Дальше день пошёл своим чередом – переговоры, встречи, совещания, документы… Особенно тяжёлым выдался вечер: пришлось решать проблему с клиентом прямо сидя на срочном совещании, по вотсапу. Разрываясь меж двух огней, получил входящее от Аси.

«Купи, пожалуйста, ананас»

Я завис.

«Тебе же нельзя ананасы? А у меня на них аллергия»

«Это для контента»

Привычное раздражение колыхнулось где-то внутри. Пока я здесь кручусь ужом, она опять делает свои идиотские посты.

Я никогда в жизни не мог подумать, что весь этот маразм когда-нибудь меня коснётся. Я всегда по кривой дуге обходил женщин с силиконовыми губами, грудями, накладными ресницами и волосами. Ася была вполне нормальной: в меру симпатичной, адекватной, с минимальным набором родственников. «То, что нужно» - подумал я тогда. В придачу она ещё и работала в международной компании, так что вместе мы быстро накопили на трёшку в хорошем районе, ни в чём себе не отказывая.

Единственным камнем преткновения были дети. На самом деле, отчасти это был мой просчёт – как взрослые люди, мы многое обсудили до свадьбы: жилищные условия, режим посещения родственников, границы личной жизни, возможный набор питомцев…. Но мне и в голову тогда не могло прийти, что она может не хотеть детей. Все нормальные женщины хотят детей, разве нет?

Ася говорила, что она хочет. Но – потом. До тридцати я спокойно терпел это «потом», но после покупки квартиры не видел смысла больше ждать – их, вообще-то, ещё воспитать надо успеть. И желательно родить здоровыми.

Масла в огонь подливала моя мама – врач с сорокалетним стажем. Послушав её и отчаявшись уговорить Асю, я сделал очень просто – тайно подменил её таблетки витаминками. Она ничего не заметила, а результат довольно быстро дал о себе знать - Ася была в шоке, но аборт, естественно, делать не стала. Поначалу переживала, потом смирилась.

Был один забавный момент: она на полном серьёзе спрашивала, не хочу ли я уйти в декрет. Я тогда не удержался и засмеялся в голос – мне как раз светило повышение. «Прости, дорогая, но природа распорядилась именно так. Кто рожает, тот и воспитывает».

К концу беременности всё наладилось: Ася ушла в декрет, мы сделали ремонт, накупили «приданое». Роды прошли относительно легко, Никитка родился здоровым.

Странности начались месяца через четыре, когда сын, наконец-то, начал спать хотя бы по 4 часа ночью. Я тогда вздохнул спокойно: мне лично ночной плач спать не мешал, но Асю было жаль. Ещё до родов мы договорились, что раз я работаю, то по ночам всегда встаёт она. Она и вставала, но было видно, что это тяжело – Ася быстро похудела, под глазами залегли тени.

Вот казалось бы, самое тяжелое позади – живи и радуйся. Но нет. Почему-то именно тогда моя благоверная решила поехать кукухой.

Сначала всё время ходила заведённая. Жаловалась на «сплошной день сурка», на то, что «усыхают мозги», «разговоры только о молоке и какашках». А потом вдруг притихла – начала копаться в наших архивах с фотографиями и видео.

А копаться было в чём – до рождения сына мы успели много где побывать и что попробовать. Сначала она просто смотрела. Потом начала выкладывать это в сеть. А когда архивы кончились, начался тот бред, в котором я сейчас живу.

Хоть день был и тяжёлый, про ананас я всё же не забыл. В голову приходили разные варианты его использования, но явно не то, что я увидел дома.

Ася сидела в ванной, у стиральной машинки. В летнем сарафане и соломенной шляпке, в солнечных очках. И снимала себя на камеру.

- Дорогие мои, три дня я не буду публиковать видео, только фото – мы улетаем на море на выходные, и я дала мужу обещание, что этот уик-энд останется строго между нами. Да, я понимаю, что это нечестно по отношению к вам – но семейная жизнь требует компромиссов. Капитан вот-вот объявит о взлёте, целую и люблю, ваша Ася.

Я даже глаза потёр. И подумал: интересно, а кто больший идиот – она, или я, потому что на ней женился, и стою теперь с ананасом, который нельзя есть никому из нас?

Ася, увидев меня, даже не смутилась. Поднялась с пола, поцеловала как ни в чём ни бывало, забрала пакет с ананасом.

- Привет! Как прошёл твой день?

От этого обычного и нормального вопроса я смешался ещё больше.

- Ась… а вот это что сейчас было?

- Вычитала недавно, что если снимать под правильным ракурсом – окошко стиралки очень похоже на иллюминатор. Так что мы с тобой летим на Мальдивы на выходные. Спасибо, что не забыл про мою просьбу. Ты любишь коктейли с ромом? Я хоть и буду украшать ананасом, но могу сделать так, чтобы внутрь не попало.

Она смотрела на меня такими ясными и невинными глазами, что в тот момент я был почти уверен, что идиот тут всё-таки я. А то, что делает она – нормально. Настолько уверен, что молча пошёл есть очередной идеально сервированный холодный ужин.

В выходные мне пришлось много сидеть с Никиткой – Ася залипала в фотошопе. Я искренне поразился её таланту – честно сказать, в моей конторе дизайнеры работали на порядок хуже. Никитка капризничал – у него опять резались зубы – и просился к маме, но Ася была непреклонна: «Это и твой сын».

«Логично» - подумал я, но было всё равно неприятно. Во-первых, я устал за эту неделю. А во-вторых, как можно тупо сидеть за компом и постить небылицы, когда твоему ребёнку плохо и больно?

Поэтому в понедельник на работу я вышел разбитый и не отдохнувший. Судя по смешкам офисных сплетниц, все были уверены, что это потому, что мы почти не выходили из номера.

День был безумный. Наперекосяк пошло всё, даже то, что не должно было ни при каких условиях. Финальным аккордом стал вызов «на ковёр» к начальству. Выслушав все упрёки, в том числе на две трети – несправедливые, я мечтал только об одном: оказаться в тишине.

- И вообще! Если бы ты больше думал о работе, не было бы у тебя никаких проблем! – гневно закончил шеф. Видимо, на моём лице настолько искренне было написано удивление, что он всё же решил продолжить.

- Миш, я всё понимаю: жена молодая-красивая, сын растёт. Но надо же не только о семье думать, но и о карьере! У нас половина офиса в курилке только твою бурную личную жизнь и обсуждает, а по тебе явно видно, что кроме этого у тебя сил больше ни на что и не остаётся. Давай ты как-то пересмотришь свои приоритеты? Семью тебе вообще-то кормить ещё надо, а не только развлекать. Чтобы ты об этом помнил, я срезаю тебе премию на тридцать процентов. Всё, свободен!

Спорить было бесполезно. Все знали, что недавно шеф развёлся, с большим скандалом и судебными тяжбами. Кажется, жена ему изменяла, пока он пропадал в конторе. Вот, видимо, и решил на мне отыграться…

Я был зол. Очень зол. Я сто раз говорил Асе, что её нездоровые фантазии в сети окончатся чем-то в этом роде. По дороге домой я так сжимал руль, что костяшки побелели.

«Так и до аварии недалеко. Успокойся! Вдох… выдох… вдох… Вы взрослые люди. Вы всё сможете решить…».

«Купи клубнику и шампанское, пожалуйста» - пришла смс.

Тщательно восстановленное дыхание сбилось.

Какая на хрен клубника! Я её не люблю. Ей – нельзя, она ещё кормит грудью, а у Никитки от ягод сыпь. Тем более шампанское…. Я даже спрашивать не стал, зачем ей это.

Для контента!

В квартиру я влетел абсолютно озверевший.

В комнате Ася что-то щебетала на камеру.

А в коридоре, в семи метрах от Аси, Никитка пытался открыть непонятно откуда взявшийся ополаскиватель для белья.

Я никогда в жизни ни на кого так не орал.

Никита испугался и расплакался, Ася молчала, а я орал. О том, какая она дура, о том, как мне надоело это враньё в сети, что жизнь – это не контент, и, кажется, ещё что-то о том, как должны вести себя нормальные жены и матери.

Ася молчала.

Поняв, что уже не могу перекричать сына, я сунул его в руки жене и вылетел из квартиры.

Странно, но даже через вопли Никитки я услышал тихую фразу: «Прости, я не была к этому готова».

Я остановился только через пару кварталов. Сердце колотилось как бешеное, дыхания не хватало. Я сел на скамейку, чтобы немного успокоиться и отдохнуть.

Не знаю, зачем я достал телефон и залез к ней на страницу. Скорее, чтобы подбросить поленьев в костёр своего гнева, найти лишние доказательства того, как она не права…

А потом заметил одну вещь.

Раньше я её не замечал, потому что никогда особенно не интересовался, что она там выкладывает – если только это не нарушало моих границ.

А теперь я вдруг понял, почему её ни разу не поймали на вранье. И дело тут вовсе не в умении пользоваться фотошопом.

Новые посты почти не отличались от старых, реальных.

Вот фотографии с Сейшел – там мы провели медовый месяц. Это фотки с наших походов, вот это поездка в Питер на выходные… Подарки, которые я ей дарил, совместные вылазки во всякие необычные места… Я любил путешествовать, а Ася – просто обожала. И трёх месяцев не проходило, чтобы мы куда-то не выбирались, хотя бы за сто километров от дома. А если и этого не получалось – ходили в гости, или на квесты, в рестораны, музеи…

Судя по её ленте – она продолжала делать это и сейчас. Посты выглядели так правдоподобно, что я бы не заподозрил в них фейки, если б не знал наверняка.

Когда Ася забеременела, мы рассматривали возможность иногда нанимать няню – мои родители жили далеко и не могли помочь, а Асины давно умерли. Но жизнь распорядилась чуть иначе: после родов мы быстро поняли, что без её зарплаты, даже с учётом моего повышения, уровень наших доходов значительно изменился. А ребёнок оказался дорогим удовольствием, дороже, чем мы предполагали. От бюджетных памперсов и кремов у него начиналась аллергия, он очень быстро вырос из своего «приданого», и оказалось, что детские вещи в хороших магазинах стоят почти как для взрослых, с той только разницей, что хватает их на пару-тройку месяцев.

Ася заговаривала о том, чтобы начать ходить по более скромным магазинам, но я запретил: мой единственный сын не будет ходить в шмотках с рынка.

Не сказать, что мы стали жить бедно, нет. Но про Мальдивы, конечно, точно сейчас вопрос не стоял. Да и от коротких поездок пришлось отказаться – Никитка плохо переносил дорогу, а оставить было не с кем: на дорогую няню не было денег, а дешёвую я не хотел.

Я вдруг подумал: а как бы выглядела её лента, если бы она постила туда только правду?

Горные лыжи до родов, и манная каша – после.

Спортивная, ухоженная женщина до – и измученная, с мешками под глазами, с растяжками – после.

Мне было плевать на её растяжки: я понимал, что ни одну женщину в мире роды не сделали красивее и здоровее. А вот она переживала. Я еще злился на неё: если мне всё равно, почему её это волнует?

В ленте было много постов про подарки. Но после родов я сделал ей только один подарок – по её просьбе купил абонемент на фитнес. Куда она, кстати, не ходила, потому что я часто задерживался на работе и не мог посидеть с сыном. А в выходные как-то находились другие дела…

Цветы я ей тоже больше не дарил – сын от них начинал чихать. Правда, было это один раз, но перебирать его реакцию на разные виды цветов я посчитал напрасным риском…

Я листал и листал ленту, и мне становилось дурно. Я знал всю обратную сторону этих красивых картинок – неотпразднованные дни Рождения, не отмеченные годовщины… Каждый пост – как памятник тому, чего у неё больше не было.

Для меня эти перемены обернулись только хронической усталостью, но я хотел ребёнка, и понимал, на что иду.

«Прости, я не была к этому готова».

Интересно, а что бы она сказала, если бы узнала про таблетки?

Мимо прошла семейная пара с коляской. Ребёнок внутри весело попискивал. Я залюбовался, а потом сердце пропустило удар.

Я накричал на неё за то, что она плохо следит за сыном.

Но он сейчас с ней. А я – здесь.

Вдруг телефон подвис и показал белый экран вместо очередной фотографии. Я обновил страницу.

«Пользователь удалил свой аккаунт».

Я обновлял снова и снова, но ничего не менялось. Несколько минут я тупо разглядывал надпись на экране.

А потом всё понял, и пошёл к цветочному киоску. Главное, что ещё не слишком поздно.

Только бы не было.

Счастье

Удовольствие было настолько огромным и всеобъемлющим, что просто не могло поместиться внутри неё. Но, вопреки опасениям, она не умерла от восторга, а только завибрировала, замурчав.

Впервые в жизни.

Мама наводила чистоту на её шубке и шубках братьев и сестёр, приговаривая: «Вы рождены для счастья». И в это так легко было поверить, уютно причмокивая молочком под большим тёплым боком, в окружении таких же маленьких пушистых комочков, как она сама. Проходили дни, она росла, и накрепко запомнила мамины слова.

Но как-то раз проснулась от холода. И поняла, что осталась абсолютно одна.

Она испугалась, долго плакала и звала маму, сестёр и братьев, но никто ей не отвечал. Совершенно отчаявшись, она пошла к подвальному окошку, в которое никогда раньше не решалась выходить.

Снаружи светило солнце, было тепло, очень просторно, а ещё много всего нового и интересного. Правда, страшновато; но она помнила мамины слова, про счастье. А раз она рождена для счастья, что может случиться плохого?

Подумав так, котёнок храбро пошла к первому же прохожему.

- Брысь, блохастая! – презрительно сказала хорошо одетая ухоженная женщина, старательно обходя кошечку и раздражённо выстукивая каблуками по асфальту.

«Надо же, - растерянно подумала котёнок, - такая красивая, и такая сердитая. Наверное, ей никто не рассказал про счастье?».

Следующие попытки оказались ничем не лучше. Люди обходили её, ругались, а кто-то даже попытался пнуть.

А потом пошёл холодный дождь.

Котёнок поняла, что вход в подвал она уже безнадежно потеряла, поэтому пугливо забилась под какой-то куст. Было мокро, неуютно, но ещё больше – обидно. Куда все ушли? И почему не взяли её с собой?

Кусты зашуршали, и перед ней появился черно-белый кот внушительных размеров, с надорванным ухом и очень надменным выражением на усатой морде.

- Кыш, малявка, - сказал кот, - здесь я буду лежать.

- Разве нельзя лежать вдвоём? Так теплее, - возразила котёнок.

- Ааа, так ты новенькая, - протянул кот, - ну тогда понятно. Что ж, добро пожаловать на улицу! Ты быстро поймешь, что тут каждый сам за себя. Но на этот раз, так и быть, можешь полежать здесь. Только близко не прижимайся – вдруг у тебя блохи.

Котёнок очень оскорбилась: не было у неё никаких блох! Но всё же не стала спорить, и спросила:

- А как вас зовут?

Кот долго и пристально смотрел на неё, явно размышляя: а стоит ли затевать разговоры с малявками? Но сегодня он был сыт, а ещё было скучно и мокро, поэтому он всё же ответил:

- Василий. А как зовут тебя?

- А меня пока никак, - вздохнула котёнок, - мама говорит, что имя мне должен дать мой человек. А ещё – что я рождена для счастья, - гордо закончила она.

Василий расхохотался.

- Дааа, малявка, дурному же тебя мамка научила … Люди, счастье… Нет никакого счастья. И от людей лучше держаться подальше. Ты – кошка, а у нас не бывает «своих» людей.

Котёнок насупилась и замолчала. Ей очень не понравились слова Василия, а особенно про маму. Разве мама могла научить её плохому? Она свернулась клубочком, приняв твёрдое решение не слушать никаких посторонних котов.

И только на самом краешке сознания крутилась мысль: а если мама во всём права, почему же она оставила её одну?

Новое утро котёнок встретила бодро. Дождь кончился, а на улице было ещё больше людей, чем вчера. Может, сегодня она найдёт своего человека и счастье?

Вот только очень захотелось кушать. А ещё она была вся грязная после проведённой ночи в кустах под дождём.

- Фу, какая облезлая, - презрительно сказал какой-то подросток, пытаясь её пнуть. Ловко увернувшись, котёнок с огорчением отметила, что он прав. Попробовала привести в порядок шубку, но так хорошо, как у мамы, не получалось. А ещё при мытье очень урчало в животе.

Следующие три дня становилось только хуже. Котёнок престала подходить к каждому прохожему и сделалась пугливой после того, как всё же поймала пару пинков. Она совсем похудела, рёбра просвечивали через свалявшуюся серую шерсть. И блохи всё-таки завелись, и очень больно кусались. В конце концов, совсем обессилев от голода и страха, она просто села в центре улицы и заплакала.

«Трудно быть счастливой с пустым животом. Где ты, мама?».

- Мама, смотри! – к котёнку подбежала девочка лет восьми, - здесь котёнок, и он потерялся! Давай возьмём его домой?

Усталая женщина с грустными глазами подошла к дочке.

- Лиза, ты же знаешь, папа нас заругает. А котёнка выкинет.

- Мамочка, ну пожалуйста! А с папой я договорюсь! Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Смотри, какой он худенький! Я накормлю его, и мы будем играть!

Женщина вздохнула. Очередного скандала с мужем ей совсем не хотелось, но дочь была права: видно, что котёнок долго не протянет, если его не покормить.

- Ты не будешь плакать, если папа его выгонит?

- Не выгонит! – просияла Лиза, - ой! Не буду!

И, схватив котёнка, побежала домой.

Дом оказался небольшой квартирой на первом этаже «хрущёвки». Со старой мебелью, потёртыми обоями, облезлыми оконными рамами и скрипучими стульями.

Но котёнку было всё равно. Потому что это был ДОМ. Сухой и тёплый, в котором жили люди. Её люди.

- Смотри, вот это – твои блюдца, - инструктировала Лиза жадно лакающего молоко котёнка, - а вот это – лоточек, сюда будешь …ээ… ну, в общем, это для твоих дел. Но самое главное, не показывайся папе, пока я не скажу! У меня есть план…

Папа оказался грузным и хмурым мужчиной, от которого пахло потом, дешёвыми сигаретами и машинным маслом. Котёнок чуяла его ещё задолго до того, как он появлялся в квартире, и пряталась под Лизиной кроватью.

«Надо же, какой умный!» - восхищалась мама Валя, но всё равно они с Лизой очень боялись момента, когда секрет раскроется.

Настал день, которого так ждала Лиза – день получки. Котёнок почувствовала, что к привычным запахам прибавился ещё один: запах водки. И забилась глубже под кровать, испачкавшись в пыли и паутине.

- Папа, папочка пришёл! – ластилась Лиза к подвыпившему отцу. Он рассеянно погладил её по светлым волосам. На кухне уже был накрыт ужин: жареная картошка, солёные огурцы, сало, и даже запотевшая стопка.

- Умеете папку с работы встречать, - довольно отметил мужчина, - мать, держи получку. И включи-ка телевизор, в пульте батарейки сели.

Валя и Лиза крутились вокруг главы семейства, пытаясь угадать малейшее его желание. И когда он наконец совсем разомлел на продавленном диване, Лиза решилась:

- Папочка… а ты меня очень любишь?

- Ну, люблю… - пробормотал почти уснувший отец.

- Я тоже тебя очень-очень люблю! А ещё я люблю котят. Можно мне котёнка?

Мужчина приоткрыл один глаз, чтобы строго посмотреть на дочь.

- Лиза, от котов шерсть, грязь, вонь и шум. Ничего из этого мне в моём доме не нужно.

- Но он уже неделю у нас живёт!

- Кто? - отец открыл и второй глаз.

Лиза метнулась к кровати, и вытащила из-под неё упирающегося котёнка.

- Вот, он!

Глава семейства пристально разглядывал котёнка, а она хотела провалиться сквозь землю из-за грязной шёрстки и налипшей паутины. Не выдержав, котёнок громко чихнула.

А мужчина вдруг расхохотался.

- Что, дочь, перехитрила батьку? Ну ладно, хрен с вами, пусть остаётся. До первого косяка. Начудит – уж не обижайтесь, сразу с балкона полетит. Назвали-то хоть как?

- Вить, мы твоего разрешения ждали, никак не назвали, - с облегчением сказала Валя. Слава Богу, обошлось без скандала! Она уже успела прикипеть к умному котёнку, и было бы жалко выгонять его на улицу.

- Добро, добро, - довольно ответил Виктор, - дочь, а ты как хочешь?

Лиза просияла:

- Маркиз! Я хочу назвать его Маркиз!

- Устроили мне тут буржуарий… ну пусть будет Маркизом. Но повторяю: до первого косяка!

«Почему «Маркиз»? - недоумевала котёнок, наконец-то получившая и дом, и имя, - они что, не знают, что я девочка?».

Впрочем, эта досадная оплошность ничуть не омрачала её новую жизнь. Она по-прежнему старалась пореже попадаться на глаза папе Вите, особенно когда от него не пахло водкой, потому что в эти дни он частенько бывал раздражён, кричал на маму Валю громким злым голосом, и мог пнуть ни за что.

Лиза иногда забывала чистить её лоток, а Валя – покормить, особенно когда ругалась с мужем, но это всё были мелочи жизни, делавшие её дни разными: то хорошими, то не очень. По большей части Маркиза поняла, о чём говорила мама. Её образ всё сильнее стирался из памяти, но слова о счастье пульсировали в сердце каждый раз, когда она мурлыкала на руках у хозяев.

А потом пришла весна.

Однажды утром Маркиза проснулась и почувствовала, что в ней что-то непоправимо изменилось. Ей не хотелось ни пить, ни есть, а ласки Лизы и Вали не приносили больше покоя и блаженства, а только сильнее разжигали в ней непонятную, мучительную истому. В смятении она слонялась по квартире и тихонько мяукала.

- Что, Маркизик, любви захотелось? – вздохнула Валя, - понимаю тебя, мне бы тоже… Хорошо, что у вас это проще, чем у нас, у людей. На, беги!

И она отогнула сетку у окна, на которую Маркизе строго-настрого было запрещено прыгать. Кошка раздумывала несколько мгновений, но, встретив подбадривающий взгляд хозяйки, выскользнула на улицу.

Как же давно она здесь не была!

Но того страха Маркиза уже не испытала. Во-первых, у неё есть дом и хозяева. А во-вторых, она заметно подросла. Уж как минимум могла самостоятельно привести в порядок свою шубку. Так что, стряхнув с себя волнение, повзрослевшая котёнок пошла навстречу счастью с гордо поднятой головой и хвостом.

И даже почти не удивилась, когда встретила Василия. А вот он её совершенно не узнал.

Кот осторожно принюхивался, кружил вокруг неё, помуркивал и щурил глаза.

«Странно, - подумала Маркиза, - мог бы просто поздороваться…»

Внезапно сзади раздался угрожающий вой. Маркиза подпрыгнула, оглянулась, и с ужасом увидела, как в её сторону несётся огромный рыжий кот. Она зажмурила глаза, но рыжий с воинственными воплями промчался мимо и кинулся на Василия. Завязалась драка. Коты рычали, вопили, царапали и кусали друг друга, в перерывах кидая на неё многозначительные взгляды.

«Мамочки, да они же из-за меня дерутся! - вдруг поняла Маркиза, - вот глупые… лучше бы кусочек колбаски принесли…».

Побеждённый рыжий кот с позором был изгнан с поля боя, а дальше…

А про «дальше» Маркиза предпочла бы умолчать. Она совсем не так представляла себе романтику, любовь и счастье, но хотя бы стало полегче.

Следующие несколько дней она выходила на улицу рано утром и возвращалась только к вечеру.

«По бабам Маркиз ваш пошёл - смеялся Виктор, - ну молодец, мужик, чё…»

А в одно прекрасное – по-настоящему прекрасное! – утро Маркиза с облегчением поняла, что истома прошла, и ей не надо больше выходить из дома. А про грязь, драки и остальное она быстро забыла, как только почувствовала, как внутри неё шевелятся котята.

«Отожрался кот - недовольно отмечал глава семейства, - скоро пузо больше чем у меня будет!»

А Валя с тревогой разглядывала Маркизу, начиная догадываться о причинах её поведения, но боясь высказать своё предположение кому-либо.

Когда они с Лизой подбирали котёнка, почему-то никому из них не пришла в голову мысль, что он может оказаться девочкой. Наверное потому, что тогда взять его себе бы точно не получилось – Виктор не жаловал женский род, а уж тем более кошачий.

Но шила в мешке не утаишь, и довольно скоро Маркиза, забившись под Лизину кровать, окотилась четырьмя пушистыми комочками: серым, черно-белыми и одним рыжим, в память о реванше.

Лиза была в восторге, но она явно переоценила своё влияние на отца. Потому что он всё же узнал правду, и смыл котят по одному в унитаз.

Трудно сказать, кто кричал громче: Лиза, которая рыдала и умоляла этого не делать, Виктор, отчитывающий жену за то, что «притащила в дом очередную сучку» или Маркиза, которая сутки отчаянно звала детей, несмотря на все пинки хозяина. На 24 часа дом превратился в полигон для воплей и скандалов.

На второй день Маркиза сходила с ума не только от тоски: её мучило оставшееся в ней никому не нужное молоко.

На третий и четвёртый она просто лежала на полу, глядя в одну точку.

А на пятый вспомнила, что она кошка. И рождена быть счастливой.

Она даже не удивилась, когда всего через месяц опять почувствовала знакомую истому. И подошла к окну, попросив выпустить её во двор.

Но сетку ей не открыли.

Она ходила по дому и кричала, требуя отпустить её на волю, а Виктор с Валей снова много ругались. Звучали слова «стерилизация», «сучье племя» и «нет денег».

И тогда Маркиза сделала то, что точно должно было помочь ей выйти на улицу: пометила Виктору ботинки. Она хорошо помнила про «косяки» и «балкон».

Вот только она никак не ожидала, что перед полётом с балкона её так сильно побьют.

Два дня она отлеживалась в кустах, не вспоминая даже про еду. А потом, когда смогла подняться, от любовной истомы не осталось и следа. Как не осталось и надежд на возвращение домой.

Последний раз оглянувшись на знакомые окна, Маркиза пошла вперед, прочь от старых хозяев, дворовых ухажёров и мест, где она родилась. Всё дальше и дальше уходила она, а город начал меняться.

Вместо бесконечных серых «хрущевок» появились невысокие дома с большими окнами. Каждый двор мог похвастаться деревьями и клумбами, на детских площадках были дети, а не подвыпившая молодежь.

«Может, здесь будет счастье?» - подумала Маркиза. И осторожно подошла к седому сухонькому мужчине, одиноко сидящему на скамейке: из его пакета вкусно пахло рыбой.

- Здравствуй, киса, - приветливо сказал мужчина, - посидишь со мной? А то что-то грустно сегодня деду Митяю… Дочка звонила. Сказала, не сможет она в отпуск приехать, дела. И внуков не привезёт. И я-то понимаю, что на море им будет лучше, а всё же на душе кошки скребут… Ой, что это я, прости. Ну, не обижайся. Хочешь рыбки? Я воблу вяленую купил, давай поделюсь?

Маркиза согласилась. И потом ещё долго слушала деда, сетовавшего на одиночество, летящее время и приставучие злокозненные болячки… Да так и ушла с ним домой.

Как оказалось позднее, дед Митяй был из той породы людей, которые могут часами разговаривать хоть с табуреткой. В юности эта особенность сделала его душой компании и помогла завоевать внимание красавицы-Анфисы. В их доме всегда было весело и шумно – и когда были совсем молодые, и позже, когда растили дочку Оленьку.

- И понимаешь, Мурка… Вот вроде я-то не поменялся вовсе: как был балагуром, так и остался. Да вот люди теперь меня сторонятся. Все куда-то несутся, торопятся, и трёх слов сказать им некогда… Только Анфисонька меня и понимала, да уж три года как прибралась, царствие небесное… А теперь и дочка туда же: некогда, дела… За неделю и раза не позвонит, и всё на бегу… А что я ворчу, да ворчу, пень трухлявый… Ты, наверное, молочка хочешь, Мурочка?

Поначалу Маркиза страшно оскорбилась на такое пролетарское обращение, и ни в какую не хотела отзываться на новое имя, фыркая и отворачиваясь в ответ на простецкую кличку.

А потом поняла, что хоть имя и было пролетарским, зато отношение – воистину королевским.

Ей больше не приходилось ходить в грязный лоток: дед Митяй наводил порядок сразу, так что её лапки теперь всегда были идеально чистыми. Ей разрешалось лежать где она пожелает, даже на кровати. Окно всегда было открыто – хочешь, гуляй.

А уж про еду и рассказать страшно. Молоко перед подачей разогревалось до комнатной температуры. Мясо отваривалось, и смешивалось с крупами и овощами – для здоровья. Всё, что ел дед Митяй, было доступно и Маркизе – только попроси.

И через несколько дней, в знак благодарности и приязни, Маркиза согласилась стать Муркой.

Она пела Митяю песни, и много думала о счастье. И всё же один вопрос никак не давал ей покоя…

Осень и зиму она провела в тепле и довольстве. А весной начала выходить на улицу.

Но только на этот раз – осторожно, крадучись, не попадаясь на глаза бездомным хулиганам.

Мурка давно уже заприметила в окне дома напротив симпатичного белого котика. Его не выпускали на улицу, но она улучила момент, и просочилась к кавалеру через приоткрытую форточку на балконе.

Воистину любовь творит чудеса!

А через два месяца Мурка с тревогой посматривала на Митяя: а можно ли ему доверять? Случится ли оно, счастье? И, на всякий случай, окотилась глубоко под шкафом.

- Мурка, что ж ты, в пыли-то… - причитал Митяй, пытаясь достать кошку. Мурка, неверно истолковав его намерения, зашипела и сильно оцарапала ему руку – впервые в жизни подняв лапу на человека. Зажмурилась в страхе: теперь-то уж точно её выгонят!

Но Митяй, горестно вздохнув, пошёл на кухню – мазать царапины зелёнкой.

И греть Мурке молоко.

Так что через три дня Мурка всё же решилась, и перенесла котят на диван: серого, и двух белых.

Митяй гладил Мурку, пока она кормила котят и пела им о счастье. А они безоговорочно верили ей.

***

Спустя несколько недель подросшие котята затерроризировали и её, и хозяина.

Они хулиганили, задирались, и прекращали бегать только когда ели и спали.

«Мурка, время пришло» - сказал ей Митяй. И она, в общем-то, была с ним согласна.

Митяй решил вопрос очень в своём стиле: ходил по квартирам, спрашивая хозяев: «Вы котёнка не теряли?... Мм, жаль, выбросить, наверное, придётся….». И за два часа пристроил всех.

Мурка одобрила подход, и вечером они отметили событие вяленой камбалой.

Месяцы летели, сменяя друг друга. Кошка и дед Митяй жили душа в душу, да вот беда: всё чаще деду нездоровилось, всё реже он выходил посидеть на лавочке в парке. Мурка делала, что могла: пела песни, грела больные места. Спать стала только с хозяином, чутко прислушиваясь к его неровному тяжелому дыханию.

Дважды после полуночи рычала и шипела на темноту, вызывая у Митяя горький смех.

«Что, Мурочка, отгоняешь? Ну молодец, милая… Да как ни крутись, а уж скоро, видать… Вот только Оленька никак приехать не может, в командировку её отправили… надо дождаться…»

Но не дождался.

На третий раз тёмная тень не испугалась рычания Мурки. Сказала только: «Пора». А под утро в кровати стало совсем холодно…

Кошка впервые за долгое время вылезла в окно, и зашла обратно в подъезд, мяукать под соседской дверью. Потом были люди, причитания, ещё люди… Наконец Мурка увидела и Оленьку, сильно похожую на женщину, которая обидела котёнка в её в первый день на улице.

- Оля, заберёшь кошку? – спросила соседка Митяя, - уж очень её твой отец любил. Да и умная она, нас привела сюда, как беда случилась…

- Что-нибудь придумаю, Вера Сергеевна, - поджала накрашенные губки Оленька. И Мурка сразу поняла: придумает, да вот не в её, Муркину, пользу.

Поэтому сразу после поминок она смешалась с толпой людей – а их и вправду была толпа! – и выскользнула за дверь. Ещё немного послушала, как хорошо говорят про Митяя: какой он душевный был, какой весёлый, и как им его будет не хватать… И, фыркнув, ушла, не оглядываясь.

Она не знала, куда идёт, где будет её новый дом, какое имя она станет носить, и даже – когда в следующий раз сможет поесть.

Но твёрдо знала одно: когда ты рождён для счастья – тебе никто не сможет помешать.

Телефон доверия

Я сидел, задумчиво гипнотизируя бутерброд. Есть хотелось нестерпимо, но сейчас только три часа ночи - до конца смены ещё долго, а другой еды у меня с собой не было. И бутерброд только один – дома, как назло, закончился хлеб.

Если вы не понимаете моих сомнений, то вы ничего не знаете о работе на «телефоне доверия». Рядом с каждым рабочим местом стоит специальная ёмкость. Если зазвонил твой телефон, ты обязан немедленно выплюнуть всё что у тебя во рту и ответить. Звонящий может передумать в любой момент, пока ты дожевываешь свой обед или глотаешь кофеёк.

Три часа – начало пика самоубийц. Нет, поймите меня правильно, если вы посмотрите статистику, две трети самоубийств совершаются в светлое время суток. Ключевой тут глагол. Совершаются. А время с трёх до пяти утра – тягучее, серое, депрессивное, когда организм уже истощён тяжелыми мыслями и бессонницей; это время, когда люди чаще всего думают о самоубийстве. И звонят, например, по телефону доверия. А тут я, жую свой единственный бутерброд. Который немедленно нужно будет выплюнуть… От сомнений меня избавил звонок. Натренированным движением я тут же схватил трубку и мягко сказал:

– Здравствуйте! Телефон доверия, меня зовут Иван, – регулярное враньё. Никакой я не Иван, а вполне себе Анатолий. Но а) приветствие и представление должны быть короткими и б) для тебя же безопаснее никогда не говорить настоящее имя. Бывали случаи, когда клиенты влюблялись в консультанта и пытались его потом преследовать. А бывало и похуже… Чем меньше о тебе знают, тем сложнее тебя вычислить, даже в небольшом городе. Такое, конечно, редкость, но какое тебе дело будет до статистики, когда эта неприятность произойдёт с тобой?

– Здравствуйте, Иван! – голос женский, молодой, расстроенный, – можно с вами поговорить?

– Конечно! Как вас зовут?

– Меня зовут Карина

Практика показывает, что звонящие редко представляются настоящими именами. Но Карина так Карина, не Пётр I (и такое бывало!) – и на том спасибо.

– Карина, о чём вы хотите поговорить? – продолжаю говорить мягко, в меру энергично и дружелюбно. Знаете, как это сложно? В начале беседы твой голос должен быть максимально нейтральным и чуть заинтересованным. Будешь излишне бодр – можешь смутить, излишне дружелюбен – разозлишь, напорист – испугаешь… Потом, когда станет понятна проблема звонящего, произойдёт подстройка и станет ясно, какую эмоцию нужно дать в голос (хотя чаще всего она приходит сама собой). А в начале очень трудно. Особенно в три часа ночи, когда перед тобой последний и единственный бутерброд. Я убрал его в стол, чтобы не отвлекал.

– я… – повисла долгая пауза. Было слышно, как она тяжело дышит и пытается выпустить на волю непослушные слова. Я уже было открыл рот для наводящего вопроса, но Карина всё же смогла закончить фразу, – муж меня бьёт.

И столько слышно было боли, стыда и отчаяния, что сразу стало понятно – это не розыгрыш и не ложный звонок от скуки. Я внутренне застонал: домашнее насилие – мой нелюбимый тип звонков. Во время консультации ты должен быть больше профессионалом, чем человеком, работать с эмоциями клиента, а не увлекаться своими. У меня же, в силу пола, возраста и воспитания, при беседах с отчаявшимися запуганными женщинами возникали отнюдь не профессиональные желания. Например, найти этого м**ка, который бьёт жену на глазах у детей, и окунуть его башкой в унитаз. И нажать на слив. Спасало только то, что иногда жертвы домашнего насилия были не такие уж и жертвы. Иногда сами провоцировали скандалы, иногда им было куда уйти, но они оставались из-за привычки или страха. Тогда мне становилось не так их жаль, и получалось беседовать более отстранённо и как специалисту, а не как взбешённому Дон Кихоту.

– Карина, так иногда случается… Вы можете рассказать мне всё, что хотите.

Если бы я тогда знал, ЧТО услышу, и как это повлияет на меня, я бы, наверное, не был так щедр со своими предложениями.

– Иван, спасибо… Я просто не знаю, кому я ещё могу рассказать. Отца я не знала, меня воспитывала только мама. Даже бабушек и дедушек не было. Мама умерла два года назад, и я теперь совсем одна…. – было слышно, как она плачет.

– Карина, примите мои соболезнования, – теперь мой голос был правильным. Не нейтральным, а сочувствующим и немного глухим, с отражением чужого горя.

– Спасибо… Вы знаете, с этим я уже почти справилась. В то время мы как раз встречались с Владом, тогда ещё будущим мужем… Он меня очень поддерживал… Был ласковым, внимательным, заботливым. Что ещё нужно молодой осиротевшей студентке? Я училась на третьем курсе, и только-только нашла подработку. Он настоял, чтобы мы съехались, и чтобы я ушла с работы. Вы знаете, был только один случай, который мог бы подготовить меня ко всему, что будет потом… Ко мне однажды подошла женщина, лет тридцати. Сказала, что она жена Влада. Кричала на меня, потом плакала. Сказала, что он её бьёт, и меня будет. А я её тогда спросила: «А почему же ты тогда от него не уходишь?» – а она посмотрела на меня, так тяжело… и сказала, что я сама пойму. А я тогда подумала, что может и бьёт, но это потому что она истеричка, и её он не любит. А меня – любит, и никогда не обидит!

– Вы рассказывали ему об этом случае?

– Да. Помню, он очень разозлился тогда. Сказал, что это его бывшая жена, и чтобы я не брала это в голову.

– А вы?

– А я и не брала… Тогда вообще было всё как в сказке: пришёл прекрасный принц и спас красавицу от всех бед. Он же меня на десять лет старше, все подружки со студентами встречаются, а у меня – взрослый мужчина. И замуж зовёт. А мне было так одиноко… Я быстро согласилась, на всё. И с работы уйти, и переехать. И квартиру продать, в которой мы с мамой жили. Деньги ему отдала, не задумываясь – была уверена, что он точно лучше меня сможет ими распорядиться.

– А что было потом?

– Потом ещё какое-то время был сплошной медовый месяц. Секс несколько раз в день, из постели я только в институт вылезала. Он ворчал, что теперь мне учёба без надобности, но тут я не уступала – мама очень хотела, чтобы я получила образование. Хотя он всё равно добился своего. Я забеременела, мне пришлось брать академ, и я так и не вернулась в институт с тех пор, – к эмоциям добавилась звенящая в голосе тоска. У меня мурашки по коже побежали, до того это было осязаемо. А Карина продолжила:

– Я была очень рада беременности. Сейчас понимаю, что он – не особенно. Ему только нравилось, что теперь я редко появлялась в институте – у меня был сильный токсикоз. И совсем перестала общаться с подружками – они его всегда раздражали. Подруг я в общем-то понимаю, у них была своя жизнь – тусовки, сессии, поклонники. Им не были интересны тошнота и опухшие ноги… А ещё тогда у нас с мужем прекратился секс. Совсем. Влад сказал, что беременным вредно, а я не спорила. Для меня вообще всё, что он говорил, было истиной в последней инстанции. – Она тяжело вздохнула, очевидно осуждая себя за наивность. – А потом, когда я была на середине срока, началось…

Я физически чувствовал, как ей тяжело говорить.

– Карина, вы можете рассказать только то, что действительно хотите и готовы сейчас.

– Нет-нет, я хочу… я действительно хочу это рассказать! – она преодолела волнение и продолжила, – я узнала, что он мне изменяет. Мне его друг рассказал. Вот просто пришёл в один «прекрасный» день к нам домой, когда Влада не было, и рассказал. Не знаю, зачем он это сделал. Я ему не поверила, ни на секунду. И когда Влад вернулся, пошутила на эту тему. И знаете что? Он даже отрицать не стал. Спокойно сказал «ну да, мне же надо удовлетворять свои потребности, а ты к этому сейчас не готова». И сел ужинать, включив телевизор. Я тогда впервые на него разозлилась, начала плакать. Мы сильно поругались. А потом он меня толкнул. Я упала и ударилась спиной, так, что искры из глаз посыпались. Влад посмотрел, равнодушно так, и сказал «какая ты неловкая. Живот растёт, скоро совсем как корова будешь. Аккуратнее надо».

Я онемел. Если честно, в основном в моей не слишком долгой практике люди звонили с довольно стандартными проблемами: долги по ипотеке, безработица, измены, неразделённая любовь, травля в коллективах… К избиению беременных, да простят меня мои преподаватели, я готов не был. По счастью, Карину не надо было раскрывать вопросами, она стала говорить так, будто эта история в ней уже не помещается – торопливо выпуская в свет слова, сбрасывая их как тяжелую ношу.

– Знаете, Иван, я теперь всё чаще думаю, что он специально ждал, когда срок будет большой. Когда поздно будет делать аборт, когда мы продадим мою квартиру и мне некуда будет больше идти. И ребёнка я успею полюбить, и стану бояться за него. Я тогда уже знала, что у меня будет доченька. Решила, что хочу назвать её Викой, в честь мамы. С того случая у меня началась совсем другая жизнь… Влад стал часто приходить домой поздно и пьяный. С запахом чужих духов, следами помады. Стал нарочно провоцировать меня на скандалы, а потом всегда было что-то, после чего я то «падала», то врезалась в какую-нибудь мебель. Он ни разу не ударил меня рукой, и каждый раз объяснял всё так, будто я сама виновата. И знаете, что самое ужасное? Что несколько месяцев я в это действительно верила. Что он ничего плохого мне хотел, просто я такая – нервная и неловкая. Я совсем дура, да?

– Я так не считаю – абсолютно искренне сказал я. – Я считаю, что вам нужна помощь.

И уже открыл было рот, чтобы рассказать ей про центры помощи для жертв домашнего насилия и дать номер, но она вдруг торопливо прошептала:

– Дверь! Влад пришёл! Иван, спасибо большое, мне стало легче, я должна идти! – и повесила трубку.

После окончания смены я напился почти до потери памяти. Жаль, что такое так просто не забудешь.

Следующий её звонок пришёлся не на мою смену. Ира, моя коллега, передала мне содержание беседы, потому что Карина изъявила желание работать со мной, когда я буду на месте. Ира была самой старшей из нас – сильно за сорок, она давно уже тут работала, и много чего повидала. И, в отличие от меня, она успела рассказать Карине про центры помощи. А пересказ звонка в её исполнении был похож на протокол, сухой и отстранённый. Но так как я в этой истории был уже по уши, даже от безоценочных фраз из глаголов и существительных у меня переворачивалось всё внутри.

Карина родила здоровую девочку. После родов отношения с мужем не улучшились. Она набрала вес, и это стало новым поводом для конфликтов и насилия. Похудеть при грудном вскармливании не получалось, а на смеси муж денег не давал. Он вообще не давал ей никаких денег, и сам приносил всё, что считал необходимым. Потом она поняла, что причина скандалов не в весе, и что она не просто так «падает». Так она живёт больше года. Сейчас ситуация напряженная: случаи насилия повторяются регулярно, но ей некуда уйти.

Ира внимательно смотрела на меня во время рассказа, и в конце добавила: «А ты уверен, что сможешь вести её?». Меня в тот момент чуть не разорвало пополам. Разум кричал, что я с этим не справлюсь, и у меня слишком много собственных эмоций, чтобы помочь Карине. Но другая часть меня говорила, что раз Карина сама решила со мной работать, я не имею права отказаться.

И когда она позвонила в следующий раз, я взял звонок на себя.

– Иван, я рада что это вы. Не хочу обидеть Ирину, она много мне рассказала… Вы знаете, я же ведь до вас обращалась в эти центры. Только не могут они там помочь. Это только в американских фильмах несчастную мать забирают с ребёнком, и они больше никогда не видят того, кто их обижал. По факту мне предложили написать заявление в полицию, а пока будет идти разбирательство – продолжать жить с мужем. После такого я им даже рассказывать ничего не стала. Может где-то в Москве и работают по-другому, а у нас – вот так…. – она вздохнула.

– Карина, давайте поговорим о том, что провоцирует конфликты, и как попытаться их обойти…

После каждого её звонка я был как выжатый лимон. Но появился прогресс. Карина разобралась, в каких случаях муж особенно раздражается и поднимает руку, и старалась их избегать. Эпизоды рукоприкладства сократились, а всё остальное время она всецело растворялась в материнстве. Было странно наблюдать, как в таких условиях женщина всё равно способна быть ласковой и любящей матерью. Но после полугода относительно спокойных сеансов, два звонка изменили всё. Первый был восьмого марта – моя смена выпала прямо на праздник. Среди звонков обиженных женщин, недовольных тем, как их поздравили мужья или дети, звонок Карины выделился особенно. Она была в необычном для неё настроении – веселья на грани с истерикой.

– Ваня… здравствуйте, Ваня! Скажите, а как вы поздравите свою девушку?

Я мгновенно собрался. Вопрос был слишком личный, и вообще не в её стиле. Девушке я купил свитер, но Карине ответил, что у меня никого нет. Она немного успокоилась и сказала:

– А вот мой муж решил рассказать мне, с кем он сегодня пойдёт спать. И даже фото показал. И описывал подробности до тех пор, пока я не бросилась на него с кулаками. А потом ударил – в этот раз рукой, дал пощечину. И сказал, что я сама виновата, и такую корову, как я, он в своей постели видеть не хочет. Ваня, а я всего на семь кило вешу больше, чем до родов. Разве я – корова?

В тот раз мне удалось успокоить Карину, но это был переломный момент. Было ощущение, что теперь Влад специально ищет поводы, чтобы спровоцировать скандал и ударить её. Чувствуя безнаказанность, он больше не старался выставить это случайностью, а бил «за провинности». Не так выглядит, не так себя ведет, не так готовит, неправильно воспитывает дочь…

Последний звонок я вообще не забуду никогда в жизни.

– Ваня, здравствуйте… я давно не звонила вам… не могла. Влад как-то набрал мне, пока я говорила с вами, не мог долго дозвониться. Вечером устроил разборки, не поверил, когда я сказала, что болтала с подружкой, и сильно ударил. Я упала, неудачно очень, не могла двигаться несколько часов. А он ушёл, на всю ночь. Вика испугалась, долго плакала и просила меня подняться. Она ещё плохо говорит, повторяла только одно и то же: «Тавай, мама!», раз за разом. Потом просто скулила рядом со мной, как щенок. А я лежала на полу и ничего, ничего не могла сделать, даже пошевелиться. Я боюсь, что он меня убьёт… Что тогда с ней будет?

В тот момент я понял, что никогда не смогу больше работать психологом. Я не умею пропускать эти истории через себя достаточно, чтобы испытывать сочувствие к клиенту, но так, чтобы не разрушаться самому. Как Ира, например. Нет, в тот раз я довёл беседу до конца. А сразу после смены написал заявление на увольнение.

Называйте меня трусом, непрофессионалом, безответственным, как хотите. Мне всё равно.

Потому что я не мог помочь женщине, которой в целом мире некуда идти с маленьким ребёнком. И я не мог продолжать это слушать. Эта история прожигала во мне такую дыру, что от меня прежнего и следа бы не осталось, рискни я остаться. И я выбрал уйти. При разговоре с начальством у меня был такой вид, что руководитель без вопросов согласился отпустить без двухнедельной отработки. Я сбежал, не оглядываясь, одним днём полностью разорвав все связи с той жизнью.

Но на этом всё не кончилось.

Через год я встретил на улице Иру. Она с удовольствием выслушала мой рассказ о себе, постоянно задавая вопросы – да, я женился; устроился работать менеджером по продаже недвижимости. Да, умение разбираться в людях очень помогает. Да, родители мои живы и здоровы. И да, мы не планируем пока детей, решили сначала закрыть ипотеку.

Но всё это время я хотел и боялся задать один вопрос. На моё счастье, Ира – профессионал. Когда я вяло из вежливости поддерживал ответную часть диалога, в которой мы обсуждали её дела, она вдруг засмеялась:

– Ну я же вижу, что ты хочешь спросить на самом деле. Да, она ещё звонила. Не сразу правда, где-то через полгода. Она отдала дочку в детский дом, а сама ушла в женский монастырь. И нет, я тебя не разыгрываю.

Я потерял дар речи. Нет, я, конечно, был очень рад, что история не кончилась хуже, но представить Карину, которая отдаёт обожаемую дочь в детский дом, было выше моих сил. Ира не удержалась и расхохоталась, глядя на моё лицо.

– Толь, ну ты правильно сделал, что ушёл из профессии. В жизни, знаешь ли, не всегда бывают хеппи-энды. Но тебе повезло. Не подалась твоя Карина в монашки, она туда ушла, потому что больше некуда было – у неё же ни дома, ни родственников, ни образования, ни работы. А с ребёнком не брали. Но там она научилась вязать и кукол каких-то делать. Монастырь продвинутый оказался, у них там интернет есть, и ей разрешают через сеть свои поделки продавать. За отчисления храму, конечно. Но она не жаловалась, говорила, что уже по пять тысяч в месяц получается, и она копит деньги. Как будет достаточно, чтобы снять квартиру на первое время, найдёт работу и заберёт к себе дочку. В институте мечтает восстановиться, хотя бы на заочке. И я верю, что всё у неё получится, она дама стойкая.

– И я верю, – сказал я, не стесняясь слёз, текущих у меня по лицу. Ира – отличный психолог. Она знает, что мужчины тоже имеют право плакать.

Житие Ивана Фёдоровича

– И если мы не заключимся к двадцатому, весь план полетит, весь! Срок поставки по проекту договора – шестьдесят дней от даты заявки. Без поставки мы не начнем работы, а простой оплатить будем обязаны… Юристы? А что юристы? Объясни ты им уже наконец, что пока они там запятые на бумажках разглядывают, у людей реальная работа горит! Реальная, а не штаны в офисе просиживать! Мне плевать, что у них еще три дня до конца срока визирования по регламенту, пусть они своим регламентом подотру…

– Ванечка… Ваня. Ваня, посмотри на меня, ещё же даже восьми нет. Может хоть поешь спокойно?

Тревожно-настойчивый голос жены прорвался сквозь красную пелену. Иван Федорович с трудом сфокусировал взгляд на супруге и коротко бросил в трубку:

– В общем ты понял. Уговаривай, угрожай, звони каждый час, но чтоб визу они свою поставили. И кто там следующий по списку? Им скажи, что согласование от юристов сегодня будет, пусть тоже свои замечания присылают побыстрее.

Яичница безнадежно остыла, застыв холодными склизкими соплями на тарелке. Ну почему он даже позавтракать не может нормально? Пролетарские корни давали о себе знать – больше всего на свете по утрам Иван Федорович любил чуть недожаренную глазунью, с удовольствием вымакивая горячую массу свежим черным хлебом. Этого себе нельзя позволить ни в одном ресторане – вдруг кто увидит. Такой человек как Иван Федорович имел все шансы наткнуться на кого-то знакомого практически где угодно. А тут – яичница с горбушкой… Стыдно. Не по статусу.

Да и дома спокойно не поешь. Начальник уговорил Ивана Федоровича возглавить еще два проекта, потому что коллеги «не тянут». А он что, лошадь? Но сумма обещанной премии заставила стиснуть зубы и согласиться. Ипотека на «трешку» в центре сама себя не закроет, а тут еще Лерка стонет что хочет ещё детей, и что годы её идут… Того гляди уже и эта квартира станет тесной.

Лера тихонько сидела рядом. Странно. Обычно она уходила, если он начинал работу за завтраком. А тут почему-то осталась. Потупилась скромно, не иначе что-то от него надо. Иван Федорович тяжело вздохнул. Чувствовал, что им вертят, как хотят, но что с неё взять – женщины такие женщины…

– Ну?

Лера посмотрела с укором. Иван Федорович вздохнул ещё горше и поправился:

– Ты о чем-то хотела поговорить?

– Ванечка… Я тут недавно такой ролик хороший видела на ютубе… Женщина выступала, она уже много лет в хосписах работает… Интересно очень. Посмотрим? Пятнадцать минут всего.

Быстро глянув на дорогие часы на запястье, Иван Федорович кивнул. Согласиться было проще, чем спорить. Лерка очень любила всякие «развивающие видео» и прочую психологию, и, как могла, «обогащала его внутренний мир». Женщины…

«Страшно умирать, да? И смотреть на умирающих страшно. Меня часто спрашивают, а почему я пошла работать в хоспис? Смерть, боль, безысходность, страдание…»

«А она ничего так, знает, как начать», – подумал Иван Федорович. И даже минуты полторы послушал, но потом его мысли улетели обратно к рабочим делам. Три встречи в офисе, совещание, и ещё надо успеть на объект до вечера…

«А хотите знать, о чем жалеют умирающие? Жалеют почти все. Редкие счастливчики уходят спокойно, с улыбкой на губах. Другие же из последних сил пытаются рассказать, чего они не успели. Рассказать кому угодно, пусть даже медсестре, лишь бы послушала. За двадцать лет я составила рейтинг, о чем говорят чаще всего. И знаете что? Никто. НИ-КТО не жалеет о том, что он слишком мало работал…».

Иван Федорович перехватил взгляд супруги – она смотрела не на экран, а на него. Наивная. Она давно уже ему плешь проедает, что он – трудоголик, что так загонит себя…

Вот как объяснить домохозяйке, что такое работа? Что если ты выкладываешься на девяносто процентов вместо ста, зарплату получаешь вполовину меньше? Что ты либо сделал, либо нет, а «почти» не считается. И никто не похвалит и погладит по голове просто за что, что ты старался… И это не школа, никто не будет «тянуть тебя до аттестата», а уволить человека можно и одним днём без выходного пособия…

Глаза Лерки светились такой надеждой, что он не стал ругаться. Ну как ребенок, ей-богу. Ага, конечно, сейчас он проникнется выступлением какой-то блогерки и резко изменит свою жизнь. Женщины…

– Я постараюсь сегодня пораньше, – сказал Иван Фёдорович, целуя жену перед выходом. И на пару секунд он даже почти поверил себе.

***

– И этот придурок ещё собирается заявить, что это – производственная травма. Я его два часа уговаривал, и уж конечно ни о какой нормальной передаче дел и речи не шло. Да, я подумаю, как его потом уволить. Да, я знаю, что этому придурку нельзя говорить что он придурок… Пал Саныч, у меня правда всё под контролем. Да, сдвинемся немного, но не критично. А я ведь вам уже давно говорил, что не надо без моего ведома ставить мне людей в команду, тем более таких, кто даже по лестницам в офисе ходить не умеет… Да, нашёл время припомнить, а когда ещё?

– Ваня!

Обычно мелодичный, сейчас голос жены прозвучал сухо и отрывисто. Взгляд метал молнии, а указующий перст был неумолимо направлен в сторону двери актового зала.

Ну как она не понимает, что он и так совершил подвиг, приехав сюда?

Под конвоем Иван Федорович поплелся обратно. Больше детской самодеятельности он горячо ненавидел разве что самодеятельность взрослую.

Впрочем, вся разница состояла лишь в том, что детей было жалко. Мальчики-зайчики и девочки-цветочки кружили в неумелом танце, размахивая ручками в ребячье-кривоватой манере. Ножки не слушались, слова забывались, но присутствующие в зале неустанно умилялись, ища в разноцветной вакханалии родные мордашки. Иван Фёдорович с трудом отыскал дочку и немного обмяк на неудобном кресле. Впрочем, надолго его не хватило.

Может хоть теперь Лерка перестанет пилить его, что он совсем не интересуется детьми?.. Заметив, что супруга всецело поглощена действом на сцене, Иван Федорович осторожно достал телефон – пока его опять не отругали, он успеет ответить на пару писем…

***

– Ваня, ну в самом деле, разве я так много прошу. Пять лет мы никуда вместе не ездили! Пять! Машка всю зиму прогундосила, сопли ни на неделю не прекращались. А Павлик вообще ещё ни разу в жизни моря не видел!

– Лера, успокойся. Я море увидел впервые в тридцать лет, и ничего, живой. И вообще, я же не запрещаю – езжайте. Подбери только путёвку, я оплачу. Любую.

Напоровшись на обиженный взгляд супруги, Иван Федорович почувствовал укол совести.

Вот интересно, как у них, женщин, это получается? Он только что пообещал отправить её на море, но всё равно чувствует себя виноватым…

– Почему я при живом муже должна отдыхать как вдова?

– Ну возьми с собой маму. Можешь даже свою. Лер, ну мне правда надо работать! Там кроме меня никто вообще ни черта не соображает.

– В этом я даже не сомневаюсь. Но нам ты тоже нужен! Ваня, ну пожалуйста. Я очень тебя прошу, постарайся на этот раз поехать с нами. Ты уходишь рано, приходишь поздно, дети тебя почти не узнают!

Вот тут Лера была почти права. Павлик и правда его побаивался.

Но это ничего, со временем пройдёт. А Лере бы давно уже пора понять, что дети – это не только траты на пеленки и подгузники. Маша в этом году идёт в школу. Не успеешь оглянуться – нужны будут репетиторы, а потом плата за университет, да и квартиру бы неплохо каждому купить, хоть однушку… Он-то не понаслышке знает, каково это – начинать взрослую жизнь с абсолютного нуля… Но Лера из семьи интеллигентной, уверенный средний класс… она не знает, что такое носить до дыр заношенные ботинки, и голодать в общаге до стипендии. И если он постарается – то и дети его не узнают.

Маленькая ладошка осторожно коснулась его руки. Какие у неё тоненькие пальчики! И запястье узенькое-узенькое, двумя пальцами обхватить и ещё место останется.

Глядя в умоляющие карие глаза, Иван Федорович не увидел там новых упреков – только просьбу. И, сам того не желая, сказал:

– Я постараюсь.

Но на этот раз и правда постарался.

***

– Лера, где мой телефон?

– Зачем тебе? Ты же обещал, что не будешь в отпуске работать.

– Погоду хотел посмотреть, – буркнул Иван Фёдорович и отвернулся, уныло глядя на поплавок.

Черт, ему же всегда нравилась рыбалка. Он и представить не мог, что всего через несколько лет будет сходить с ума от скуки. Нет, ну правда, как можно так долго сидеть и ничего не делать? Проклятая рыба не клевала, и Иван Фёдорович изнывал.

– Вот, держи мой. Сейчас, досмотрю только.

Лера подвинулась к нему, доверчиво прижавшись теплым, нагретым жарким солнцем боком. Она смотрела видео со злосчастного утренника, который довел Ивана Фёдоровича почти до белого каления.

На удивление, в записи концерт не вызвал никакого негатива. Или всё дело в том, что сейчас Иван Федорович выспался?

И почему он тогда с таким трудом искал Машу? Вон же она, в цветке с немножко помятыми лепестками. И танцует лучше многих…

– Она такая красивая. И очень на тебя похожа. Вань, как думаешь, а если бы у нас были ещё дети – кто бы родился, мальчик или девочка?

Поплавок вдруг подал признаки жизни. Но Иван Фёдорович не обратил на него никакого внимания. Зато заметил вдруг, как мило и задорно завились от жары и влаги Леркины волосы.

В конце концов, двое или трое, такая ли уж большая разница?

***

– Да нормально всё, мне предложили ещё один департамент под крыло взять. Что отвечу? Честно – не знаю ещё. Там у них такая задница творится, что пока разберусь – на работе ночевать придётся. А у меня Лерка третьего только недавно родила… Знаешь, я тут вдруг понял, что совсем не помню Машку с Павликом младенцами и малышами. Ни как первое слово сказали, ни как ходить учились. Я тогда ещё больше работал, приходил – они уже спали, уходил – ещё спали… Ну да, не зря всё конечно – и должность есть, и зарплата. Только вот Лерке сказали, что рожать ей нельзя больше. Так что у меня это, считай, последний шанс всё увидеть. Да, мне тоже уже пора. Спасибо, что позвонил. Конечно, сходим, вот в ту же и пойдем, попаримся. Как закрыли? Шесть лет назад закрыли? Как время летит… Слушай, а сколько ж мы с тобой не виделись?... Погоди, вторая линия.

Иван Фёдорович с удивлением увидел надпись «мама» на экране. Мама звонила ему сама крайне редко, боясь невовремя побеспокоить, и Иван Фёдорович был ей бесконечно признателен за тактичность, хоть и забывал иногда набрать сам. И уж совсем редко мама звонила в рабочее время. Торопливо попрощавшись со старым приятелем, Иван Фёдорович принял вызов. После короткого разговора он долго смотрел в одну точку, а потом набрал Лере:

– Собирайся, на родину едем. Отец умер…

***

Кладбище с трудом уместило всех желающих попрощаться с Фёдором Ивановичем. И немудрено – трудоголизм Ивана Фёдоровича был унаследован именно от отца.

Вот правда Иван Фёдорович быстро понял, что работа должна приносить деньги, ещё в детстве. Случай, когда он при гостях спросил: «Папа, а почему ты так много работаешь, но у нас так мало денежек?», ему припоминали долгие годы.

Отец считал, что работать надо «чтобы людям в глаза не стыдно было смотреть». И вереницы этих людей всё шли и шли, обтекая старые и не очень могилки, теснясь в узких хаотичных проходах деревенского погоста.

Каждый считал своим долгом подойти к Ивану Фёдоровичу, выразить свои соболезнования и сказать, как много для них сделал его отец. Иван Фёдорович вздрагивал от каждого «Ваня», давно привыкший, что так его называет исключительно жена.

Серая от горя мать мужественно сжимала губы, не проронив ни слезинки. Дешёвая ткань черного платья дурно сидела на хрупких плечах, а Иван Фёдорович вдруг разозлился – он высылал маме денег каждый месяц, но отец не позволял их тратить.

«Не за тем ты, Ваня, гонишься, и не тем гордишься», – осуждающе качал он головой, когда Иван Фёдорович пытался хвастать ему своими успехами.

«Ну и что, спать спокойнее по ночам стало?» – подначивал, когда узнал что компания Ивана Федоровича провела сокращения. «Многих на улицу выгнал? Что? Не твоё решение? Ну-ну…»

«И в кого ты только пошёл. И я, и мать – приличные люди. Ох и мало я тебя порол… Таких как ты у нас «кулаками» называли…»

Смотреть на мёртвое лицо было тошно.

Иван Фёдорович не пил, не гулял от жены, завёл троих детей и достойно их обеспечивал, но отец всё равно был им недоволен, и теперь изменить уже ничего нельзя.

А ведь одобрения хотелось до дрожи. В детстве Иван Фёдорович отца почти не видел и откровенно побаивался. В школе безотчетный страх оформился во вполне конкретный. Непонятно только чего Иван Фёдорович опасался больше – ремня, или осуждающего, прожигающего до костей тяжёлого взгляда.

На поминках все смотрели на него и ждали, что он скажет речь. Но нужные слова так и не нашлись.

***

– Ты себя так точно угробишь!

В голосе Леры звенели слёзы. Их Иван Фёдорович не любил больше всего.

– Ты что, хочешь закончить как отец?

– Лера, не сравнивай. Отец за всю жизнь в больнице был только один раз – когда родился. А я за своим здоровьем слежу.

– Да? И сколько раз ты встречу со Львом Степановичем переносил? Записаться к врачу – это ещё не значит к нему сходить!

Иван Фёдорович прикусил язык, проглотив едва не сорвавшееся «откуда ты знаешь». Лилька сдала, кто ж ещё!

По всем законам здравого смысла супруга должна была его ревновать к молодой и хорошенькой секретарше. А они дружили. Дружили против него! Как так-то?

– Лера, я обязательно схожу ко Льву. Сейчас просто период очень… непростой. Много дел.

– У тебя всегда много дел! И полагать что их станет меньше – наивно.

Иван Фёдорович вдруг вскипел. Это она-то ему будет рассказывать о наивности? И учить жизни?

– Ну конечно, все вокруг знают, как и когда мне лучше работать! Кроме меня! Я же дурак, не понимаю ничего. Книжек умных не читаю, психологинь не смотрю. Только объясни мне, милая, если я зарабатывать перестану, кто будет оплачивать Пашкиных логопедов, Машкины кружки и Петин частный детский сад? А мамину сиделку? Или ты сама за свекровью ухаживать будешь? Только нам для этого всем табором к ней в деревню перебраться придётся, потому что сюда переезжать она отказывается! Да ты хоть представляешь, как тяжело и дорого было найти профессиональную сиделку, которая согласится в этот мухосранск поехать? С нормальным медицинским образованием, а не ту, которая считает, что может капельницы ставить потому что коровам на ферме антибиотики колола! Но сюда мама не едет – ей, видимо, тоже виднее, как правильно!

Леркины слёзы взбесили Ивана Фёдоровича ещё сильнее. Как это по-женски – заплакать, когда нет логических аргументов! Но потом он заметил во взгляде жены что-то странное и обернулся.

За его спиной стоял Петя. Он крепко прижимал к себе потрепанного плюшевого зайца, и смотрел на родителей полными страха мокрыми глазами. Но так и не заплакал – увидев, что попался, он сжался в комок, развернулся и убежал вглубь квартиры, топоча по полу маленькими босыми ножками.

– Ну что, доволен? Он так у нас никогда не заговорит. Зато врачи у него будут самые дорогие и элитные, это же главное, правда?

Упрёк жены подействовал как удар под дых. Глядя вслед Лере, Иван Фёдорович вдруг подумал: «а я ведь так и не увидел, как Петя учился ходить».

***

«Выгорание. Депрессии. Вот бич двадцать первого века! Ручной труд автоматизируется, новые изобретения появляются каждый год, но люди так и не стали работать меньше. Только на смену физической работе, которая естественным образом помогает утилизировать гормоны стресса, пришла другая – эмоционально выматывающая, выжигающая душу. Задайте себе вопрос, что есть у вас кроме работы? Хватает ли вам сил улыбаться близким по вечерам? Когда вы последний раз радовались голубому небу, первым листьям?

Пора признать неприятный факт – незаменимых нет. Через месяц на вашем месте будет работать кто-то ещё, а через год о вас забудут. Правильно ли вы расставляете приоритеты в своей жизни?»

Лерка уже давно не спрашивала его согласия посмотреть какую-нибудь лекцию. Просто молча включала, подавая ему завтрак. Иван Фёдорович пробовал ругаться, иногда убегал, не поев – но оба способа провалились. И злой, и голодный работал он плохо, да и голова кружилась. Приходилось молча терпеть.

Хотя сегодня он досмотрел видео до конца, сидя над опустевшей тарелкой. Не потому что было так уж интересно – просто на работу не хотелось совсем. Надо было начинать воплощать в жизнь вчерашние распоряжения начальника, а это казалось гораздо мучительнее очередного «вдохновляющего» ролика…

– Пал Саныч, неужели нет другого способа? Мы же только полгода назад закончили реорганизацию. Сократились почти на четверть, народ еле тянет и стонет. Многие работают за двоих. Как им сказать?

Глубокие морщины у рта начальника стали ещё заметнее, а под его глазами залегли синие тени. Он устало откинулся в кресле и как-то сник.

– Иван Фёдорович, не о том ты беспокоишься. Мы с тобой не один пуд соли вместе съели, и твоё мнение я очень ценю. Только ты пойми, ни ты ни я здесь не хозяева. Собственники – не благотворители, а инвесторы, и если мы не выйдем на нужные показатели по прибыльности, на своих креслах мы не усидим. Кризис на дворе, и улучшений не предвидится. Надо ужиматься.

Видя, как Иван Фёдорович собирается возражать, Павел Александрович раздраженно махнул рукой:

– Вот не надо мне рассказывать эти сказки про то, как все перерабатывают. Да, некоторые пашут и за себя, и за того парня. Вот таких оставляй. Но у нас полно тех, кого законно сократить нельзя было – всякие молодые мамаши, декретчицы, те, у кого со здоровьем проблемы или родители больные… Запроси в кадрах статистику – у кого сколько больничных, отпусков, отгулов. Не объявляй о сокращениях, попробуй сначала по-тихому сбросить балласт – по собственному, по соглашению сторон… а дальше разберёмся. Пойми, либо ты это сделаешь, либо те, кого возьмут на наше место. Всё, свободен.

Иван Фёдорович очень долго сидел над списком из отдела кадров. Многих упомянутых он знал лично.

«Но если все начнут увольнять людей, которые болеют, рожают детей или ухаживают за родителями, то где они будут работать? И к чему придёт общество, где нельзя болеть или рожать, потому что потом никуда не возьмут?»

С этим что-то надо было делать. Но от ощущения, как мало может сделать лично он, к горлу подкатила едкая горечь.

***

«Чтобы понять, не зря ли вы прожили свою жизнь, вспомните, о чем вы мечтали. Что вы хотели обязательно попробовать, чего добиться? И что из этого уже сделано?

Но я сейчас не говорю о том, что жизнь должна быть подчинена мечтам юности. Может ваша судьба повернула совсем в другую сторону, и это хорошо. И всё равно всё упирается в ваши воспоминания: чем вы гордитесь? Что делало вас счастливым? А о чём, напротив, вы будете сожалеть на смертном одре?»

Услышав в коридоре тихие шаги, Иван Фёдорович выключил видео. Сенсорный экран не отозвался сразу, заставив запаниковать – не хватало ещё, чтобы Лерка увидела что он сам такое смотрит. Участившееся сердцебиение отозвалось ноющей болью в груди – кажется, зря он не стал пить таблетки, которые ему прописал Лев Степанович. Но от них Иван Фёдорович чувствовал себя вялым и медленнее соображал, чего сейчас категорически не мог себе позволить – слишком уж тяжёлая ситуация на работе.

«Я обязательно начну их принимать – вот только разберусь с сокращениями... Может кого прикрыть получится, и место сохранить… Людей поддержать надо, а тем кто останется – помочь процессы заново отладить… И в отпуск я съезжу, и с Павликом и Петей – на рыбалку. Может и Машу возьму, если захочет. И в дельфинарий их свожу – Маша ещё с садика меня упрашивала… Ей уже в институт скоро, а я так и не собрался…»

– Ваня, – тихий голос жены обволакивал и успокаивал, – лето скоро кончится, может, съездим с детьми на природу? Я санаторий нашла хороший. Только надо обязательно в пятницу выезжать, а то в субботу мы пока по всем пробкам доедем – уже вечер будет, а в воскресенье обратно... У тебя получится завтра пораньше приехать, хотя бы не ночью?

– Я постараюсь.

Лера заснула. Уставшие за день глаза слезились, но Ивану Фёдоровичу не спалось. Внутри неприятно жгло. Постаравшись приладиться поудобнее, он прижал руку к груди и зачем-то вслух повторил:

«Я постараюсь».

Сказки Глухого леса. Часть 1

В некотором царстве, в некотором государстве…

Хотя чего уж тут обманывать.

Место, о котором пойдёт речь, не относилось ни к какому царству, а уж тем более – государству. Было это так далеко и так глубоко в лесу, что даже самые упёртые цари давно перестали посылать туда своих картографов – всё равно ни один ещё не вернулся. А хорошие картографы, знаете ли, на дороге не валяются…

«Экая глушь» - говорили люди про это место. Вот так оно и получило своё название – Глухой лес.

А лес, между прочим, вовсе и не был глухим. Был он самым настоящим, живым, слышащим и чутким. Каждая травинка, каждое дерево имело здесь своё место и значение. Каждой птице и каждому зверю было вдоволь и еды, и свободы, а коли случались у них какие распри – так на то им в помощь были бесчисленные лешие, водяные, кикиморы…

И только двое в этом лесу жили бобылями, без сородичей.

Среди веселой стайки мавок и компании водяных, невесть откуда затесалась русалочка. Решительно никто не знал, как она тут появилась, не помнила она и сама. В самом сердце леса разлилось огромное озеро; всем известно, что русалки иногда живут в озёрах – приплывают по рекам из далёких морей; но вокруг не было ни ручейка.

Вторая отшельница была и того страннее – в один погожий день к озеру пришла самая настоящая ведьма.

Угадали её не по бородавкам или страшным глазам – была она молода и красива; но лесной народ не обманешь: все с первого взгляда узнавали в ней великую силу. А странно было то, что хоть и часто ведьмы жили в лесах, но всё же ближе к человеческому жилью: лечили болезни, творили наговоры, передавали дар. В Глухом лесу людей не видели лет семьсот, так что не могло тут у ведьмы быть никакого интереса – но она всё же осталась, и наколдовала себе небольшой домик недалеко от озера.

Лесные обитатели ведьму не обижали, но и в друзья не набивались, всё больше осторожно обходили стороной.

Так что совсем не удивительно, что довольно скоро ведьма и русалочка познакомились. Никому не в радость одиночество, даже если ты и волшебное существо.

Первой тогда не утерпела русалочка – глупенькие мавки ей давно надоели, а с самым главным водяным она и вовсе рассорилась, потому что был он старым и занудным. Она несколько дней разглядывала новую соседку, а потом всё же решилась:

– Привет! А ты красивая. Все тебя боятся, говорят – ведьмам в Глухом лесу не место, и что ты странная какая-то. А я тебя не боюсь. Будешь со мной дружить?

Ведьма долго смотрела на неё и молчала. Разглядывала её длинные волосы цвета морской волны, мощный хвост с красивой, крупной, блестящей чешуёй. «Сейчас тоже начнёт выспрашивать, откуда я здесь взялась…» - грустно подумала русалочка. Ох и не любила она эти расспросы! Она и сама бы с удовольствием узнала ответ, кто же забросил её сюда, и почему оставили одну…

Но ведьма ничего такого спрашивать не стала. Она ещё немного подумала и сказала:

– Давай. Как тебя зовут?

Русалочка смутилась. Не было у неё имени. Даже у самой дохлой мавки было, а у неё – нет. Так её все и кликали: «Русалочка». Раньше ей было всё равно, а сейчас, под внимательным взглядом тёмных глаз, очень захотелось, чтобы было. И непременно какое-нибудь редкое и красивое! Она вздохнула.

– Нет у меня имени. Русалочкой кличут. Одна я здесь такая, вот и не прозвали никак.

Вопреки её ожиданиям, ведьма не стала над ней смеяться. Взгляд почти чёрных глаз чуть смягчился, и она ответила:

– Я тоже тут одна. Значит и мне имя не нужно. Ведьма я. Но раз ты – моя подруга, то и зови меня короче и ласковей – Веда.

Русалочка страшно обрадовалась.

– А я тогда… а я… – она искала варианты, как сократить слово «Русалочка». «Руся» ей совсем не нравилось, а больше в голову ничего не приходило.

– Хочешь, буду звать тебя «Аля»? – спросила вдруг Веда.

– Хочу! – улыбнулась Русалочка. А ведь правда! Она Русалка – Алка – Аля. Ей так понравилось, что она захлопала хвостом по воде, за что её всегда очень ругал старший водяной. Говорил, рыбы потом жалуются на головную боль. Подумаешь, эка печаль!

Так у Веды и Али и повелось. Аля всегда много и весело болтала, и предлагала разные шалости, а Веда всё больше слушала, и всегда была рассудительна. Что, впрочем, никак не мешало ей иногда и вправду шалить с Русалочкой – перепрятывать беличьи ореховые кладовые, передразнивать лягушек, нагонять сон на рыб, так, чтобы они повсплывали кверху брюшками – а потом смотреть из кустов, как водяные делают им искусственное дыхание и ругаются.

А ещё Веда научила Алю выходить из воды – до этого она и не знала, что в полнолуние русалки умеют обращать хвост в красивые ножки. Ноги, правда, ей нравились гораздо меньше хвоста: она вечно в них путалась, да и ходить было труднее и медленнее, чем плавать.

Но зато она могла гулять по всему лесу! А не только плавать по надоевшему уже озеру. Так что три-четыре ночи в месяц, когда луна была в силе, Аля веселилась от души, наслаждаясь невиданной раньше свободой.

Одна только обида была у Русалочки на Ведьму. Веда наотрез отказывалась рассказать, почему и откуда она пришла, и зачем поселилась так далеко от людей.

Аля никак не могла этого понять. Вот если б она вспомнила своё прошлое, она бы непременно всем о нём рассказала, вот в тот же день! Даже старому зануде-водяному, не то что лучшей подруге.

Но уговорить никак не получалось, и она потихоньку смирилась.

И так бы они и жили в мире и согласии, если бы однажды Аля не ушла гулять дальше обычного.

То была ночь полной луны. Не раньше, не позже, а самое полнолуние, да ещё и на небе ни облачка. Аля давно заметила, что именно в такие ночи ноги не обращаются в хвост дольше обычного, и смело уходила совсем далеко от озера.

А ещё она недавно научилась бегать, и получила подарок от Веды – мягкие туфли. Нежные русалочьи ножки быстро стирались о твёрдую землю, и Ведьма постаралась: туфли были с надежной подошвой, но такие удобные, что даже капризная Аля согласилась, что в такой обуви ходить так же хорошо, как и с её хвостом скользить по озеру.

Поэтому она не шла – бежала, едва касаясь земли. Самые быстрые лани завидовали ей. Ну а что они думали, раз Русалочка может дышать под водой, то на поверхности ей уж точно хватало воздуха, даже на такой бег!

Всё дальше мчалась Русалочка, и всё реже становился лес. Вокруг озера он был почти непроходимым: если бы не звериные тропы к водопою, то и вовсе б не пройти. А тут встречались и полянки, и прозрачные берёзовые рощи, да и ельники были не такие тёмные и густые.

Может именно поэтому она смогла расслышать издалека волчий вой.

Это было очень странно.

Местные волки никогда не выли. Они вообще были милыми ребятами, не дрались за территорию, не ругались между собой и охотились строго по расписанию.

А те, которых услышала Русалочка, злобно рявкали, огрызались друг на друга и явно кого-то преследовали. Волки-у-озера никогда не охотились в полнолуние, считая это дурным тоном.

Але тогда даже и в голову не пришло, что бежать на звук – плохая идея. Она привыкла, что лесные обитатели её не обижают. Даже водяной ворчал всё больше от старости и вредности, и никогда не делал ей ничего дурного – Аля была сирота. А сирот обижать нельзя, и это знают все.

Русалочка так торопилась, что немного запыхалась. Но зато она успела.

В центре маленькой полянки, зажатой между высокими соснами, стая волков окружила молодого парня.

Аля никогда не видела людей, но ей часто о них рассказывали, так что она ни секунды не сомневалась, что это – человек.

А ещё не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что он ранен. И что ему вот-вот придёт конец.

Трудно сказать, вступилась ли бы она за него, но часть волков заметили её, отделились от стаи, и напали. Аля с ужасом смотрела, как быстро они несутся к ней, каким голодом горят их глаза, как капает на траву слюна с острых клыков.

И она закричала.

От крика с ближайших сосен посыпались иголки. Русалки кричат очень громко. Они ведь могут разговаривать под водой, а там, если хочешь, чтобы тебя услышали, надо уметь говорить ГРОМКО!

Первый бегущий к ней волк от неожиданности споткнулся, на него навалились те, кто был за ним, и на несколько секунд нападающие превратились в мохнатый повизгивающий ком. Но он быстро рассыпался на разраженных и оконфуженных, жаждущих мести зверей.

И тут грянул гром. Буквально. Но только не с неба, а прямо из центра поляны. В сиянии ослепительных бледных молний появилась встревоженная и очень разозлённая Веда.

Волки не сразу поняли, кто тут главный. Вожак попытался было кинуться на ведьму, но окаменел прямо в полёте, разбившись на мелкие кусочки от удара о землю. Стая тут же бросилась врассыпную, и от Русалочки, и от лежащего неподвижно парня.

Веда бросилась к русалке, обнимая и ругая её одновременно.

– Сколько раз я говорила тебе: не уходи ты одна так далеко! Как же ты меня напугала! Я так боялась, что не там появлюсь! Ещё бы секунда! А ты!!

Аля никогда не видела подругу в таком состоянии. Она даже почти расплакалась, но тут они обе услышали протяжный, полный боли стон.

Русалочка вспомнила про парня и бросилась к нему, не заметив, как вмиг побледнела Веда.

– Веда! Ну что ты стоишь, ему же плохо!

Ведьма медленно, едва переставляя ноги, побрела в сторону раненого. Не поморщившись, осмотрела грязные, рваные, кровоточащие раны, ощупала горячий мокрый лоб, отметила худобу и бледность. Приказала Але:

– Отвернись!

Русалочка было хотела возмутиться: ей же любопытно посмотреть! Но натолкнулась на такой взгляд, что редкое для неё благоразумие всё же победило. Она даже не подглядывала!

А поляну залил яркий, тёплый желтый свет. Руки ведьмы искрили, отдавая жизнь, вливая её в измученное ранами и болезнью тело. Ведьма бледнела, слабела, но раны затягивались. Поняв, что она сейчас потеряет сознание, Веда крикнула: «Позови помощь!» - и упала на траву, рядом с тем, кому отдала слишком много сил.

***

В ту ночь русалочка помирилась с водяными. И с мавками, и вообще полюбила ещё сильнее весь Глухой лес, потому что помочь ведьме сбежались почти все.

Аля с удивлением узнала, что, оказывается, Веда успела помочь многим здешним обитателям. Было немножко обидно, что она ни о чём не знала.

Разве подруги не должны рассказывать друг другу всё-всё на свете?

Но она быстро отошла. Потому что, как ни крути, а на той поляне Веда появилась исключительно из-за неё. И старый леший потом рассказал ей, что не только от лечения ведьме стало плохо – уж очень много сил она отдала, чтобы мгновенно найти её в лесу и так быстро переместиться.

А ещё Веда согласилась оставить у себя того парня, пока он не поправится, хотя и очень не хотела. Аля спорила с ней до хрипоты: ведьма настаивала, что его следует отнести на край леса, пока он не очнулся, и дело с концом. И что он скоро проснётся почти здоровым, и нечего ему тут делать.

Но Аля первый раз в жизни видела настоящего мужчину! Ей было страшно любопытно. Поняв, что Веда непреклонна, Русалочка схитрила и пустила в ход последний козырь:

– Пока он там в себя приходит, его кто угодно может прийти и съесть! Ты только с одним волком справилась, а остальные? А медведи, росомахи? Зачем было тратить столько сил, чтобы его опять на растерзание отдавать?

И Веда, скрепя сердце, сдалась.

Когда незваный гость очнулся, то представился Василием. Хотя почему-то все местные, похихикивая, за глаза звали его Иваном. Аля удивлялась, и даже спрашивала леших и водяных – почему Иван? «Потому что дурак» - отвечали ей. Она всё равно не поняла, но спрашивать перестала.

Вася оказался на редкость бестолковым и смешным: шарахался от леших, водяных и кикимор, не понимал животных, не разбирался в съедобных травах. Очень побледнел, когда впервые увидел её с хвостом. И всё время копался в каких-то бумажках и что-то рисовал.

Русалочке очень хотелось с ним общаться, но мавки, едва завидев его, буквально с ума сходили, и пытались утянуть на дно. А полнолуние уже давно кончилось.

Единственный способ нормально поговорить – только в присутствии Веды. Мавки боялись её до икоты, и никогда не подплывали, если она приходила на берег вместе с Василием. В разговоры она не вмешивалась, часто была тиха и задумчива.

Вот и проводили дни они втроём – странный чудной Вася, сгорающая от любопытства Аля, и молчаливая Веда.

Вася оказался не просто каким-то голодранцем, а настоящим боярским сыном. Отец его впал в немилость у государя, и Вася решил помочь – составить карту Глухого леса. Такой подарок от их семьи легко мог задобрить царя.

Аля пришла в восторг – она никогда не видела раньше карт. И с удовольствием вызвалась помогать.

Веда, напротив, ещё больше ушла в себя.

– Разве тебе не любопытно? – спросила её как-то Аля наедине. Ведьма долго молчала, перед тем как ответить.

– Ты же понимаешь, зачем нужны карты? – наконец сказала она, - он не просто нарисует наш лес. Сюда станут приходить люди, и всё изменится.

Русалочка пожала плечами. Она не видела никакой беды в том, что придут люди. Так должно стать веселее! Если все они такие, как Василий, она совсем даже не против!

Он был красивый. Когда раны зажили, и он немного поправился, оказалось, что он ей нравится. Высокий, с шелковистыми русыми волосами и голубыми глазами, Вася не был похож ни на кого из тех, кого Аля видела за всю свою жизнь. И знал о стольких странных вещах, что голова шла кругом!

А ещё он видел море.

Это были любимые Алины разговоры – про море. Она не помнила, была ли там когда-то, но описание шума прибоя, цвета волн и вкуса солёной воды вызывали у неё тоску в сердце, щемящую, но приятную. Она готова была слушать его часами. Русалочка даже со скандалом выгнала всех мавок в соседнее болото, чтобы никто им не мешал.

Но Вася всё реже приходил на берег озера. И еще реже приходила к ней Веда.

А однажды, когда Аля скучала в камышах, она нечаянно подслушала их беседу. Василий заметил Веду на берегу и окликнул её.

– Эй! Погоди! Эй! Да стой же ты! Ты мне жизнь спасла, я уже почти месяц живу у тебя, а ты мне и десяти слов не сказала. И я до сих пор не знаю твоего имени! Если чем обидел, только скажи, но не молчи больше, прошу тебя!

Аля знала, что если Веда не хочет, то из неё и клещами ничего не вытянешь. Но она вдруг ответила.

– Лилия.

Русалочка сжалась. Выходит, у Веды было настоящее имя. И вон какое красивое! А она ей не говорила… Почему?

– Лилия. Спасибо тебе. От всей души спасибо! Я тебе жизнью обязан. Что хочешь для тебя сделаю.

Аля нахмурилась. Вообще-то, это он ей обязан. Веда туда пришла только ради неё. А ей вот Вася не предлагал сделать всё, что она хочет. А уж она-то бы непременно что-нибудь придумала!

– Ничего мне от тебя не надо. А что надо, так ты не сделаешь. – Вася немного съёжился, но всё же ответил.

– Я знаю, что ты ведьма. Мне Аля рассказала. Не знаю, как вам долг возвращают, но я на всё готов. Что тебе нужно? Моя кровь? Клятва?

Веда горько и недобро усмехнулась.

– Люди… всего-то вы боитесь, чего не понимаете. Сами себе напридумываете ужасов, и сами потом живёте в страхе.

Вася вдруг замолчал. Видно было, что он отчаянно пытается что-то вспомнить.

– Как ты сказала? Всего боитесь, чего не понимаете? – и вдруг побледнел, и отступил на пару шагов назад. – Я знаю, кто ты!

Веда сухо рассмеялась.

– И что будешь делать? Убьёшь меня?

Вася задумался.

– Почему ты здесь?

– Потому что то, что ты знаешь – вымыслы и сплетни, - лицо Веды исказила гримаса отвращения. А Вася вдруг успокоился, подошёл к Веде, сел на землю, кивком указав место рядом с собой. – Расскажи мне всё.

– Странно, что ты вспомнил эту историю. Про Лилию-ведьму, которая прокляла и сожгла целую деревню. Это было давно. Я надеялась, что это когда-то забудут, да видно не судьба. Откуда ты её знаешь?

– Её многие знают. С неё же и начались Гонения. С тех пор ведьм почти не осталось, одни бабки-знахарки. Я историю хорошо учил. А ты, кажется, совсем не изменилась. Всё ещё молодая. И очень красивая.

Веда снова усмехнулась.

– Да. Красивая. С этого, в общем-то, всё и началось. Если опустить детали, история короткая. За мной начал староста увиваться, а это очень не понравилось его жене. С ним она ничего не могла поделать, крутого нрава он мужик был, всегда делал что хотел. Да только и я не дочка мельника какого, могла за себя постоять. Так и бегал он за мной, а я – от него, но вот жена его боялась, что я это только для вида ломаюсь. И раз его приструнить не получилось, решила она со мной поквитаться – и распустила сплетни по деревне, что вовсе и не полезна я, и глаз у меня дурной. У кого молоко скисло, у кого курица сдохла – всё на меня валила. А в деревне скучно, вот и начали все эти сплетни обсуждать. Я поначалу внимания не обращала – своих забот хватало. Спохватилась только, когда ко мне толпа с вилами, топорами да факелами во двор пришла.

– А дальше?

– А что твоя история говорит, Василий? – Веда посмотрела ему прямо в глаза. Он выдержал взгляд.

– История говорит, что дальше ты прокляла всех жителей, и детей их до десятого колена, сожгла деревню и исчезла.

– И ты в это веришь?

Василий задумался. Посмотрел на неё, прямо, честно.

– Нет.

– Ну и правильно. Потому что пришли они, а сами боятся, друг к дружке жмутся. А тут сухая гроза началась, гром прогремел. Они испугались, запаниковали, и кто-то выронил факел неудачно. Подожгли мне двор, да разбежались.

– Но ты же отдельно жила? Как тогда деревня сгорела?

– А очень просто. У меня, конечно, никакого пожара не было. Я всё потушила, едва они разбежались. Но староста с женой в ту ночь сильно поскандалили, подрались, и нечаянно свой дом подожгли. Уронили свечу, и в ссоре не заметили, пока слишком поздно не стало. А часть селян в это время ещё домой не вернулись, со страху в лесу плутали. Вот и сгорела деревня. Но не мог же староста людям сказать, что это из-за него. Мой дом они сожгли уже после того как я ушла. А ушла я сразу, как узнала – понимала, что мне не поверит никто. Сначала я думала, что другую деревню найду. А потом Гонения начались, и я здесь поселилась.

Русалочка ушам своим не верила. Они же лучшие подруги! А она не знала ничего. А вот ему – рассказала! Але было горько и обидно, она даже тихонько заплакала.

Но дальше стало только хуже.

Веда не приходила к ней несколько дней, а Вася, хоть и навещал, ничего ей не рассказывал, да и её почти не слушал.

А потом приблизилось полнолуние.

Аля тихонько подошла к дому подруги и заглянула в окошко – хотела в шутку напугать. Но увидела только, как Вася целует Веду.

Так больно ей не было даже когда она первый раз стёрла ноги до кровавых мозолей. И когда нечаянно обгорела на солнце. Да вообще никогда! Она отшатнулась, и её никто не заметил.

– Не надо, – сказала Веда, отстраняясь.

– Почему?

– Потому что ты нравишься ей.

– Но мне нравишься ты!

– Это неважно. Её и так бросили, зачем ещё хуже делать.

– А ты знаешь, что с ней случилось?

– Нет, но догадываюсь. Когда русалки не хотят детей, они бросают новорожденных в пресных водоёмах. Если не хотят только воспитывать – то уходят в верховья рек.

– Но тут нет рек.

– Вот именно. Значит, её родители не хотели, чтобы она вообще когда-нибудь вернулась в море. Так далеко забросить ребёнка – это ещё постараться надо. Но других объяснений нет.

– А она знает?

– Мне кажется, нет. Да и ни к чему ей, расстроится.

Дальше Аля слушать уже не могла. Она убежала обратно в озеро, рыдая и захлебываясь в слезах. Слёзы были солёные, как море, про которое рассказывал Вася.

Вася.

Вот кто виноват во всём!

Это из-за него к ней перестала приходить Веда. Из-за него она выгнала мавок. Из-за него узнала столько, что лучше бы никогда не знать!

Права была Веда. От людей одни неприятности.

И вдруг Аля поняла, что нужно делать.

***

Под утро всю ночь не сомкнувшая глаз Веда вспомнила, что луна уже почти полная. А значит Аля опять будет бегать по окрестностям. И наверняка с Васей.

Сердце заныло.

Веда одёрнула себя.

«Пора это всё заканчивать. Сегодня же скажу ему, чтоб уходил. Он уже выздоровел, лешие его проводят до границы. Только душу всю разбередил…»

Но уже к обеду она заметила, что Васю нигде не видно. Может, на озеро пошёл?

– Аля, привет! Ты Васю не видела? – Веда заметила, как русалочка нахмурилась. Странно. Он же ей явно нравится. Может, поругались?

– Нет. Может ушёл наконец? А то ты совсем про меня забыла, - надула губки Аля.

– Твоя правда, - улыбнулась Веда, - давай сегодня чем-нибудь займёмся вместе. Чего бы тебе хотелось?

Русалочка повеселела.

– Я слышала, недалеко у пары лисиц детишки подросли, уже из норы выходят. Давай найдем их и поиграем?

Веда рассмеялась.

– Забыла, как тебя в прошлый раз отругали, и укусили даже?

– Но они не всерьёз, - пожала плечами Аля, - подумаешь, мы лисятам сказали, что те, кто себя плохо ведут, превращаются в рыжие грибы.

– Но они потом три ночи спать не могли!

– Зато вели себя хорошо!

Договорившись о встрече, подруги разошлись. Но Веде было тревожно – Вася так и не появился. Да, она вчера ему отказала, но вряд ли бы он ушёл, не попрощавшись…

Ночью, когда они приступили к поискам лисят, её всё время тянуло к южной части озера – самой дикой и заросшей. Аля её всячески отговаривала, но чем больше она отпиралась, тем настойчивее внутренний голос твердил, что туда обязательно надо сходить. Русалочка сдалась, но стала непривычно мрачной и невесёлой.

А потом Веда заметила это.

Следы.

С берега в воду, как будто кого-то тянули, а он упирался.

Она посмотрела на русалочку. И поняла – ей не кажется.

От гневного крика птицы проснулись и в панике заметались по лесу. Погода резко испортилась, поднялся ветер, загремел гром.

Веда давно не была так зла.

Из центра туч появился смерч. Он коснулся воды и начал утягивать её наверх, прямо с кувшинками и рыбой.

Едва озеро обмелело , Веда увидела его. Бледного, в водорослях, с царапинами на руках.

А потом начался сильнейший ливень.

***

Под старым пеньком в лесу уже почти истлели наброски карт Глухого леса. Веда подошла к ним, осторожно развернула.

«А всё же хорошо, что они не попали к людям. Но красиво. Заберу. Вот эти два почти целые, восстановлю и повешу на стену.»

Она не торопясь возвращалась домой по берегу озера. Мавки приветливо махали ей руками, а вот Водяной нахмурился – до сих пор сердился на неё за фокус с осушением. Он после здорово не досчитался рыб – пропали без следа.

Её домик стоял теперь у самого озера, а рядом, на воде, появилась красивая беседка.

В беседке сидела Аля, и, морщась, пила чай:

– За что ты его только любишь? Он же невкусный!

Веда зашла в беседку, взяла чашку и налила себе то, что заварила подруга.

– Конечно, невкусный! Это не чай, а какой-то варёный сок из листьев. Я обязательно научу тебя делать вкусный чай.

– Веда, - русалочка посмотрела на неё, как на несмышлёного головастика, - любой чай – это варёный сок из листьев.

– Ну не скажи….

Спор о свойствах чайных напитков продолжался несколько минут, пока Веда не вспомнила про карты. Она осторожно достала и развернула их.

Русалочка ненадолго притихла.

– Он сильно злился на меня?

– Нет. Больше удивился, что очнулся. Он не знал, что русалки так умеют. Когда ты его в воду потянула, думал, ты его убить хочешь.

Аля нахмурилась.

– Может, и хотела. Но недолго. Он красивый. Просто… мешал очень. А почему он рисунки свои не взял? Я же их недалеко спрятала.

– Да он вообще рад был, что жив остался. И сказал, что Глухой лес – не место для людей.

– Правильно сказал.

Они еще немного помолчали.

– Я всё слышала, что ты про себя рассказывала. И про русалок тоже.

– Я догадалась.

– Почему ты мне не говорила?

– А ты рада была это узнать?

– Нет.

– Потому и не рассказывала.

Аля вздохнула. Веда долго думала, и смотрела на озеро. Солнце отражалось от водной глади, создавая яркие блики. Это же ведь от них так щиплет глаза?

– Прости меня. Я не должна была решать, что тебе нужно знать, а что нет.

– И ты меня прости. Я сама его притащила, а ты права была насчёт людей.

– Мы всё еще подруги?

Русалочка крепко обняла Веду.

– Самый лучшие!

Ведьма немножко подумала и сказала:

– Помнишь, Водяной ругался, что часть рыбок пропала? Так вот, я же по всему берегу потом искала – боялась, промахнулась, когда воду возвращала. Но не промахнулась. А когда было видно дно, я там кое-что заметила… Есть у меня мысли, как ты тут появилась. Но надо будет долго плыть по пещерам. Ты точно этого хочешь?

Русалочка непривычно надолго замолчала.

– Я не боюсь пещер. Но сначала научи меня заваривать этот глупый чай.

Сказки Глухого леса. Часть 2

За всю свою долгую жизнь Веда никогда ещё не чувствовала себя такой усталой.

Волшебство вытекало из неё с каждым вздохом, оставляя вместо себя чёрную, тягучую, тяжёлую пустоту, заполнявшую всё внутри. Веда совсем сбилась со счёта и не могла уже сказать, сколько они плывут – день, два, больше? Ей всё сложнее было поспевать за Русалочкой, а новый воздушный карман так и не появился. Поняв, что это – конец, она из последних сил метнула луч света в сторону быстро удаляющейся Али.

Русалочка обернулась и увидела, как ведьма, слабея, опускается на дно. Тогда она подплыла к подруге и поцеловала её, погрузив Веду в глубокий сон без дыхания и сновидений – такой, какой умеют навевать только русалки.

Аля знала, что теперь у неё осталось всего несколько дней, чтобы вытащить ведьму на воздух.

Но куда было ближе – вперёд или назад, она не имела ни малейшего понятия.

Несколько мучительных мгновений Русалочка вглядывалась в темноту, прислушивалась к своим ощущениям… Ничего. Всё та же тьма пещер, холодная вода, гладкие каменные своды бесконечных тоннелей. Тогда Аля закрыла глаза и прислушалась к сердцу.

Оно звало вперёд, туда, куда уже два дня подгоняло их течение. И Русалочка решилась. Спрятав подругу за небольшим каменным уступом, Аля изо всех сил поспешила вперёд.

Даже с помощью русалочьего чутья, привычному к отсутствию света, нелегко было следить за временем. Несколько часов Аля плыла и плыла, не замечая никаких изменений, как вдруг, за очередным поворотом, что-то всё же произошло. Она даже не сразу поняла, что. Остановилась, восстанавливая дыхание.

Течение ослабло. А вода стала чуть солёной.

Сердце подпрыгнуло и замерло. Неужели Веда была права?

В ту злосчастную ночь, когда они первый и последний раз поругались из-за Васи, Веда на время осушила дно озера Глухого леса, и заметила маленький, заросший водорослями вход в пещеру. И предположила, откуда в непроходимой лесной чащобе могла оказаться морская русалочка.

Идея была очень смелая, но они всё же решились проверить. И вот Аля была на пороге разгадки тайны её одинокой жизни в лесу.

Но только она представляла себе это совсем не так.

Во-первых, согласиться на путешествие она не могла несколько недель. А вдруг её там совсем никто не ждёт?

Мавки, водяные и кикиморы наперебой убеждали, что даже если её родители и не хотели русалочку, то это только потому, что не знали, какая чудесная она вырастет. Хвалили её мягкие, длинные волосы цвета морской волны, сильный хвост, тонкую талию, звучный бархатный голос…

Але были приятны комплименты, но всё же не хватало одного, самого главного аргумента.

– Веда, а что думаешь ты? – набравшись храбрости, спросила Русалочка.

Ведьма долго думала перед ответом. Она вообще всегда очень много думала, за что её и любили.

– Я считаю, что все заслуживают второй шанс.

И решение было принято.

Но тут же крылось «во-вторых».

Потому что во-вторых Аля согласилась на всё это только потому, что была не одна. В присутствии сильной, рассудительной и невозмутимой Веды, далёкое море казалось если и не по колено, то не больше чем до середины хвоста.

А теперь Веда не только не поможет ей, её и саму нужно спасать.

Мысль об этом подтолкнула Русалочку вперёд. Неважно, кого она встретит или не встретит в этом страшном море, но нужно узнать, есть ли там где-то воздух.

Плыть становилось тяжелее: раньше её направляло течение подземных рек, теперь же она оказалась в месте, где пресная холодная вода смешивалась с тёплой солёной, создавая опасные завихрения, которые так трудно было обходить в тесноте тоннеля.

Но не зря же кикиморы так нахваливали её хвост!

Сжав зубы, Аля боролась с водоворотами, привыкая к солёной воде. Хоть в ней и было легче дышать, она неприятно щипала поцарапанную о каменные своды кожу.

Через несколько мучительных минут почти обессилевшая русалочка заметила впереди слабый свет. Несколько отчаянных взмахов – и от внезапного простора закружилась голова.

Аля растерялась.

Вода озера в Глухом лесу хоть и была чистой, как слеза, но всё же – пресной, и видно было там всего лишь на несколько метров вперёд. А на поверхности обзору мешали деревья.

Здесь же она почувствовала себя маленькой песчинкой. Вверху - немного видно солнце, пробивающееся сквозь внушительную толщу воды; а во все остальные стороны, куда только хватало взора, простирался пейзаж из скал, кораллов, причудливых водорослей и миллионов разноцветных рыбок. Такой крохотной Аля не чувствовала себя никогда. И с ужасом подумала: а как она найдёт дорогу обратно?

Казалось, стоит только отплыть от входа в тоннель, и он тут же затеряется среди других впадин каменистого рельефа.

«Ты – русалка. Русалки не теряются. Ты всегда найдешь дорогу домой» - как мантру повторяла про себя Аля. На восьмисотый раз помогло, и она нерешительно поплыла вперёд, постоянно оглядываясь.

Возможно именно поэтому она столкнулась нос-к-носу с огромной рыбиной. Пасть чудовища была такая большая, что Аля могла поместиться туда целиком, и даже краешек хвоста бы не торчал.

– Ой! – испуганно пискнула Русалочка.

– Мадемуазель, прошу вас, осторожнее, - пророкотало чудовище, - нельзя быть такой невнимательной! Есть же правила…

Аля вдруг заметила, что пасть, хоть была и огромной, оказалась совершенно беззубой. А вокруг красивой пятнистой шкуры чудовища бесстрашно крутились десятки маленьких симпатичных рыбок.

– А если я не знаю правила? – храбро спросила Русалочка. Чудовище задумалось.

– Незнание не освобождает от ответственности, - сурово заключило оно. Но видя, как расстроилась Русалочка, смягчилось:

– А Вы новенькая, да? Весьма замечательное событие! Если Вы не против, я готова …хм… провести экскурсию для Вас. Позвольте представиться: Китовая Акула.

Аля испуганно замерла. Ей рассказывали про морских акул – безжалостных убийц.

– Акула? Значит вы меня сожрёте?

Чудовище закатило глаза, от чего стало ещё страшнее.

– Юная леди, какие жаргонизмы! И вопиюще прискорбные стереотипы. Я – Китовая акула. Самая большая в мире. А самые большие и сильные никогда не обижают маленьких и слабых. Разве Вас этому не учили?

Русалочка благоразумно промолчала. Объяснять, почему её вообще никто ничему не учил, было бы слишком долго.

Китовая Акула неторопливо поплыла вперед.

– Справа вы видите заросли Горгонарии кустистой… вот здесь у нас колония Пластинчатой платигиры… а это – наша особая гордость, Огненные миллепоры… Осторожнее, они жгучие!

Русалочка смотрела на все это разнообразие, приоткрыв рот. Как же невероятно красиво!

Ай! – вдруг вскрикнула она, потому что-то кто-то её ущипнул. Задирой оказалась маленькая черная рыбка.

– Ты чего? – обиженно спросила Аля. Рыбка, фыркнув, направилась к причудливым водорослям.

– Милая, не обращайте внимания! Вы слишком близко подплыли к ферме рыбы-ласточки.

– Так рыбы… или ласточки? – переспросила сбитая с толку Русалочка, потирая укушенный кончик хвоста.

–Рыбы-ласточки, - назидательно сказала Акула. Аля вздохнула. И вспомнила, что она тут, вообще-то, по делу. И хотела уже было спросить про других русалок, как вдруг, обогнув очередные кораллы с наверняка ещё более замудрёным названием, ахнув, замерла.

В долине под ними раскинулся огромный город из белого мрамора. Идеально ровные улицы лучами расходились от центральной площади, опоясывающей великолепный дворец. Но самое главное, там повсюду были видны русалки! Мужчины и женщины, молодые, почтенного возраста, и даже совсем маленькие! Рыжие, блондины, брюнеты, с сиреневыми, зелеными, розовыми волосами… Аля почувствовала, как сердце выпрыгивает из груди, а на глаза наворачиваются слёзы.

– Спасибо! Госпожа Акула, спасибо вам большое! – Русалочка, на сколько хватило рук, обняла огромную пасть и поцеловала её.

Провожатая смутилась, и даже слегка порозовела.

– Милочка, дальше Вам придется самой: мне нельзя туда, вниз – сами понимаете, габариты… Было весьма приятно с Вами познакомиться. Желаю удачи!

Китовая Акула, грустно вздохнув, долго ещё провожала Русалочку взглядом. «Какое милое наивное дитя» - подумала она, - «надеюсь, у неё всё будет хорошо».

Аля, уже почти опустившись в город, внезапно остановилась. И, несмотря на огромное количество других русалок вокруг, почувствовала себя так одиноко, как никогда в жизни. Куда ей идти? Кого искать?

Все были чем-то заняты. Мамочки-русалочки выгуливали детишек в аквариумах на колесиках, по несколько штук в каждом. В торговых рядах продавали ламинарии и мидий, а кое-где даже протестующих устриц. Покупатели с сомнением разглядывали ворчливых моллюсков, а продавцы убеждали, что раз нет мозгов, то они вполне сойдут за еду.

Аля остановилась на центральной площади, прямо у дворца. Она так внимательно разглядывала его огромные купола, что не видела, как странно смотрят на неё прохожие, и пропустила момент, когда из главного входа показалась стая гигантских морских коньков, выстроившихся по краям красной дорожки.

Зато трубный звук огромной морской раковины не заметить было невозможно. На него обернулись все русалки на площади, и опустили головы в почтительном поклоне. Все, кроме Али, чьё внимание приковала процессия, показавшаяся из роскошных, украшенных жемчугом и кораллами высоких дверей.

А смотреть было на что! Но Аля не могла оторвать взгляд вовсе не от мускулистых тритонов, или потрясающе красивой, преисполненной достоинства и величия взрослой русалки.

Её внимание было направлено на молоденькую русалочку, скромно шедшую в самом центре этой впечатляющей группы.

Потому что русалочка была похожа на неё как две капли воды.

Аля тоже не осталась незамеченной – среди склонённых спин и плавников её было видно очень хорошо.

– Мамочка, смотри, как тётя похожа на принцессу! – пискнула малышка откуда-то из толпы.

– Тссс! И вовсе не похожа! Молчи, это крайне непочтительно!

– Очень похожа! Особенно волосы. Здесь больше ни у кого нет волос цвета волн!

Под строгими взглядами гвардии морских коньков мамочка-русалочка спешно схватила дочку в охапку и торопливо уплыла с площади.

Королева – а можно было и не сомневаться, что это она! – остановилась прямо возле Али; внимательно её разглядев, слегка побледнела, но сохранила величественное выражение лица.

- Милое дитя… приветствуем тебя в Грандионополисе – самом центре подводного мира. Мы всегда рады новым гостям, поэтому, в знак особого расположения, приглашаем тебя на обед.

По её знаку вся процессия развернулась и направилась обратно во дворец, а толпа начала потихоньку расплываться по своим делам.

«Какие странные» - подумала Аля, следуя за свитой, - «разве можно приглашать на обед кого-то, не познакомившись?». Немного поразмыслив над этим вопросом, Русалочка решила, что, наверное, если ты – королева, то тебе можно всё.

Внутри дворец оказался еще внушительнее, чем снаружи. Даже представить страшно, сколько трудились ракушки, чтобы сделать столько жемчуга; а уж замысловатых осколков кораллов и красивых статуй из мрамора разных оттенков и вовсе было не сосчитать.

До столовой они плыли минут пятнадцать. Хотя уже через пять Аля совершенно потерялась во всех этих залах и коридорах, и только надеялась в глубине души, что обратно её тоже проводят.

За очередными вычурными дверями оказалась на удивление небольшая столовая. Судя по тому, что коньки, тритоны и вся остальная свита не пошли с ними, это было помещение для семейных обедов.

Наконец-то так заинтересовавшая Алю русалочка оказалась рядом, не прикрываемая мощными бесстрастными тритонами. Аля уставилась на неё во все глаза. Было видно, что и объекту её интереса тоже любопытно, хоть она и стесняется смотреть на неё так же откровенно.

Ощущение было как от разглядывания зеркальца, которое подарила ей Веда. Совершенно одно лицо.

Королева дождалась, пока слуги сервируют стол и удалятся, и только затем нарушила затянувшуюся тишину.

– Откуда ты прибыла, дитя? И как тебя зовут?

– Из Глухого леса, – сказала Аля, внимательно рассматривая королеву. У неё были точно такие же волосы, как у неё – бирюзовые. – Меня зовут Аля.

– Аля… – поморщилась правительница, – это Амелия? Азалия?

– Аля – это Аля, - ну не рассказывать же ей, что Русалочку зовут Русалочка!

– Ну допустим… - вздохнула королева, - Моё имя - Камелия. А это – моя дочь, Элеонора.

«Да её и зовут почти как меня – Эля!» - подумала Русалочка, но смолчала. Её отчего-то было очень неловко. Королева смотрела на неё с таким странным выражением лица, что хотелось провалиться сквозь дно, будто она сделала что-то плохое. Через ещё одну длинную паузу Камелия приказала:

– Расскажи про этот… Лес. И как ты сюда попала.

Аля оживилась. Она так любила рассказывать про свой дом! Чтобы ничего не упустить, начала по порядку: увлеченно описывала красоту озера, непроходимую чащу и её жителей. С удовольствием перечислила каждого водяного и лешего, но, когда дошла до мавок и кикимор, обратила внимание на лицо королевы. Что-то Веда говорила о такой гримасе… Ах, да, точно!

– Скажите, вы едите лимон? – вежливо спросила Русалочка. Она много раз слышала фразу «кислый, как лимонов объелся» от подруги, но никогда не видела, как он выглядит, этот лимон. Может, здесь его добавляют в еду?

Камелия на сей раз не смогла сдержать удивления.

– Нет, это ламинария. А почему ты спрашиваешь?

– Ну, у вас лицо такое… – попыталась объяснить Аля, но вдруг поняла, что сморозила глупость. Элеонора хихикнула, торопливо прикрывшись рукой, а королева сделалась пунцовой.

– Я вижу, манерам там у вас совсем не учат. Что, впрочем, совсем не удивительно. Лешие и кикиморы, подумать только… Русалки, милочка, – высшие существа, и общаться с другими созданиями весьма неразумно и предосудительно. Тебе ещё многое предстоит узнать. Элеонора поможет тебе в обучении. Мы разрешаем тебе остаться во дворце в качестве гостьи. Всем остальным можешь говорить, что ты наша дальняя кузина. На сегодня аудиенция окончена.

– Но.. – попыталась было возразить Аля. Ей нужно срочно отыскать родителей, и плыть обратно – вытащить Веду! Про это всё, кстати, она совсем ничего не успела рассказать!

Королева прервала её нетерпеливым взмахом руки, и уплыла, не оглядываясь, почти неприлично громко хлопнув дверью.

Две молодые русалочки остались одни.

– Кажется, я её обидела, – расстроенно сказала Аля.

– На самом деле, было и вправду точь-в-точь как когда она попробовала лимон, – ответила Элеонора, - хотя говорить об этом, может, и не стоило.

– А почему не стоит говорить правду? – искренне удивилась Аля. Её собеседница смутилась.

– Ну… наверное, кто-то может обидеться? А еще всегда нужно помнить о хороших манерах…

– Разве врать – это хорошо? – еще больше удивилась Аля. Принцесса совсем смешалась и замолчала.

– Ладно, – Аля махнула хвостом, – с этим мы потом как-нибудь разберёмся. Рада с тобой познакомиться: я тебя ещё на площади заметила. Давай дружить? Я бы называла тебя «Эля»!

– «Эля» мне очень нравится. Меня ещё никто так не называл! Но разве можно вот так быстро – и дружить? – с сомнением покачала головой принцесса.

– А чего откладывать? – пожала плечами Аля. – Ты либо хочешь дружить, либо – нет. Ну так что?

– Очень хочу, - смущенно ответила Эля, - ты так интересно рассказывала про свой лес! Никогда в жизни ничего подобного не видела! Это, наверное, так красиво!

– Ещё как! – довольно ответила Аля, – но у вас тут тоже здорово. Рыбки, акулы, кораллы… Гог… Грог… Грогронарии всякие!

– Ты видела акулу? – изумилась Эля, – и Горгонарии?

– Да, а ты что, нет? Они же совсем рядом с городом растут! И Акула там плавала…

– Мне нельзя выходить из города, – вздохнула Эля, - и общаться с другими созданиями. Это предосудительно и вообще – дурной тон, забыла?

– А как же ты тогда развлекаешься? Хотя во дворце, наверное, тоже много всего интересного! – Аля уселась прямо на пол, поджав под себя хвост. – Расскажи, как это: быть Принцессой!

– Принцессой быть хорошо, – ровно ответила Эля, будто учила ответ на этот вопрос, – у меня самое лучшее образование, воспитание и условия во всём Грандионополисе. С утра и до обеда я обучаюсь наукам, после – искусствам.

– А вечером?

– А вечером – хорошим манерам и истории.

Аля недоверчиво нахмурилась:

– А когда же ты играешь?

Эля грустно вздохнула.

– По понедельникам и четвергам я играю в шахматы.

– Да я же не об этом! – Аля даже вскочила, - прятки, салочки, угадайка… Как развлекаются принцессы? Или это тоже – дурной тон?

Эля замолчала. Наверное, теперь Аля не захочет с ней дружить. Было бы очень обидно, потому что на самом деле быть принцессой ужасно скучно. Хоть и признаться в этом было стыдно.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату неторопливо вплыла очень широкая русалка с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Аля уставилась на неё во все глаза: она никогда ещё не видела таких больших русалок.

– Девочки, перерыв окончен. Аля, меня зовут мадам Сенимонибьен, и с сегодняшнего дня я занимаюсь твоим обучением.

«Семимони… что?» – подумала обескураженная Русалочка. Но переспрашивать было страшновато. И как бы ей объяснить, что она не собирается оставаться здесь надолго?

– Всем, с кем ты будешь знакомиться, тебе стоит представляться семиюродной кузиной королевы. Запомни, это важно. Но, на всякий случай, тебе запрещено выходить из дворца до сдачи экзамена по хорошим манерам. Ты же не хочешь опозорить королевскую репутацию? – строго посмотрела на неё мадам.

Аля с трудом представляла, что такое королевская репутация, но, наверное, позорить её и вправду не стоило.

– А когда он будет, этот экзамен? – спросила она.

– Как только ты будешь готова, – сурово ответила наставница. – Первый урок: история Грандионополиса и королевской династии. Элеонора, тебе будет полезно повторить, идём с нами.

Судя по лицу Элеоноры, урок предстоял не слишком занимательный. Так оно и оказалось: уже через три минуты Аля совершенно потеряла нить событий. Сплошные даты и имена русалок и тритонов, до которых ей совершенно не было дела. Урок стал чуть занимательнее, когда они перешли в Королевскую галерею.

– Перед вами представлены сто четырнадцать поколений Бирюзовой династии. Вот это – Эркель первый, основатель рода. Это - Эркель со своим сыном, Пьером. Это – Пьер, уже после коронации. Это – Пьер с дочерью, Камилой.

Але стало скучно уже после пятого портрета. Все члены королевской семьи были запечатлены в одной и той же позе, и при одних и тех же обстоятельствах: после коронации, и с наследником. После тридцатого портрета Аля не выдержала и перебила мадам:

– А почему у них у всех только по одному ребенку? На площади я видела много мамочек, и у всех было минимум по двое!

Мадам Сенимонибьен строго посмотрела на Алю.

– Перебивать – крайне дурной тон, юная леди. Но на первый раз я вас прощаю, и поясню: у членов королевской семьи не бывает близнецов. В благородных родословных совершенно отсутствует эта рыбья черта – метать много икринок. Поэтому представители королевских семей сильно отличаются от простолюдинов.

– Но мы с Элей очень похожи! – возразила Русалочка. Мадам не удостоила её ответом и продолжила экскурсию.

– Она же разрешила тебе только один вопрос! – прошептала ей Эля.

«Тоже мне, обучение…» – подумала Аля, – «как можно узнать что-то интересное, если тебе нельзя ничего спрашивать?»

К сотому портрету она едва держалась на плаву. А к концу экскурсии уже откровенно зевала.

– Вижу, что работы с вами, юная леди, еще непочатый край. Думаю, за год-два мы сможем устранить эти досадные пробелы в вашем воспитании.

С Али мигом слетел весь сон. Какой год! У неё максимум пара дней!

В одном, впрочем, мадам Сенимонибьен всё же ошибалась: Аля очень быстро училась. Вот сейчас, например, она точно знала: спорить бесполезно, поэтому промолчала, опустив глаза в пол.

– На этом урок окончен. Ваша спальня напротив спальни Элеоноры, вы можете обратиться к ней за помощью, если что-то понадобится. А сейчас я настоятельно рекомендую вам вычистить чешую и расчесать волосы. Юная леди всегда должна выглядеть подобающим образом.

«Я бы посмотрела, как бы ты подобающим образом пролезла через все эти тоннели» - мрачно подумала Русалочка.

Оставшись в комнате одна, никакую чешую она, конечно, чистить не стала. Едва дождавшись, пока в коридорах стихнут все звуки, Аля прокралась в спальню Элеоноры.

Та действительно сидела и причесывала и так волосок к волоску лежащие локоны.

– И что, у тебя так каждый день? – Аля без стеснения улеглась на кровать, положив голову на кулачки и нетерпеливо покачивая хвостом.

– Ну... более-менее… – ответила Эля, - сегодня она хотя бы сама рассказывала про предков, а не заставляла меня.

– А ты и правда их всех помнишь? – изумилась Аля.

– Большую часть.

Они немножко помолчали. Аля пыталась вспомнить хотя бы десять имён. Эля думала про угадайку, салочки и прятки, про которые рассказывала Аля.

– Ты очень, очень умная!

– А как играют в прятки? – сказали они одновременно, и рассмеялись.

– Хоть они и не говорят ничего, а мы и вправду очень похожи – сказала Эля. – Пусть это и ужасно странно.

– Ну и ладно, – махнула рукой Аля, – я всю жизнь прожила одна в озере, здорово быть похожим хоть на кого-то. Тем более – на принцессу. Ты лучше скажи, как можно выбраться из дворца, чтобы никто не заметил?

Эля опустила голову.

– Я так и знала, что ты не захочешь со мной дружить больше. Тебе скучно, да?

– Нет, что ты! – замахала руками Аля, – с тобой – нет. С этой Семинимони… тьфу, ты, песок мне в волосы, как же её… Вот с ней – ужасно скучно. А ты мне нравишься. Но я же не просто так приплыла к вам в город, а по делу!

– Расскажи, – оживилась Эля. У неё камень с души упал. Значит, она все-таки не скучная! И с ней тоже можно дружить!

– Я приплыла искать родителей.

Эля задумалась. Она пыталась представить себя на месте Али. Что бы она чувствовала, если бы это её бросили одну, так далеко от дома?

– И что ты им скажешь, когда найдешь?

– Спрошу, почему они меня там оставили, - уверенно ответила Аля.

– А дальше?

Аля смутилась. «Дальше» она никогда не продумывала. Она же не знает, что ей ответят!

– Не знаю, - смущенно ответила Русалочка, - наверное, зависит от того, что они скажут.

– Ты останешься здесь, с ними?

Аля задумалась. Вспомнила Веду, озеро, лес. Её дом – там. Да, здесь красиво и много нового, но в Глухом лесу её любят и ждут обратно.

– Нет.

– Получается, ты проделала весь этот путь, чтобы спросить, почему они тебя бросили?

Аля даже рассердилась немного. Особенно от того, что Эля была права. Когда она вот так сказала, все это путешествие выглядело на редкость дурацкой идеей.

– Думаешь, это глупо? – с вызовом спросила она.

Принцесса задумалась.

– Нет, сказала она наконец, - я думаю, что глупо было бросать тебя там.

Але очень захотелось её обнять.

– Эля, а сколько жителей у вас здесь, в городе?

– Больше ста тысяч.

Сто тысяч! Алины глаза широко распахнулась. Как же она найдёт кого-то в таком огромном городе?

Эля почувствовала её смятение и спросила:

– А что бы ты хотела, чтобы они ответили на твой вопрос?

– Не знаю. Наверное, что жалеют об этом. И что я выросла хорошая и красивая.

– Ты ведь и сама знаешь, что ты хорошая и красивая?

– Знаю. Но они-то – нет.

Русалочка уставилась на свой хвост. Ну найдет она их. Ну скажут они, что она красивая. А что дальше? И так ли ей нужно, чтобы русалки, которые бросили её одну, сказали ей что-то хорошее? Чем больше она об этом думала, тем меньше ей хотелось начинать поиски. Дома она боялась, что туннели не ведут в море, или что она не найдет ни одной русалки; очень много думала о том, как спросит «почему». Но слишком мало о том, что будет после. А оказывается, не так уж и важно – почему. Важно, что дальше. А дальше она хочет вернуться домой. Так зачем это всё?

Эля тоже молчала. Русалочка посмотрела на неё и в очередной раз удивилась тому, как они похожи. Только Эля все время немного печальная, и очень тихая.

Так никуда не годится.

– Эля, а ты правда никогда-никогда не играла ни во что, кроме шахмат?

– Правда.

– Сейчас мы это исправим… так, дай подумать. В салки будет очень шумно, для угадайки нам нужно много игроков. А вот прятки – самое то. Только вот очень уж огромный у вас дворец, мне тебя тут ни за что не найти.

– А давай прятаться вместе? Одна я все равно не умею!

Аля хотела возразить, что в прятки играют совсем не так, но видя, каким огнём загорелись глаза новой подруги, не смогла отказать.

– Давай! Будем прятаться ото всех. Правила такие: плывём по дворцу, как только слышим кого-то – прячемся. Только показывай дорогу.

Аля в очередной раз восхитилась богатой обстановкой дворца. Он был таким блестящим и нарядным! Вот только все внутри какие-то слишком строгие и серьезные. Как можно быть хмурым среди такой красоты?

Они плыли и плыли, сворачивая то в один, то в другой коридор, но было уже очень поздно, и никто им не попадался. Наконец они услышали шуршание чьих-то плавников. Но, как назло, спрятаться было решительно негде!

В панике Аля схватила принцессу, открыла первую попавшуюся дверь и просочилась внутрь, закрыв за собой.

Комната оказалась небольшой, хорошо обставленной и идеально убранной.

– Да это же… - ахнула Эля.

Но что было «это же», Аля так и не узнала, так как шуршание плавников становилось громче, и можно было не сомневаться, что тот, от кого они прятались, шёл именно в эту комнату. Пришлось укрыться в единственном месте, где они могли поместиться вдвоём: в шкафу.

Взглянув в крохотную щелочку, Аля поняла, чего так испугалась Эля.

У трюмо тщательно расчёсывала седые волосы мадам Сенимонибьен.

«Ерши-камыши! Это ж надо, повезло-то как…» - с тоской подумала Аля. Притаившаяся рядом принцесса и вовсе была белая, как мраморная стена.

В дверь тихонько постучали.

– Войдите! – звучно ответила мадам. В комнату вплыла сухонькая русалочка, раза в два старше самой мадам.

– Сени́, мне сегодня совсем не спится…. Можно я посижу у тебя немного?

– Конечно, нянюшка. И до вас дошли новости?

– Да.

«Ой, нет!!! – в панике заёрзала Аля, – я не хочу опять подслушивать! Это точно ни к чему хорошему не приведёт!». Она уже готова была вылезти из шкафа и покаяться в шалости, но Эля схватила её за руку и сделала такие отчаянные глаза, что пришлось смириться. Ей виднее, как могут наказать за такой поступок, и судя по её лицу – лучше не проверять.

– Я с самого начала знала, что вся эта затея плохо кончится, - продолжила нянюшка.

– Но вы же знаете, королева не могла…

– Да-да. Был бы скандал, проверка родословной… Ох уж эти суеверия. Если бы кто-то меньше разглядывал заказные портреты, и внимательнее изучал документы, то знал бы, что и у аристократов бывают близняшки. Крайне редко, но всё же…

Русалочки в шкафу замерли, напряженно прислушиваясь. Аля почувствовала, как у неё колотится сердце. Ей показалось, или они сейчас говорят про неё?

– Королева это знает. Но не все люди настолько образованы. Это всё было бы слишком тяжело объяснить.

– И это повод выбрасывать дитя, как ненужный мусор? До сих пор не пойму, как она смогла выбрать: они же были совершенно одинаковые! Да и сейчас так похожи…

– Камелия боится сплетен. Наказала мне как можно дольше не выпускать нашу гостью в город, пока она не придумает, как решить проблему… И ладно бы только лицо, но волосы… во всём городе больше нет такого оттенка. Настоящая королевская порода!

– Да, Камелии теперь придётся нелегко… уж очень многие заметили девчонку тогда, на площади…

Этого просто не может быть! Аля услышала, как кровь грохочет у неё в ушах.

А оказалось, что не кровь. Потому что нянюшка и мадам обернулись на шкаф.

Грохотала дверца, которую резко распахнула Эля.

– Вы! Вы всё знали! И ничего не сказали мне! Да как вы только…

Пока разгневанная принцесса подбирала слова, мадам Сенимонибьен взяла себя в руки, вернула строгое выражение лица, выпрямилась, нажала какую-то кнопку рядом с кроватью и сурово отчеканила:

– Элеонора! Вижу, что общение с нашей гостьей не пошло вам на пользу. Что ж. Вы, кажется, забыли, что до вашей коронации – до которой ещё очень, очень долго! - у меня есть все полномочия по вашему воспитанию. За этот проступок несколько дней домашнего ареста будут очень кстати. Прекрасная возможность обдумать свое поведение! Что до вас, - мадам посмотрела на Алю таким испепеляющим взглядом, будто не сочувствовала ей несколько минут назад, - раз вам не понравились королевские покои, королевская темница должна вас заинтересовать куда больше. До особых распоряжений Камелии.

Аля хотела было возмутиться, но в комнату ворвались тритоны. Выслушав приказы мадам, они без колебания схватили русалочек и потащили их в разные стороны замка.

Аля кусалась, царапалась, кричала, но всё было бесполезно. Через несколько минут её довольно грубо запихнули в камеру, и тяжелая каменная решетка захлопнулась.

***

Мрамор камеры был темнее, чем в остальном дворце.

В каменной решётке сорок три прута.

От левой стены до правой плыть четыре вздоха. А от задней до решётки – три.

А ещё она не успеет спасти Веду.

Аля сходила с ума. Она перепробовала всё, что приходило ей в голову, но выбраться из камеры не смогла. Потом она кричала, пока не сорвала голос, и разбила в кровь руки, до изнеможения колотя по решетке.

Молчаливый тритон приносил еду, и не ответил ни на один её вопрос.

Но самое ужасное было то, что она потеряла счёт времени. Хотя и понимала, что его осталось совсем мало.

В темнице не было окон. Для освещения использовались странные мерцающие рыбки в стеклянных колбах. Они давали бледный, постоянно мигающий свет.

Алю уже тошнило от этих рыбок. И от солёной воды, и от ламинарии. Зачем она только согласилась на это путешествие!

Веда была неправа. Не все заслуживают второй шанс.

Но не справедливо, чтобы она заплатила жизнью за этот урок!

Прутья решётки издевались. В них пролезали голова и плечи, но Аля, хоть и была стройной, застревала в талии, там, где начинался хвост.

Настоящая, изощрённая русалочья тюрьма.

Аля долго думала, что бы было, если бы правду она узнала от королевы.

Да ничего.

Камелии явно не стыдно за то, что она сделала. Это было осознанное решение: изгнать второго ребёнка. Теперь-то Аля точно знала, что это такое: «королевская репутация». И не имела никакого желания её поддерживать.

Но и не имела возможности её испортить.

От отчаяния, бессилия и мерцания света она впала в полузабытьё.

Но потом что-то неуловимо изменилось.

Аля долго пыталась понять, что. Осматривала камеру, вглядывалась в коридоры. И вдруг поняла, что изменилось не снаружи, а внутри.

Наступило полнолуние.

Хоть она и не видела неба, в ней всё равно затеплился огонёк силы. И разгорелось яркое пламя надежды.

Она знала, что нужно делать! У того, кто строил эту тюрьму, явно не было подруги-ведьмы.

Прислушавшись к звукам из коридора и убедившись, что там никого нет, Аля подплыла к решётке, закрыла глаза, собралась, и на несколько коротких мгновений обратила хвост в ножки.

На большее не хватило сил, но и этого было вполне достаточно, чтобы протиснуться между прутьев.

Свобода!

Самое главное теперь – не попасться. Аля по памяти искала выход, отчаянно жалея, что когда её сюда вели, она пиналась и кусалась вместо того чтобы запоминать дорогу.

Немного поразмыслив, она решила во всех коридорах выбирать более светлые выходы. И, кажется, это работало.

Камеры становились просторнее, коридоры – шире, гнусные мигающие рыбы в колбах сменились светящимися кораллами. Уже почти обрадовавшись скорому избавлению, Аля услышала шелест плавников. И в панике заметалась: спрятаться было негде! Все камеры закрыты, и нет ничего, за чем можно было бы укрыться. Русалочка притаилась за углом коридора, откуда раздавались звуки, надеясь только на одно: что плывущий не будет оборачиваться.

Он явно не торопился. Осторожный шелест приближался так мучительно медленно, что Аля вспотела от напряжения.

А из-за угла показалась Эля.

Русалочка глазам своим не поверила!

И тут же сгребла принцессу в охапку, на всякий случай зажав ей рот рукой.

Эля сначала чуть не упала в обморок от страха, а затем, увидев, кто именно её поймал, засияла.

– Я так и знала, что ты обязательно выберешься! – горячо зашептала она, - но решила на всякий случай проверить. Я помогу тебе сбежать!

– А как ты здесь очутилась? Тебя же саму в комнате заперли!

– Усыпила охранника, - потупила глазки Эля. – Надеюсь, он утром подумает, что сам уснул…

– Ну ты даешь! – Аля восхищённо посмотрела на подругу, - показывай дорогу, пока сюда кто-нибудь не пришёл! И зачем вам такая огромная темница, здесь же всё равно никого нет!

– Это потому, что война давно кончилась. Долгая история. А сейчас – тише, за поворотом будет комната стражи.

Русалочки как могли тихо прошмыгнули мимо приоткрытой двери, и облегченно выдохнули уже на улице.

– Как хорошо, что ты меня нашла! Я и не знала, что есть выход в город. Боялась, что опять придется через дворец плыть.

– То был тайный ход, про него почти никто не знает. А мы с тобой вышли через центральный.

– А что дальше? – Аля нетерпеливо оглядывалась.

– Дальше я провожу тебя до края города. Плыви за мной!

В этот час на улицах было совсем пусто, и они без проблем добрались до окраин. Эля остановилась.

– Ты же найдешь дорогу обратно?

– А ты? – изумилась Аля, - неужели останешься здесь, после всего? Плывём со мной! В лесу тебя все быстро полюбят, и мы каждый день будем играть!

Эля печально опустила голову, будто вот-вот заплачет.

– Мне нельзя. Я же принцесса, понимаешь? Я должна буду править городом, когда мама отойдёт от дел.

– А ты хочешь?

– Что? – не поняла Эля.

– Править городом. Ты хочешь?

Принцесса задумалась.

– Если честно, я об этом никогда даже не думала. Просто всегда знала, что должна.

– Так может, стоит подумать?

Эля долго молчала.

Становилось заметно светлее. Скоро стражник должен принести завтрак для Али, и тогда непременно поднимут тревогу. Аля нетерпеливо крутилась, но подругу не торопила, понимая, насколько важное ей предстоит решение. Наконец Эля ответила.

– Я очень рада, что познакомилась с тобой, и что узнала правду. Рада, что ты моя сестра. Но у меня есть обязанности, и я не могу подвести жителей города: никто из них не сделал мне ничего плохого. Но я обязательно побываю у тебя в гостях!

– Обещаешь?

– Обещаю! И ты научишь меня играть в салки.

Аля крепко обняла сестру.

– Даю слово!

И тут они обе услышали три громких протяжных сигнала. Эля побледнела.

– Не может быть!

– Что? – занервничала Аля.

– Это не просто тревога для стражи! Это особый сигнал, для всего города! Нас будут искать ВСЕ!

Сигнал повторился, но на этот раз было два протяжных звука, и один – короткий.

– А это – оповещение для остальных обитателей дна, - потерянно произнесла Эля. – Команда защищать королевскую семью. Теперь любой, кто увидит меня или маму, обязан сопроводить нас к страже – для охраны. Я раньше о таком только в учебниках читала, это было ещё во времена войны, когда враждующие стороны старались выкрасть наследников друг у друга. Аля, тебе нужно бежать, немедленно! Я почти не бывала за пределами города, и мы слишком похожи! никто тебе не поверит, что ты – это не я.

– Я буду ждать тебя. И все мои друзья будут.

– Мы обязательно ещё встретимся, – глаза Эли были полны слёз. Она смотрела вслед сестре, покуда та совсем не скрылась из виду. А потом поплыла обратно, стараясь держаться самых тёмных закоулков.

Аля мчалась прочь от города, надеясь, что движется в правильном направлении. Тревожный сигнал повторился еще несколько раз, и чем дальше, тем подозрительнее на неё смотрели все рыбки. Но пока она не встречала никого, кто был бы достаточно крупным, чтобы встать у неё на пути.

Но вдруг Аля заметила боковым зрением, как за ней движется огромная тень. Русалочка отчаянно работала хвостом и руками, но тень всё равно стремительно её настигала.

– Милая, вы опять нарушаете скоростной режим? – пророкотал сзади знакомый голос.

– Здравствуйте, госпожа Китовая акула! – Аля нерешительно замерла, и, посмотрев на огромную рыбу, зажмурилась. Если она решит сдать её страже, у неё нет ни единого шанса!

– Я вижу, что вам нелегко жить по нашим правилам. Но, знаете, есть такая народная мудрость: тише плывешь, дальше окажешься. Вы же не откажетесь от ещё одной познавательной экскурсии? – многозначительно посмотрела на неё акула. Аля нерешительно кивнула.

– Думаю, в этот раз мы осмотрим рельеф с чуть более высокого ракурса. А во избежание новых нарушений, настоятельно рекомендую вам перебраться ко мне на спину.

Аля всё поняла и просияла.

Она вскарабкалась на Китовую акулу, а та, набрав высоту, что-то рассказывала, полностью скрыв Русалочку от всех обитателей дна.

Аля не могла сосредоточиться на словах провожатой, потому что напряжённо всматривалась в скалы. Как она и опасалась, разглядеть нужный проход никак не получалось. От пёстрых кораллов и рыбок рябило в глазах. Оказывается, ярко – не всегда красиво, особенно когда долго смотришь.

Вдруг она заметила стайку совсем невзрачных серовато-желтоватых рыбок. Но для неё они показались самыми прекрасными на свете.

Потому что это были потерявшиеся карасики из озера Глухого леса. И кружили они прямо у входа в тоннель, не решаясь заплыть внутрь.

– Госпожа Акула, спасибо вам огромное! Вы самая мудрая, добрая и сильная из всех рыб на свете! – воскликнула Аля, соскользнув с необъятной пятнистой спины.

– Не за что, милая. Когда помогаешь хорошим созданиям, день проходит приятнее, - смутилась Акула, - счастливого тебе пути!

Аля уже вовсю торопилась ко входу. Она бы перецеловала каждого карасика, если бы было время.

– Привет, ребята! Вы чего тут? Поплыли скорее домой!

– Нас Водяной заругает, - хором ответили карасики.

– Да Водяной целыми днями в озере каждый камушек переворачивает, вас ищет. Ну может и поругает, но только потому, что любит, и переживает сильно.

– Он очень громко кричит, - захныкал самый маленький, - у меня потом плавнички ломит и чешуя отваливается!

Аля задумалась.

– Разве вы не скучаете по дому?

– Скучаем, – наперебой ответили рыбки.

– Ну тогда поплыли быстрее, а Водяного мы как-нибудь задобрим! Вы же храбрые рыбки! А представляете, сколько вы всего сможете рассказать, когда вернётесь!

Аля знала, о чём говорит. Карасики просто обожали хвастаться, и против такого аргумента устоять не могли. А Русалочка в очередной раз убедилась, как важно не застревать на одном моменте, и думать про «потом».

Сначала она плыла в темпе с карасиками. Через несколько часов они нашли крепко спящую Веду, и ровно, экономя силы, двигались домой. А затем случилось то, чего Аля никак не ожидала.

Позади была погоня.

Русалочка не представляла, зачем она нужна королеве теперь, когда сбежала из города. Но останавливаться ради ответа на этот вопрос точно не стоило. Торопливо распрощавшись с карасиками, она мчалась так быстро, как только могла.

Может одна бы она и оторвалась от преследователей, но с подругой на руках у неё не было ни единого шанса. Их до сих пор не поймали только из-за пресной воды. Русалочка давно привыкла к ней, а вот погоне было тяжело. Но они всё равно медленно, но верно сокращали расстояние до беглянок.

Аля бы взвыла от отчаяния, но экономила каждый вздох.

«Я больше никогда, никогда, никогда не буду никого подслушивать!»

«Кикиморы задери эту вашу королевскую репутацию»

«Не стоило мне соглашаться на это всё»

«Я ни за что её не брошу»

«Я больше не могу»

Последняя мысль была горькой и безнадежной, но у Али уже не осталось сил. Она почувствовала, как вода опять стала солёной, и удивилась. А потом поняла, что плачет. До дома ещё оставалась половина пути.

Чувствуя, как руки тритонов скользят по её хвосту, Русалочка сделала последний рывок, поцеловала подругу и толкнула её вперёд, подальше от погони.

Понимая, что это совершенно бесполезно.

***

За всю свою долгую жизнь Веда никогда так не высыпалась.

Быть ведьмой – это сложно. С раннего утра и до заката к ней приходили за помощью. Люди, звери, птицы, даже рыбки и лягушки иногда обращались со своими бедами и проблемами.

Сломанные руки, лапки, крылья, жар, выпадающие зубы и перья – с чем только не приходилось иметь дело.

И, если вы думаете, что по ночам ведьмы отдыхают, вы просто не знаете, как часто летучие мыши разбивают себе носы. И как капризничают от компрессов.

А сейчас Веда почувствовала: она ВЫСПАЛАСЬ. Правда вокруг было абсолютно темно, а еще очень мокро. Осветив пещеру и оглянувшись в поисках подруги, она увидела, как упирающуюся Алю тащат куда-то мрачные тритоны.

Веда была так довольна отдыхом, что даже не рассердилась. Просто решила, что тритонам будет лучше, если они немножко уменьшатся. Раз в сто.

Она не засмеялась, когда испуганные королевские стражники размером с креветку верещали тонкими голосочками, в панике наталкиваясь друг на друга. И прошептала заклинание, которое вернёт им нормальный рост через несколько дней.

В общем, здоровый сон очень благотворно влияет на характер. Даже если ты – ведьма.

***

Подруги сидели в беседке и пили чай. Его заварила Аля, и он был на удивление вкусным.

Где-то вдалеке раздавалось пищание карасиков, наперебой рассказывающих о своих приключениях, и восторженное кваканье их слушателей-лягушек. Водяной сидел в камышах и утирал слёзы счастья. Он, конечно, здорово отругал карасиков и демонстративно удалился, заявив, что не будет слушать всякие глупости. Поэтому теперь подсматривал издалека.

Веда испекла печенье. Не наколдовала, и именно испекла. Иногда добрые руки и труд – самые лучшие ингредиенты, лучше волшебства.

– Как думаешь, Эля сдержит слово? – спросила она Русалочку.

– Думаю, да, – уверенно ответила Аля, – но это уже будет совсем другая история.

Сказки Глухого леса. Часть 3

Услышав вой, Аля подумала, что она опять слишком далеко убежала от дома. И повернула назад, ничуть не горя желанием снова навлечь на себя неприятности.

Но вой приближался, а потом сменился и вовсе ужасно странными звуками. Если бы Аля хоть раз бывала где-то, где живут люди, она бы знала, что этот звук называется лай.

По её следу шли гончие. Поначалу Русалочка не беспокоилась – она просто бежала, ровно и быстро, почти не касаясь земли, иногда петляя между деревьями и перепрыгивая большие стволы, чтобы запутать следы.

Вот только гончие знали своё дело, и, в отличие от игры в салочки с волками озера Глухого леса, Але не поддавались и след не теряли.

Уже через несколько минут Русалочка поняла, что её непременно догонят. И пожалела, что всегда отказывалась лазить с медвежатами по деревьям.

«Русалка на ёлке – это нонсенс» - сказала тогда Аля, нахватавшись умных словечек и жутко гордясь собой.

«Никогда не отказывайся научиться чему-то новому, – сделала она себе мысленную заметку. – Если только у тебя это ещё когда-то получится», – добавила Аля, увидев свору псов. От хриплого лая кровь стыла в жилах, но кричать было бесполезно.

Потому что ей никто не мог помочь.

Веду позвали лечить сломавшего ногу лосёнка, да так далеко, что она не взяла Алю с собой, несмотря на то, что полнолуние только начиналось. А больше во всём лесу не было никого, кто мог бы справиться разом с десятком злобных и сильных псов.

Но собаки не кинулись на Русалочку. Окружили её, а потом завыли – протяжно и противно.

И тогда на поляне появились люди.

Семеро мужчин в крепких кожаных доспехах и кольчугах, вооружённых луками и короткими мечами. Они молча встали вокруг Али, а та вдруг поняла, что собаки были не такие уж и страшные.

Через несколько длинных и жутких минут показался и восьмой мужчина. Он шёл не торопясь, было видно, что он не старался угнаться за псами и своим отрядом, и совершенно не запыхался.

Незнакомец был старше остальных, немного полноват. Носил вычурно стриженную бородку, а на его голове намечалась лысина. Взгляд льдисто-голубых глаз не предвещал ничего хорошего.

–Что, рыбка, так и бегаешь всё по лесам, ничему тебя жизнь не научила? – насмешливо спросил он. Аля так удивилась, что перестала бояться. Откуда он её знает?

Не может этого быть!

Единственный человек, который её знал, был Вася – сын боярина. Но Вася молод и хорош собой. У него шелковистые русые волосы, стройное тело и красивые голубые глаза, цвета моря.

Она изумлённо уставилась на незнакомца. Нет, с тех пор, конечно, прошло какое-то время… А интересно, как быстро стареют люди?

–Не узнаёшь? Конечно, ты-то, нечисть, совсем вот не изменилась… Да даже если б изменилась, я уж тебя на всю жизнь запомнил… – и он стянул с рук перчатки. От костяшек до запястий белели тонкие, но всё же заметные шрамы.

От царапин, которые оставила она, затаскивая его в озеро.

Аля покраснела. Да, она тогда поступила довольно жестоко, но он сам был виноват! И не убила же она его, в конце концов…

– Здравствуй, Вася, – собравшись с духом, сказала Русалочка. После визита в Грандионополис она долго работала над своими манерами. Как оказалось, не зря, потому что кроме как соблюсти правила хорошего тона, она больше ничего не придумала.

–И тебе не хворать, – одними губами улыбнулся Василий. Глаза остались такими холодными, что Аля поёжилась. Пауза затягивалась. Псы рычали, вздыбив шерсть на загривках, их хозяева сверлили взглядами русалочку, ухватившись за рукояти мечей.

–Что же ты не кричишь? – наконец нарушил молчание Вася, – зови свою подружку.

–Вряд ли она тебе обрадуется, – не удержалась Аля, – зачем ты пришёл? За картами? Так от них почти ничего не осталось. Веда, правда, восстановила одну. Если хочешь, я сама тебе её отдам.

–Да, мозгов у тебя, я смотрю, совсем не прибавилось за эти годы. Вяжите её.

Аля не сопротивлялась, понимая, что это бесполезно. И всю дорогу до дома молчала, обидевшись.

Он вернулся туда, где ему совсем не рады, и оскорбляет хозяек леса. А мозгов, значит, нет у неё? Она подавила проснувшееся любопытство и не стала больше ни о чём спрашивать.

Пешком оказалось идти долго. Аля и не думала, что гуляет так далеко, но она никогда раньше и не передвигалась настолько медленно, шагом, со связанными за спиной руками. И случилось неизбежное – они не успели дойти до озера до рассвета, и ножки обратились в хвост с первыми лучами солнца.

Её сопровождающие отшатнулись. На лицах она заметила не восхищение и изумление, а омерзение и смятение. А Василий расхохотался.

– Да, я в первый раз тоже удивился. Ну же, поднимайте и несите, тут уже недолго осталось. Или ты всё же позовёшь подружку и избавишь моих ребят от напрасного труда? Глядишь, чешуйки целее останутся.

– Её нет дома, – мрачно и с сожалением сказала Аля. Уж Веда бы точно не позволила этим невежам так с ней обращаться! Непонятно только, чего это Вася такой спокойный. Знает же, на что способна её подруга.

– А куда она делась? – искренне удивился Вася. На секунду его глаза ожили, и он даже немного стал похож на того, кого она знала раньше. Но это быстро прошло.

Аля промолчала. Ей не хотелось рассказывать про лосёнка.

– Надо же, какая ты неразговорчивая стала, – недобро усмехнулся её старый знакомый. – А раньше ведь не замолкала ни на минуту.

Русалочка разозлилась. Если ему тогда так не нравилось, что она много говорит, почему бы было просто об этом не сказать?

Злиться и молчать одновременно было очень трудно. Аля так мучилась выбором, что же ей сделать – ввязаться в ссору и оправдать репутацию болтушки, или злиться молча, что даже не заметила, как они пришли.

– Вяжите её вон к той сосне, – приказал Василий. Глядя на вытянувшееся лицо Русалочки, он снова улыбнулся, так, что у Али мурашки по спине побежали.

– Ты что, правда думала, что я тебя просто в озеро отпущу? Нет, рыбка, на твой счёт у меня совсем другие планы…

Русалочке осталось только растерянно наблюдать, как похитители по-хозяйски расположились в её любимой беседке, тут же натащив туда грязи на сапогах.

Зачем вернулся Вася? Почему он стал такой злой? Что они хотят от неё и Веды?

Но все эти вопросы задать было некому. Грустно глядя, как собаки расположились на берегу, отпугнув мавок и водяных, Аля мучалась от того, что чешуя совсем пересохла и жутко чесалась.

Но приходилось терпеть. И ждать.

***

Аля поняла, что ужасно не любит собак.

Бдительные и злобные стражи постоянно кружили около неё, а ещё не сводили глаз с озера. Не давая ни одного шанса помочь никому из её друзей. Даже белочки были бессильны: Вася с умом выбрал сосну, к которой её привязали – рядом больше не было деревьев, а по земле пробираться было очень опасно.

Только птички смогли принести ей несколько ягод, но и эта маленькая помощь вскоре привлекла внимание гончих, которые стали злобно лаять на отважных пернатых, чем встревожили охранников-людей.

Алю не кормили и не поили. Но самое неприятное было смотреть как чешуйки на её великолепном хвосте тускнеют, трескаются и начинают отшелушиваться. Хорошо хоть солнце уже было не слишком жарким, и она не обгорела! Хотя с другой стороны, ночами было просто нестерпимо холодно…

Верёвки растерли руки до крови, а узлы так и не получилось ослабить. Но все эти неприятности меркли перед ехидными репликами стражников.

Бить её Вася не позволил. Аля сомневалась, что это из милосердия или в память о дружбе. А вот над оскорблениями и злыми шутками хохотал вместе со всеми.

«А если мы сварим её в котелке, будет уха или суп?»

«А если ей отпилить хвост, в полнолуние все равно вырастут ноги?»

«А как думаете, у русалок икра красная или черная?»

Каждая реплика сопровождалась взрывами смеха. По всей видимости незваные гости были очень уверены в себе и не боялись последствий своего вторжения.

Помимо беседки, они вполне освоились и в домике Веды. Выкинули почти все тщательно отобранные и старательно высушенные травы, перебили банки с отварами.

«Да чтоб вы заговорённым отваром подавились», – бурчала Аля, наблюдая, как сушеные цветки папоротника со словами «а это что за дрянь» вылетели из окошка и были растоптаны стражей. Мало того, что папоротник цветёт всего одну ночь в году и прячется от сборщика, так ещё и кроме него больше ничего не помогало от мигрени старшему водяному.

Но она не унывала и терпеливо ждала подругу. Прошло уже четыре дня, и она вот-вот должна была вернуться. После каждой гадкой шутки, отвалившейся чешуйки или разбитой банки она представляла все мыслимые и немыслимые способы, которыми ведьма расправится с осквернителями её дома.

Но на деле оказалось не так.

Однажды в полдень солнце всё же разогнало холодные, плотные, почти осенние облака, и по-настоящему разогрело землю и воздух. Жарко стало не только изнывающей от жажды Але, но даже гончим. Они лениво валялись в тени и едва отмахивались от надоевших мух, чаще просто позволяя им ползать по вытянутым строгим мордам.

Как вдруг собаки что-то почуяли, вскочили, заволновались и залаяли. Разомлевшие стражи мигом стряхнули с себя сон, спешно натянули кольчуги поверх доспехов, надели колчаны, и, обнажив мечи, выстроились цепочкой и скрылись в лесу.

Через несколько минут Аля услышала лай, вой, визг и крики.

«Поделом», – мрачно подумала она, когда все успокоилось.

Первыми на поляне появились псы. Обожженные, поскуливающие, но живые.

«Наверно, Веда их пожалела», – подумала Аля, не слишком удивившись, зная любовь подруги к животным.

Но то, что она увидела потом, никак не хотело укладываться у неё в голове.

Она просто не поверила глазам, когда на поляну вышли целые и почти невредимые её похитители, а с ними закованная в железные кандалы Веда.

Этого просто не может быть!

Веда, которая могла осушить озеро, проплыть сотни вёрст под водой и заставить кого-то окаменеть одним лишь взглядом, шла, опустив голову и еле переставляя ноги из-за слишком короткой цепи.

На шум из дома показался Вася, не удосужившийся присоединиться к погоне.

Аля могла ещё понять, что Вася злился на неё. Она и правда не слишком хорошо тогда поступила, и уж наверняка он очень сильно испугался. Но чем объяснить выражение злорадства и удовлетворения на его лице при виде скованной Веды, Русалочка не понимала.

Её подруга никогда в жизни не делала ему ничего плохого.

Зато ведьма, казалось, совсем не удивилась, и сразу его узнала.

–Ну здравствуй, Василий, – спокойно сказала она, будто не была скована по рукам и ногам, – зачем пожаловал, гость незваный?

Вася нахмурился. Он явно ожидал, что пленённая ведьма будет вести себя как-то иначе.

–Здравствуй, Лилия. – на её имени он сделал особый акцент, – давно не виделись. Смотрю, не только рыбка ничуть не изменилась. Почему же гость? Понимаешь ли, пока мы не виделись, кое-что случилось. Мой государь значительно расширил свои владения, войнами и удачными браками родственников. Теперь ваш лес не пограничная территория разных государств, а целиком и полностью земли Всевласа первого. Который, кстати, очень религиозный человек, и ведьм на дух не переносит. Так что это ты тут теперь гость, причём крайне нежелательный.

–И ты проделал весь этот путь только за тем, чтобы мне это сказать? – равнодушно ответила Веда.

–Нет. Я пришёл за тобой. Видишь ли, ты последняя ведьма на его земле, да ещё и такая знаменитая. Пора тебе ответить за прошлые преступления.

Алины глаза широко распахнулись. И она, и Вася прекрасно знали, что никаких преступлений Веда не совершала. Аля бы точно ему возразила, если бы не была привязана так далеко от говорящих, что едва их слышала, и то только потому, что русалочий слух необычайно острый.

А Веда не стала спорить. Только немного прищурилась, одарив Василия насмешливым взглядом, от которого он даже немного смутился.

–Что, у тебя была своя версия событий, почему ты вернулся из Глухого леса без карт? Нашёл там злую ведьму и едва вырвался живым, да? Я смотрю, государева милость тебя сильно изменила – ехидно сказала она.

–Вяжите её, – Василий всё-таки не выдержал и отвёл глаза. – Да смотрите, чтобы железо как можно больше касалось кожи: это её ослабит. Вокруг насыпьте соли, окропите святой водой. В глаза ей не смотреть, рядом с ней ничего не есть и не пить. Всё поняли?

Стражники быстро выполняли Васины команды, а Аля едва не расплакалась от отчаяния, потому что подруга так и не заметила её, а теперь ведьму и вовсе потащили на другую сторону от дома, и она скрылась из виду. А не расплакалась только потому, что уже было нечем – она едва держалась без воды, цепляясь только за надежду. Теперь надеяться было не на что, и обессиленная Русалочка потеряла сознание.

***

Але снилось, что кто-то гладит её по голове и лицу. Ласковой прохладной рукой, с такой любовью, что щемило сердце.

Никто и никогда так её не касался. Ни бросившая её ещё во младенчестве мать, ни вырастившие её обитатели леса. Прикосновение было таким нежным, как будто для того, кто её гладил, в целом мире не было более дорогого сердцу создания.

«Наверное, я умерла» – подумала Русалочка, и открыла глаза.

И едва не вскрикнула от удивления, увидев Веду. Живую, невредимую и без кандалов. Крик застрял в сухом воспалённом горле, и Аля тут же поняла, что она не умерла, а подруга ей не снится.

–Тсс, - приложила палец к губам Веда, – не шуми. Я сейчас дам тебе попить, только осторожно.

Живительная влага наполняла русалочку жизнью. Каждый глоток заставлял кровь быстрее течь по венам, разгоняя боль и даря облегчение. Остаток воды Веда вылила на хвост, и зуд и жжение наконец-то отступили.

–Я не могу тебя сейчас всю полечить, – с сожалением сказала Веда, – будет много света, и нас точно заметят.

В голове у Русалочки роилось столько вопросов, что она едва смогла выбрать, с какого начать.

–Как ты здесь оказалась? А как же кандалы, соль, святая вода? Собаки, стража?

Веда усмехнулась.

–Собаки спят – я помогла. Стражники спят, потому что упились на радостях самогоном. А кандалы и прочая ерунда – это сказки, которые придумали люди для других людей. Вместе со страшилками про ведьм.

–Так ты всё это время не теряла силу? – ответы подруги только ещё сильнее сбили с толку Русалочку. – Так почему ты тогда дала себя заковать?

Веда тяжело вздохнула.

–А что мне было делать? Во-первых, надо было узнать, зачем они сюда пришли. А во-вторых, не могу же я их убить.

–Почему? – искренне удивилась Аля. После нескольких дней в плену она придумала с десяток способов отомстить мучителям. Ни один из них не оканчивался для них ничем хорошим.

–Потому что тогда всё, что они думают о ведьмах, будет правдой. Понимаешь? Насилие порождает только насилие. Я убью восьмерых, а сколько придут их искать? Двадцать? Сто? Я не хочу превращать наш дом в кладбище. И никого убивать не буду.

–Но что мы тогда будем делать? Сами-то они явно не уйдут, – растерянно спросила Русалочка.

–Не знаю, – Веда опустила голову и отвернулась. – Я ещё даже не знаю, зачем они пришли.

–Так Вася же сказал – за тобой, – ещё больше удивилась Аля.

–Мало ли что он сказал. Если б за мной, то уже давно бы попытался мне голову отрубить. Видно, что-то ещё ему нужно, что-то важное. И он хочет, чтобы когда он это попросит, мы были испуганы и измучены, и с радостью согласились на него просьбу. Вот только ничего у него не выйдет. Давай вернём тебя в озеро, и посмотрим, чем кончится дело.

–Нет, – возражение вырвалось у неё прежде, чем подруга договорила, – если я сбегу, он на тебе отыграется, а может и заподозрить, что его штучки не работают, и придумать что-то ещё, похуже.

–Но тебе же плохо без воды! И к тому же, люди – это моя проблема. Они за мной пришли, а не за тобой.

–Ошибаешься, – виновато покачала головой Аля, – если бы я его тогда не обидела, вернулся бы он домой с картами, и зла на нас не затаил, и царю своему врать бы не стал. Я, кажется, поняла, о чём ты говоришь. Насилие порождает насилие. Я тоже во всем этом виновата.

Веда молча обняла подругу. Прижавшись к Русалочке и стволу сосны, она медленно-медленно, по капле цедя силу, лечила растёртые до крови нежные ручки подруги, отчаянно жалея, что не может одним всплеском убрать разом все её раны, потому что это-то уж точно разбудит стражу.

–Я сейчас перевяжу узлы. Будет выглядеть, будто ты крепко связана, но если захочешь выбраться, дерни вот здесь и здесь. Поняла?

С наслаждением размявшая руки Русалочка только вздохнула и опять сомкнула ладони за спиной.

–Мы обязательно что-то придумаем, – сказала Веда на прощание.

Аля смотрела на ночное звездное небо. А потом спокойно уснула, всё ещё чувствуя на своём лице любящие прикосновения подруги.

***

Русалочке было то скучно, то страшно.

Скучно – потому что с возвращением ведьмы почти все её мучения прекратись. Она больше не страдала от голода и жажды, у неё не было серьезных ран – всем этим по ночам занималась Веда. А ещё она заговорила озёрный камушек, и прикасаясь к нему Аля не чувствовала больше ни жары, ни холода.

Охранники, исчерпав запас шуток о русалках, попытались было переключиться на ведьму, но она так отчитала их, пообещав напоследок проклясть если они хоть раз ещё заговорят с ней или Алей, что стражники вообще теперь к ним не подходили.

Вася появился за это время только дважды. Мрачно глядя на Алю своими ледяными глазами, он дал ей воды – боялся, видимо, что она умрёт. Аля оба раза отворачивалась от предложенного питья, и он приходить перестал, решив, видимо, что русалки не только не стареют, как люди, а ещё и не нуждаются в воде и еде.

А страшно становилось тогда, когда Аля думала о будущем. Особенно пугающей была мысль о том, что даже когда они смогут выгнать Василия с его дружиной, никто не может гарантировать, что ничего подобного не произойдёт опять.

Но это была слишком ужасная мысль, и Аля старалась её не думать.

Через пару недель, видимо решив, что они уже достаточно помучились, Вася пришёл к Веде. Ночью, когда все спали.

Это было настолько неожиданно, что Веда едва не попалась – она уже почти сняла кандалы, чтобы навестить Алю, и напустила сон на собак.

–Веда, – позвал её Вася, и она вздрогнула от этого обращения из его уст. – Ты не спишь?

Ведьма покачала головой.

–Я не хотел, чтобы всё получилось вот так. У меня не было другого выхода, понимаешь? Я же не просто так тогда в лес пошёл. Мне нужно было заработать прощение для отца. Не мог же я сказать, что меня одурачила какая-то русалка! Я и приукрасил немного, думал, что всё равно никто это проверять не будет. А потом война началась, я дослужился до хорошего звания, награды получил… И вот меня отправили сюда. Государь лично задание дал. Я не мог отказаться, понимаешь?

–И что ты хочешь? Чтобы я тебя пожалела? – темные глаза ведьмы были настолько пугающе-бесстрастны, что Вася невольно отшатнулся.

–Нет. Но я не хочу тебя убивать. Твоя голова на твоих плечах мне нравится больше, чем в мешке. Помоги мне, а я помогу тебе. Организуем побег, дружине скажу, что тебе русалка помогла.

–И что ты хочешь взамен? – Аля бы сразу поняла, что вкрадчивый голос подруги не предвещал ничего хорошего, но Вася не настолько хорошо знал ведьму.

–Жена Всевласа никак не может родить ему ребёнка. А бросить её он тоже не может, потому что именно этот брак принёс ему большие территории на востоке. Её отец ещё жив и в силе, он пойдёт войной, чтобы отобрать обратно приданое. Я знаю, что где-то здесь у вас растёт большой дуб. Говорят, из его сердцевины можно получить лекарство от любой болезни.

–А я смотрю, читаешь ты по-прежнему много, – горько улыбнулась ведьма, – да, на этот раз твои книги не соврали. Уж не знаю, где ты их откопал, но это правда. Дуб зовётся Хозяином леса, и именно с него началась здесь вся магия. Ему уже больше тысячи лет, и только из-за него здесь столько волшебных созданий. Если его срубить, лес станет самым обыкновенным.

Это сведения не произвели на Васю совершенно никакого впечатления. Он молча ждал её ответа.

–Мне всегда было интересно, как у вас устроено всё в голове. Хозяин леса стоял здесь до рождения вашего этого Всевласа, и до рождения его отца, деда, прадеда. Еще до того как его род стал вести свою историю. И будет стоять после того как истлеют последние хроники, его упоминающие. Ты и вправду думаешь, что я помогу тебе его срубить из-за какого-то младенца, которому не суждено родиться?

–Вот не думал, что ты настолько сентиментальна, что готова променять свою жизнь на какое-то дерево. – покачал головой Василий, – подумай лучше о себе и подруге. Ты правда уверена, что она согласится умереть за какой-то кусок древесины?

–Вот не думала, что ты меня за такую дуру держишь. Ты правда считаешь, что я могла тебе поверить? Да если бы тебя и тех мужланов прислали за моей головой, они бы мне её отрубили как только поймали. А я жива, и никто этому не удивляется и не возмущается. И правильно, потому что без моей помощи ты Хозяина леса не найдешь никогда – зачарован он. Да ты это и так знаешь. Так что не надо мне врать, иди придумай что-то получше.

Веда отвернулась, а Василий вспыхнул и вскочил на ноги.

–Если ты думаешь, что можно так разговаривать с тем, от кого завит твоя жалкая жизнь, ты не так умна, как считаешь, – зло выпалил он, – не беспокойся, придумаю. Вот только вряд ли ты этому обрадуешься.

Веда не стала смотреть вслед Василию. Она сделала несколько глубоких вдохов, наслаждаясь запахами листвы, ночи и магии. А потом пошла навестить подругу.

Аля сидела, обхватив себя руками и вглядываясь в темноту.

–Никак не могу перестать подслушивать, – пожаловалась она, – тебя долго не было, я запереживала и решила тебя проведать. Сколько раз себе обещала, что не буду, а вот опять.

–Ну и ладно, - успокоила её Веда, – мне теперь меньше рассказывать.

–А почему я ничего не знаю про Хозяина леса? – спросила Аля, – я же тут дольше тебя живу. Хотя уже и не удивлена, что ты знаешь, а я нет.

Веда слегка порозовела в ответ на упрёк.

–Ты его не узнаешь, даже если найдёшь. И все остальные тоже ничего не заметят, увидят просто большое дерево. Я замечу, потому что ведьма. Аля, а ты никогда не задумывалась, почему в округе такая густая чаща? Почему волки могут разговаривать с зайцами, так много волшебных созданий? Почему твоё озеро зимой не замерзает? А если отойти подальше, там же совсем все по-другому.

–Я думала что наши соседи просто очень воспитанные, а озеро само по себе чудесное, – пожала плечами Русалочка. – Что мы теперь будем делать?

–Не знаю, – вздохнула Веда, – вот теперь – совсем не знаю.

***

Утро началось неспокойно. Стражники ходили нервные и злые, в доме Веды что-то гремело, Вася кричал на подчинённых, а они срывали зло на собаках.

Аля не сопротивлялась, когда её отвязали от сосны и потащили к месту, где держали Веду. Надеялась только, что подруга успела что-то придумать.

Нервный Вася кивком указал стражникам место, куда положить Русалочку. Приземление было грубым, и Аля поморщилась. Озеро так маняще близко, но с хвостом у неё бы не получилось прыгнуть туда раньше, чем её схватят.

–Итак, – сказал Вася. Голос «дал петуха», от чего он разнервничался ещё сильнее. – У тебя, ведьма, два варианта. Или ты сейчас же ведёшь нас к этому чертовому дереву, или у твоей рыбьей подружки будут больше неприятности. Стража, покажите, что я не шучу.

И ближайший к Але охранник наотмашь ударил её по лицу.

Русалочка так удивилась, что почти не почувствовала боли. Только во рту стало солёно и невкусно. Проведя рукой по губам, она с удивлением увидела на ней кровь.

Глаза ведьмы стали совсем чёрными.

Поняв, что сейчас случится что-то непоправимое, Аля зажмурила глаза и оглушительно закричала.

Она кричала, пока хватило дыхания, а потом боялась открыть глаза, потому что земля дрожала, а со стороны озера доносились какие-то очень странные звуки.

«Веда, что ты натворила» – в отчаянии подумала Русалочка. Вдруг кто-то выкрикнула её имя. Кто-то, но не Веда.

Аля все же решилась посмотреть, что происходит. Первое, что она увидела, было её лицо. Только без разбитой губы, и какое-то бледноватое.

–Эля! – выкрикнула она, и заплакала.

Кроме всхлипываний Али, на поляне воцарилась тишина. Обездвиженные Вася и его свита лежали на земле. Эля гладила по спине рыдающую сестру и молчала. Два десятка тритонов, сопровождающих принцессу, тоже не проронили ни звука.

–Приятно познакомиться, – взяв себя в руки, сказала Веда. – Аля много о тебе рассказывала. Интересный выдался день для встречи.

–Я уж думала, что ты забыла о своём обещании, – всхлипнула Аля, – тебя так долго не было.

Эля покраснела.

–Когда ты покинула город, правда всё равно быстро выплыла наружу. Поднялось восстание, маму свергли и изгнали, а я стала королевой. Надеясь на мою неопытность, на нас напали соседи. А после войны прошло уже так много времени… я побоялась, что ты меня совсем забыла и не будешь уже мне рада.

–А почему же ты тогда всё же пришла? И это ещё кто? – наконец обратила внимание Русалочка на провожатых сестры.

–Это – моя личная гвардия. А благодарить надо его, – Элеонора кивнула на озеро. Прямо у поверхности крутился большой карась, один из тех, кто несколько тел назад вернулся с Алей из Грандионополиса. – Он примчался прямо во дворец и сказал, что ты в беде.

Аля улыбнулась сквозь слёзы и помахала рыбке рукой. Довольный карась кивнул и скрылся в глубине. Наверняка поплыл хвастаться детям и внукам.

–А кто это? – спросила Эля, указав на лежащих на земле мужчин. – И что вы с ними сделали?

–Они – те, от кого ты приплыла спасать Алю, – хмуро ответила Веда, – они очень устали и прилегли поспать. Вот только не знаю, что с ними теперь делать. Отпустить я их не могу – они же вернутся, убить тоже. Замкнутый круг какой-то.

–И почему им обязательно надо всё портить! – в сердцах крикнула Русалочка, – наш лес – лучшее место в мире!

–Может, они просто об этом не знают? – ответила ей Эля. А Веда задумалась.

–А ведь в этом что-то есть… Для них наш лес – что-то жуткое и опасное. А люди ненавидят всё, чего боятся, и непременно стараются это уничтожить. А если заставить их полюбить это место? Вот только как?

–Я полюбила лес ещё до того как сюда приплыла, – тихо сказала Эля. – Потому что он связан с воспоминаниями об Але. Я много раз представляла, как встречусь с сестрой, и она научит меня играть в салочки. В самые тяжелые дни эти мечты помогали мне справиться с любыми трудностями.

Аля ещё раз всхлипнула, и обняла близняшку.

–Спасибо, что ты сдержала обещание. Я очень на это надеялась.

–Идея неплохая, – сказала Веда, – границы леса можно окружить магическим кольцом. Тогда каждый, кто заходит внутрь, будет вспоминать самое лучшее, что было в его жизни, или мечтать о будущем. Вот только…

–Что? – хором спросили сёстры.

–Только это потребует очень много сил, – растерянно сказала ведьма, – почти всё, что у меня есть. Отдав так много, я уже никогда не смогу восстановить запас.

Они замолчали. Слышно было только как начинают шевелиться приходящие в себя Вася и его отряд, и тихонько поскуливают собаки. Чем больше они двигались, тем мрачнее становились лица тритонов. И Веда приняла решение.

***

Со стороны озера доносились весёлые крики и громкий плеск. Веда выглянула в окно.

Аля лихо взбиралась по стволу березки, растущей прямо у воды, хваталась за верёвку и с визгом прыгала вниз. Эля смеялась и хлопала в ладоши, но попробовать так и не смогла – у неё никак не получалось обратить хвост в ножки, хоть и было полнолуние.

Сердце Веды больно сжалось. В прежние времена она бы без труда помогла неопытной русалочке, но сейчас её сил на это уже не хватало.

Она подошла к зеркалу. Долго рассматривала седину в волосах и морщинки у глаз и рта – они появились в тот же миг как она создала защитный барьер. И ведьма понимала, что это только начало. Без магической поддержки она состарится ещё быстрее, чем обычный человек.

Веда вздохнула и ещё раз выглянула в окно. На берегу две лисы, волк и компания ежей азартно спорили, получится ли у Эли повторить трюк с тарзанкой.

Несмотря на конец сентября, ночь была теплая. И ведьма знала, что пока жив Хозяин леса, здешние обитатели не пострадают от холода, а озеро никогда не будет сковано льдом.

В камышах она заметила Водяного – видимо сегодня он всё же решится представиться Эле. Узнав, что у них в гостях королева, бедняга две недели прятался на дне.

«Я все сделала правильно» – подумала ведьма.

–Веда! – крикнула Русалочка, заметив подругу в окне. – Что ты там сидишь? Давай к нам!

Поддавшись на уговоры близняшек, ведьма согласилась прыгнуть с тарзанки. Но не удержалась ослабевшими руками, и сорвалась в воду раньше, чем нужно. Вынырнув, засмеялась, сделав вид, что это было задумано.

–Веда, – теребила её Аля, – Эля собирается домой. Говорит, нельзя надолго оставлять город без правителя. Давай до этого вместе сходим к этому Хозяину леса? Нам очень интересно на него посмотреть!

–А как пойдёт Эля? – удивилась Веда, – она же не может выйти из озера.

–Я думала, ты ей поможешь, – растерянно ответила Русалочка.

Веда хотела возразить, но поймав умоляющий взгляд королевы, прикусила язык.

Аля так и не осознала, что для Веды означало создание барьера.

«Сегодня я очень постараюсь, в последний раз» – подумала ведьма, «а когда Эля уплывёт домой, попробую всё объяснить».

Она закрыла глаза и попыталась собраться с силами. Там, где раньше бил поток неиссякаемой энергии, сейчас едва-едва ощущалась слабая пульсация магии.

Веда пошатнулась, едва не потеряв сознание. На её голове добавилось седых волос, а на руках отчетливей проступили вены. Но близняшки этого не заметили, с восторгом рассматривая новые ножки королевы.

Всю дорогу до Хозяина леса Веда в душе благодарила высшие силы за то, что Эля училась ходить не так быстро, как её сестра, и едва справлялась. Потому что сама она не смогла бы идти быстрее, но на фоне близняшки этого не было заметно.

Последние метры пути были особенно сложными. Вблизи волшебного дуба не росло других деревьев, зато кустарник был почти непроходимым.

Но они всё же добрались до небольшой идеально круглой поляны. В её центре стояло настолько огромное дерево, что русалочки в восхищении приоткрыли рты.

А Веда и вовсе не могла отвести взгляд. Потому что она видела больше, чем другие. Из каждого листочка, из каждой трещинки в коре мерцала голубоватым свечением чистая, настоящая магия.

От этого зрелища Веда ещё сильнее ощутила черную пустоту внутри себя, там, где раньше было её собственное волшебство.

Не обращая ни на кого внимания, она подошла к дубу, закрыла глаза и легонько прижалась к нему щекой.

Она не видела замерших от восторга близняшек, которые теперь тоже смогли заметить свечение, не чувствовала поднявшегося ветра. Из забытья её вывел крик Али.

–Веда, смотри! Твои волосы!

Ведьма открыла глаза и взяла в руки свою косу. Из неё действительно пропали белые пряди. И рука опять была молодая и гладкая.

Но изменилась не только её внешность. Ведьме казалось, что теперь она связана с каждой травинкой леса, с каждым её обитателем. А ещё она чувствовала, что теперь никогда не сможет покинуть эти земли, будто у неё тоже появились корни. Но эта мысль ничуть не испугала её.

–Спасибо за твой подарок, – прошептала Веда. И ей почудилось, что Хозяин леса пошелестел листвой в ответ.

***

В некотором царстве, в некотором государстве…

Хотя чего уж там. В восточной части земель царя Всевласа стоял лес. Был он глухим и почти непроходимым, но дурной славы не имел.

Потому что стоило лишь оказаться рядом с этим местом, как становилось у человека на душе тепло, светло и радостно.

Охотники откладывали луки и не ставили ловушек, а ушедшие по грибы и ягоды возвращались с пустыми руками. Вот только всё равно тянулись туда люди – посидеть на опушке леса, обнять берёзку, попить из ручья. И возвращались они домой будто помолодевшие, и освободившиеся от всех самых тяжелых дум. Говорят, даже сам царь иногда приезжал к границе леса, чтобы побыть в одиночестве и тишине.

С большим уважением относились люди к этому месту, почитая его и оберегая. А прозвали его просто: Сказочный лес.