Настоящий император Валентина Серова.

Глава 1

Этот цикл эссе начался совершенно случайно. Никогда не было у меня ни особой любви к живописи, ни понимания, ни интереса. Нет, разумеется, как у всякого историка, был у нас курс искусствоведения, это уж непременно. Больше вам скажу, преподавательница у нас была чудесная, с душой, с чувством несла она в наши головы прекрасное, но… Скучно. Нам было скучно. Одно дело всякие там тамплиеры-розенкрейцеры, Иван Грозный, Смутное время, или, на худой конец, Дворцовые перевороты. Это да. А тут что? Ну картина. Ну висит она. Ну пусть даже очень красивая картина… Скучно.

Однако, каждому знанию - свой черед. И больше всего удивляет меня теперь то, что за каждой (слышите, за каждой!) картиной – своя история. Иногда большая, иногда маленькая. Иногда мистическая или романтическая, а иногда вылезает на свет божий такое откровение, что небольшая картина оказывается концентратом эпохи. И хотя ничего не поменялось в ней за те сто, а то и больше, лет, которые прошли с ее создания – а она жива, и рассказывает нам о том, как было. Нет уже давно ни художника, ни модели, но сохранилась комната, в которой эта картина писалась, сохранилось настроение, а главное – сама картина ожила и рассказывает нам и что было, и чего не было, в что могло бы быть, но не случилось.

В. Серов. Автопортрет. 1880-е. гг.

Рассказывать о Валентине Серове я не буду. Достаточно знать об ученике великого Репина, что не писать Серов не мог. Он от рождения был художником и хвала Северным Богам за то, что талант свой он нашел сразу и с головой в него нырнул, творя и наслаждаясь своей работой. Хоть и не много прожил, но создал невероятно густое наследие, которое нам только предстоит распробовать. Почерк Серова невозможно перепутать ни с кем из его коллег, друзей и современников. Такой он уникальный, легкий. Картины его иногда кажутся набросками, черновиками. Нет филигранной прописи каждого штриха, нет гиперреалистичной четкости, фотографической чистоты. Но всегда есть мягкий свет, идущий из каждого портрета, есть завораживающая жизнь, смотрящая на нас глазами давно ушедших людей. Тонкая, манящая паутина недосказанного, обещание чуда, ускользающая красота, так точно схваченная художником, чудо заключенное в раму картины. Если есть в природе эссенция прошедшего времени, то, кажется мне, лучше, чем создавал ее Валентин Серов, ничего придумать уже невозможно.

Конечно, портрет Николая II, созданный в 1900 г., не самое знаменитое произведение мастера. Да это и не требуется, ведь портрет, рожденный случайно и стремительно, проживает свою жизнь сам по себе, без суеты и спешки, и секретов своих не хранит, а щедро с нами делится. И без всякого сомнения, это самый знаменитый портрет Николая, из созданных при жизни, написанных с натуры. Для меня было удивительно, как художник неклассический, авангардный очутился в Зимнем Дворце и, более того, был так близко допущен к самому главному человеку в стране. Ведь, по сути, император, в тогдашней системе ценностей, не просто человек – он сама страна, избранный Богом для заботы о земле и народе. Но вот тут-то ничего интересного и не оказалось. Романовы считали своим долгом покровительствовать музам и не отставать от художественной моды. Венценосную семью писали много и часто. Для внутреннего употребления, на подарки и сувениры, для парадных целей и просто так. Приглашали многих художников, гремевших в галереях страны. Репин, Кустодиев, Соколов, Маковский… И, конечно, не позвать Валентина Серова, звезду и знаменитость, Романовы не могли. Звезда, однако, изволила капризничать. Не желаю, сообщал Серов в приватных беседах, тратить время свое на скучное. Вон пусть фотографа позовут, чай в эпоху технического прогресса живем, не Средние Века какие. Да и дешевле встанет, истину вам говорю! Романовы, однако не сдавались, и настойчиво приглашали: Валентин, имейте совесть! Ну что вы, право, как дитя. Можно подумать, у вас в долг просят. Или там хладобойню запечатлеть требуется. Мы люди приличные, вежливые, очень желаем приобщиться и платим, между нами говоря, упитано. Без всяких торгов. И вообще-то, уважаемый маэстро, мы вам и повелеть можем. Высочайше.

Уговорили, конечно. И Серов немало отличных портретов для императорской семьи создал. Один из них, к примеру, а самой Англии хранится. Для кузена Николая II был написан в подарок, на портрете русский император в английском мундире и в руках у него знаменитая черная шапка из меха медведя. Хороший получился портрет, спорить никто не станет. Но в процессе его написания пришла к Николаю мысль свежая и оригинальная. А не заказать ли мастеру, одним махом, так сказать, небольшой подарок для императрицы? Как вы, маэстро, оцениваете перспективу такого проекта? Небольшой кабинетный портрет не императора, а мужа, обычного человека, в обычном антураже?

В восторг такое предложение Серова не привело. И причин тому одна – собственно императрица, Александра Федоровна. Дело в том, что супруга Николая II питала к живописи необъяснимую страсть, мнила себя не только любителем, но и профессионалом не хуже прочих. Брала уроки у Вильгельма фон Каульбаха, сама у мольберта стояла, изучала теорию и, самое главное, была абсолютно уверена, что лучше нее никто, то есть вообще никто не знает, как именно нужно изображать ее любимого Ники. И ради этого благого дела без остановки терлась под руками Серова и без устали давала советы. Неправильно вы, драгоценный пишете. Тут нужно нежнее, тут легче, тут добавьте тона, тут убавьте, ну неужели не видно вам, что полная ерундистика у вас выходит? Где сходство, где душа, где внутренний мир? И как вы нам прикажете вашу вот эту мазню недоделанную нашему драгоценному британскому кузену дарить? Это же не матрешки с балалайками, имейте совесть.

В. Серов. Выход императрицы Александры Федоровны от заутрени. 1900г.

И Серов внял советам милой Алисы. Вот вам, говорит, уважаемая кисти, вот краски, вот холст. Берите все в свои руки, раз уж точно знаете, как надо, как не надо – и вперед. А я даже и смотреть не буду, я по своим делам пойду, слава богу есть чем заняться. Николай покраснел, супругу вывели, перед художником извинились, но настроение, сами понимаете, было испорчено. Парадный портрет, так уж и быть, допишу, раз обещал. А от камерного - увольте, сделайте милость. И обсуждать не буду, ну вот не об чем тут диалог вести. Но отказывать императору дело бесполезное. Уговорили, конечно, мастера. Правда и мастер стесняться не стал и гонорар запросил баснословный. Четыре тысячи рублей. Управляющий императора крякнул от таких расценок, но пришлось согласиться. Потому что Серов прямым текстом сообщил: ну иностранным же художникам вы и не такие деньги платите, так о чем же речь сейчас? А кроме того, в процессе работы, Серов прибегнул и к прямой протекции императора по двум вопросам деликатным, решить которые иным способом было практически невозможно. Во-первых, ходатайствовал за Савву Мамонтова, который находился под следствием за эпическую растрату. И Савву Ивановича немедленно отпустили под домашний арест, до полного прояснения обстоятельств. А во-вторых, попросил Николая поддержать журнал «Мир Живописи». Император помог и с этим. По воспоминаниям друзей, Серову вообще-то Николай нравился. Держался уверенно, но не напыщенно, был вежлив и по-настоящему дружелюбен. Да, конечно император. Но – хороший человек. И именно человека задумал Серов показать на домашнем портрете, который должен был украсить кабинет первой женщины России.

И вот тут-то все в тупик и встало. Как ни начинал, как не прикидывал – ерунда. Не то и не так. С какой стороны не смотри, все неуклюже получается. Убрать выправку, медальный взгляд, пафос и гордый разворот плеч в мундире – и ничего не остается. Не потому, что ничего человеческого нет в Николае, нет… Просто никак у Серова не получалось поймать нужный огонек, чтобы тепло от картины пошло, а не просто человек с уставшими глазами. И Серов сдался. Попросил прощения, и даже усомнился в собственном таланте. Ну что ж делать, бывает, - огорчился император и просто так присел за стол, сложив перед собой руки замком. В серой офицерской курточке, которую носил как домашний пиджак. Немного сгорбился, посмотрел перед собой – и Серов понял. Увидел, поймал. И бешено принялся писать. Вот оно! Вот!

Написал портрет всего в два дня. Даже знаменитая манера больших мазков, наброска, эскиза не скрывает того, что написан был портрет в спешке. Не сроки поджимали, а боялся Серов упустить тот момент, когда человек опять станет венценосцем. Ну и про амбициозную императрицу тоже не стоит забывать. Портрет писали ей сюрпризом. В дальних комнатах, куда она и не ходила обычно, да и попросили лишний раз не толкаться, под руками не путаться. Но нет, конечно же явилась и застукала. Заговорщики отмазались. Не-не-не! Это не то, что ты подумала! Это просто эскиз для того портрета, который с дурацкой шапкой. Поверила или нет, не знаем, но работать больше не мешала, и «Портрет Николая II в серой тужурке» был закончен и торжественно вручен. Нет, не понравился. Перевод красок, сказала Александра Федоровна. Ну просто стыдно смотреть. А Николай был доволен. Потому что портретов Императора было уже как ромашек в чистом поле, а вот портрета мужчины, который вынужден быть императором – этот первый. Подарок, как и планировали, повесили в кабинете императрицы, она к нему и привыкла со временем и полюбила. Наверно.

В. Серов. Портрет императора Николая II в мундире Королевского шотландского 2-го драгунского полка. 1900г.

Только портрет с такой жизнью был не согласен и решил, что будет, пожалуй, сам решать: как ему дальше развлекаться. Для начала – портретов этих было два. Первый, действительно, заперли в кабинете за душными шторами. А второй Серов написал по горячим эмоциям, дома, по памяти. И, по его личному мнению, копия-то лучше оригинала вышла. Это и не удивительно. Переписывал Серов на чистовик в условиях спокойных, и привычных. Да, не дворец. И Слава богу! Никаких тебе цариц, никаких камердинеров, никаких «кушать подано». Немного переосмыслил, тоньше, точнее прописал и оставил у себя, друзьям показывать. А ещё громко объявил, что больше писать Романовых - слуга покорный. Хватит. Все равно ничего лучше уже не напишу.

А портрет действительно получился как живой. Серов даже на коллегах своих проверил волшебную силу искусства. Принёс своё творение на заседание редакции «Мир Искусства», того самого журнала, которому помог Николай II, «усадил» портрет во главе стола, подсветил. И что вы думаете? Бакст и Бенуа чуть сознания не лишись, прочих же едва не обнял кондратий. Вот так вот эффект присутствия! Серов уважал, защищал и в чем-то, будучи человеком творческим, идеализировал Николая. Нет, в друзья ему не набивался, но однозначно был очарован манерой Николая держать себя. Возможно, Серов верил в то, что именно этот Романов способен принести в Россию мир и согласие.

Но. Случится 1905 год. И Серов в один день не только разочаровался, но и почти возненавидел императора. Чувствовал себя обманутым, преданным. Доставал портрет пятилетней давности. Вот, вот, смотрите! В глазах-то уже 1905 год! Видно, а я слеп был. Серов наотрез отказывается писать царскую семью и даже серьезно ругается с Дягилевым, через которого пытались договориться с художником о сессиях. А в 1911 году художника не стало.

До 1914 года никто не знал, где хранится эта авторская копия портрета, а потом при подготовке к посмертной уже выставке случайно нашли его в квартире друга, у которого Серов часто останавливался в Санкт-Петербурге. В том же 1914 картину у вдовы, Ольги Серовой, выкупили для Третьяковской галереи, где она и живет по сию пору. Вот такая маленькая тайна портрета. В собрании одного из самый знаменитых музеев не подлинник, а копия. Хотя можно назвать ее финальной версией. Ведь Серов и сам считал, что копия удалась ему лучше, чем первая попытка, украсившая кабинет императрицы.

Судьба настоящего портрета грустная. Его уничтожили так же, как человека на ней изображённого. В 1917 году, матросы, грабившие Зимний Дворец, поступили с картиной в полную меру своего варварства. Она была изрезана в клочья, штыками выкололи глаза на портрете, говорят, что и глумились над ней по-всякому. Если вдуматься, это тоже признание таланта художника. Видимо настолько настоящим был взгляд с картины, что обычный холст и обычные краски испугали бравый пролетариат так, что не уничтожить – просто не смогли. Впрочем, уничтожили они не только изображение, как всем известно. Но, как и рукописи, которые не горят, искусство – вечно. Коротка только человеческая жизнь, и спорить с древними римлянами, оставившими после себя много прекрасного, но ничего живого никто не сможет. И мы не будем. Зачем? Скажем лучше спасибо гению Серова, ухватившего время за руку, давшего ему вечную жизнь, пусть и на картине. Посмотрим в светлые глаза последнего российского императора, что мы увидим в них? Наверно усталость. Ведь когда на твоих плечах целая страна – это утомляет… А может быть мы увидим в них любовь. Или просто увидим живого человека, такого как мы с вами.