Настасья и спички

Глава 1

Наступил летний вечер, полный ароматов благоухающих даров флоры. Бирюзовая синева опустилась на степь, на леса и низенькие постройки. И закипела жизнь, а ведь всего лишь стоило ярко палящему жаром бледно-желтому мячику скатиться к горизонту и пролить остаточное кисейное марево по небу. На краю света, где солнце окуналось в черноту, шевелилась деревня. Она, маленькая, одинокая, точно слепленная из дорожной пыли, бурлила сейчас хлеще забитого панельками города.

В дворах от стен домов отскакивали разговоры. Семьи ужинали, старушки бродили по тропам меж шатких заборов, опираясь о трости.

Было шумно, ведь дети не спали. Их игры не пресекались: дети — ростки красивых цветов здешней плодородной почвы, и нельзя быть с ними не в ладах.

Не спали, да. Они бушевали. Они гоняли Матвеюшку.

То был мальчик десяти лет в рваных шортиках да с босыми ножками, весь загорелый. Его белокурые волосы доставали до плеч, и во время вечерней охоты он собирал их в хвост. Воображал себя маугли. В нем было три зверя: он прыткий, как заяц, ловкий, как мартышка, проворный, как лиса. Но в нем не было ничего от больших кровожадных хищников. А дети — то были волки. Стая волков. Другие мальчики, затеяв охоту, преследовали его то тут, то там. И беспощадно кидались палками, тогда как Матвеюшка мог только удирать и поднимать, распыляя, в воздух неостывший со дня песок.

Погоня за Матвеюшкой — вечерняя традиция. Кто из ребят отловит — тому и клочок его футболки, или прядь волос, или воля потаскать мальчика по деревне на четвереньках, постукивая прутиком, как пастух, гонящий скотину. Не сказать, что Матвеюшка терпел. Он и дрался, и кусался, но ведь их много. Очень много. Кто встанет на его сторону, осознанно обрекая себя на существование в унижении? Никто. Матвеюшке оставалось только хитрить, следуя правилам игры лишь отчасти, с виду. Как-никак, он был быстрее, гибче и смелее их всех вместе взятых. Так что отважно нырял в заросли крапивы, заводил детей в тупики, сам перелезал на натренированных руках через бочки и заборы. Пару раз в колодце прятался, цепляясь за бетонные стены. Родителям не жаловался. А родители далеко, в городе. Зарабатывают и приезжают разве что по выходным, а Матвеюшка остальное время находится под присмотром соседей. Много здесь беспризорников!

— Вот он, дикий бес! — раздалось в одном из дворов.

Матвеюшка бежал, пиная песок, пыль и камни. Дышал с ветром в унисон, не жалея сил. Удирал напролом. Так, что заорали соседские собаки. Смекнув, он замедлил бег, чтобы не шаркать по песку ногами. И бежать неуловимее подкрадывающейся к деревне ночи. Из-за спины доносились победные кличи.

Кто-то схватил его за шевелюру, грубо сдернув резинку с клоком волос. Матвеюшка резко затормозил, и бежавший позади мальчишка врезался в него, повалившись на землю. Остальные приближались.

Матвеюшка бросился наутек. Преодолев заброшенный участок, где ранее приходилось прятаться и где прятаться еще раз — дурной номер, — мальчик выбрался на широкую щебневую дорогу, ведущую к главной, к трассе. Перехватило дыхание: так далеко он еще не заходил.

Цепляющийся за окружение взгляд приметил будку, почти наверняка сторожевую. Матвеюшка задержал на ней внимание. За пределы деревни нельзя: он ничего о них не знает; ровно так же, как взрослые не знают, что он вообще добежал до окраин.

Между тем преследователи не унимались. В поле зрения Матвеюшки показалось несколько бодро двигающихся фигур, и тогда он юркнул в высокую траву.

Под далекие крики охотников он забарабанил по двери, достигнувши будки, и та почти тут же отворилась, и голос прорезался через пелену затишья с периодически сминающими ее голосами.

— Ныряй бегом. — Не поднимая глаз на сторожа, Матвеюшка рысью влетел в будку и забрался в любезно открытый пустой ящик. Звуки застыли воском в ушах, но внешнего шума больше не было.

— Пшли вон! — заорал кто-то громко. Страшно. И все затихло опять.

Спустя минуту дверца ящика распахнулась. Матвеюшка сощурился от яркого света.

— Вылезай, не сунутся, сосунки, — сказал некто, чья громадная тень нависла над ним.

— Спасибо, — пробубнил Матвеюшка, выбираясь из «лаза». — Спасибо, дяде-…

Он уставился на массивную тетку в косынке.

— Вылупился… — проговорила она. — Бабу Ягу, что ли, увидал?

— Нет, — глухо ответил Матвеюшка. Опомнился и повторил: — Спасибо.

— Не боись, — усмехнулась тетка. — Я не делаю кашу из маленьких мальчиков.

— А из топоров?

Смешок и пристальный взгляд. Но радушный. Безопасный.

— Где ты живешь, мальчик?

— В девятом доме от колодца, — ответил тот, будто бы не задумываясь о наказе старших касаемо того, какой это безрассудный поступок — сообщать незнакомке, где ты живешь. Однако тетка спасла его, а значит, пожалуй, кому следует доверять из взрослых, так это ей. Да и сердце подсказывало: своя она, не тронет.

Он внимательно изучал ее. Широкая и крупная женщина с большим лицом, черты которого маленькие-маленькие; зато щеки пухлые, румяные, что хлеб из печки. У губ паутинка морщин, растекающихся на тонкие развилочки — она улыбалась. Руки мясистые, сильные. Обычная деревенская баба.

— Вы сторож? — спросил Матвеюшка.

— Да какой там… Но смотрю, да, приглядываю.

— А сколько вам лет?

— И это вопрос, который ты первым будешь задавать девушкам? — хохотнула тетенька, но потом серьезно пророкотала: — Сорок пять. Чай-то. Чаек будешь, спрашиваю?

— Угу, — напрочь забыв о приличиях и скромности, сказал Матвеюшка.

Тетка указала на накрененную табуретку, стоявшую у громадного узкого комода, на котором уместился маленький телевизор.

— Чаво, собственно, эти спиногрызы от тебя хотели?

— Словить. Игра такая, — спокойно изрек мальчик.

— Нравится она тебе, игра-то?

Он помотал головой.

Она кивнула, разливая по замызганным чашкам чай, крепкий, черный.

— Дай ты кому-нибудь под дых — и все на том!

— А я давал! — с вызовом выдал Матвеюшка.

— Значит, плохо давал!

Он надулся.

Она подвинула ему чашку.

— Горячий только. Осторожней пей.

— Угу.

— Может, чаво вкусного потрескать? — поинтересовалась тетка. Матвеюшка, пытавшийся глотать горячий чай, оживленно поднял голову.

Она протягивала ему размякший хлеб, посыпанный сахаром.

Он замялся.

— Угу, — принял угощение. — Спасибо.

— Худенький ты больно. Родители кормят?

— Соседи кормят. А мама по выходным привозит пряники, — рассказал Матвеюшка, помрачнев: — Другим ихние не привозят. Поэтому меня и гоняют.

— Да ну?

— Ну да.

— Уверен, что потому гоняют?

— Я так думаю.

— М-м-м, — мычит, понятливо тетенька. — А меня, чай, без помысла гоняли. От скуки.

— Да ну?

— Ну да, — ухмыльнулась она по-доброму. — Но у меня не было сторожа, который мог по шапке-то мелким дать. Сама, все сама!

— А как вас зовут?

— Настасья. А что ж ты, малой?

— Матвей.

— Вот как. Звучит благородно.

Он чуть дернулся, когда Настасья протянула ему свою крепкую, широкую пятерню. Толстые пальцы аккуратно сжали его хрупкую ладонь.

— Будем, значит, знакомы, — с улыбкой, такой детской и чистой, шутливо-деловито произнесла Настасья.

Матвеюшку отпустил страх, и личико его тоже посветлело.

Долго ли, коротко ли дружили Матвеюшка и Настасья. Женщина дрыхла днями и бодрствовала вечерами. Изо дня в день, всякий раз по наступлению темноты, по началу охоты мальчик сбегал на окраину деревни, в невзрачную будку со светом из маленького окошка. Они встречались и разговаривали. Обо всем: о насущном, запредельном, несуществующем.

Однажды соседи запамятовали о подопечном — уехали из деревни. Вспомнили, правда, но находясь далеко-далеко. Возвратились только к раннему утру, ну, впрочем, что с них… Ночью Матвеюшка оголодал, утомился и, хотя сегодня уже ходил к Настасье на чай, явился к ней снова.

— Чего ты? — недоумевала она, отворив ему. Матвеюшка пожал плечами.

Позже, накормив мальчика жидкой похлебкой, она расстелила у своей кровати спальное место.

— Ладно вам, — стеснительно пролепетал Матвеюшка, смотря, как женщина подкладывает грелки под простыню, накинутую на матрас. — Я не замерзну.

— Ты? Так ведь это не тебе!

— Не мне?

— Поспишь на моей кровати. А то холодно сегодня. На ней теплехонько.

— Как же? Я не могу…

— Полно тебе! Бери, коли предлагают. Ничего со мной не сделается.

Он лег. Кровать под ним не издала ни звука. Со смешанными чувствами Матвеюшка наблюдал, как на полу, на матрасе с грелками устраивается подруга. Сердце его трепыхалось, с губ так и норовили стечь слова благодарности, которые Настасья не жаловала: дескать, нечего!

С тех пор Матвеюшка периодически засиживался в будке Настасьи допоздна, а там, мол, как получится — не устанет если, то пойдет домой; если заклюет носом, подруга оставляла его у себя. Соседям достаточно было убедиться, что Матвеюшка поел, а на том они больше и не интересовались.

— Карманы твои, — заметила как-то раз Настасья, — набиты спичками. Отчего так, Матвей?

— Да просто так, — ответил Матвеюшка.

— Неужто никакой тайны? Отчего же они все новехонькие, да не в коробках?

— А коробки ­— это банальщина. Это первым делом найдут и проверят.

— Охотники твои? — хмуро уточнила Настасья.

Мальчик неоднозначно мотнул головой.

— Они, ну, спички, на случай, если родители когда-нибудь не вернутся из города, — сказал он передернувшись. — А ночь сделается длиннее и холоднее. Тогда я смогу увидеть этот свет и ощутить тепло.

Настасья долго молчала.

— Пора запомнить, что теперь от тьмы и холода тебе есть, где спрятаться. И где тебя примут.

— Я вам не надоел?

— От-т, дурачье!.. Ты славный малый. У тебя невинное, доброе сердце.

Он неуверенно кивнул.

Она хмыкнула:

— А спичкой-то. Поделишься? А то мои закончились, ненароком простынем.

Матвеюшка вытряс из карманов спичек. Отдал одну — в печке загорелся огонь.

— Поесть бы, — промолвила Настасья.

Матвеюшка без раздумий протянул вторую спичку — забурлил на плите суп.

Стемнело. Будка погрузилась в полумрак: недоставало тусклой лампочки на полке. И тогда Матвеюшка отдал и третью спичку, и Настасья зажгла свечу, поставив ту на комод.

Затем женщина под недоумевающим взглядом Матвеюшки вернула эту обуглившуюся спичку.

— Это пущай будет особенная спичка в твоей коллекции. Не выбрасывай и не расходуй ее.

— Она… да, она особенная, — без тени замешательства вдруг отозвался мальчик. — Она наша с вами.

— Пусть будет у тебя, а ты пусть будешь помнить этот вечер.

Этот вечер. Этот свет. Эту сытость. Это тепло. Эту компанию. Он будет помнить.

Субботним вечером Матвеюшка пришел мрачнее некуда. Взволнованная Настасья спросила:

— Чего ты?

Он судорожно перевел дух, сдерживая в себе поток негодования.

— Родители увозят меня в город.

Родные сердцу складочки на лице женщины распрямились.

— Когда?

— В понедельник, — замогильным голосом ответил Матвеюшка. — И я не знаю, вернусь ли.

Настасья вздохнула:

— Значит, так тому и быть.

— Нет же. Не должно быть такого. — У мальчика зачесалось в носу.

— Какого-такого, Матвей?

— Я не могу… не поеду… — Со сжавшимся сердцем Настасья увидела мокрые дорожки от слез на щеках друга.

Он всхлипнул.

Она материнским жестом коснулась его лица.

— Утри слёзки. Все хорошо. Все у нас будет хорошо.

Он захныкал.

Она закрыла его собой. От охотников, от взрослых, от этой чудовищной для них обоих новости. Матвеюшка поднял глаза, столкнувшись с теплым взором, сочащимся при том невыразимой тоской: и она не хочет отпускать его.

— Не унывай только.

Он кивнул.

— И смотри не закури там.

— Хорошо.

— А главное — не забывай тетку эту в будке.

— Я не забуду, — изрек мальчик. Вытащил из кармана, набитого спичками, одну, обугленную.

— Не забуду и я, — отозвалась Настасья.

Тогда и закончился их день. Их последний день.

***

Клубы дыма развевал порывистый ветер. Снизу, во дворе общежития, были шум и гул, а небо затягивало тучами. Близилась гроза. Сделав долгую затяжку, Матвей передернулся: холодная капля скатилась по лицу, точно слеза, напоминающая ему о чем-то.

Юноша немного понаблюдал за кипишем молодежи, послушал обрывки скомканных молодежным сленгом историй. Докурил и ушел, скрипнув дверью общего балкона.

В комнате, в которой проживал Матвей, ютились еще трое. Неплохие. По крайней мере, с ними можно найти общий язык. Ну, во всяком случае, Матвей нашел. Так что он с ними общался.

Но никогда не называл их друзьями. Что-то в них или в нем было не то. С ними не было безопасности. Уверенности. Они не обнадеживали. Кто ж так разнюнил нашего Матвеюшку?

Он скривился: терпеть не мог, когда его называли уменьшительно-ласкательным. В детстве окликали только так.

Открыл выдвижной ящик тумбочки. Помимо пустой упаковки из-под батончика внутри рядами были сложены спички. Матвею плохо помнилось, что это все значило для него когда-то, но он не смел прекратить их складировать. Ни с кем не делился. Вот несколько самых древних: первая, вторая…

Матвей вытащил спичку, старую, обуглившуюся и непригодную. Тем не менее он хранил ее как зеницу ока. Был уверен: что-то забыл.

Что-то затерялось в выдвижных ящиках его памяти, и если он избавится от этой одной-единственной спички, то забудет окончательно.

Парень поднес спичку к носу и понюхал. Почти никакого запаха кроме четкого ощущения — это и есть безопасность, и уверенность, и надежда. И свет, и сытость, и тепло. Эта обуглившаяся спичка продолжала гореть пламенем чувств и воспоминаний.

И всё было хорошо.

7 июня 2026