Наша знакомая поэтесса... (ред. 06.09.26)

Глава 1

…умерла.

Вот так вот просто.

Оставила лишь тоску, въевшуюся в стены квартиры, и златогривого кота, вальяжно уместившегося на пальто. Народу было много. Пространство аж трещало от непривычного количества людей и начинало давить. Узкий коридор нескончаемо гудел разными голосами. Курить не курили. Не положено. Это был самый важный запрет этого скромного жилища. Нарушения хозяйка не прощала: сразу била свежей газетой по голове и за дверь. Нагим и обескураженным. Французское вино блестело в натёртых бокалах, а милая женщина в панаме улыбалась, вручая их каждому проходящему. Нежный и глубоко печальный тон смешивался с язвительностью, царапал ушную перепонку и вызывал тошноту:

– За здоровье барыни.

Гроб поставили в самом конце квартиры. Таков был законом хозяйки перед смертью, выведенный чётко чёрными буквами на измятом листе.

Даже изъяснила почему так!

Причина была проста: так гостям, пришедшим на запах изысканного вина, не сойдёт с рук покинуть такое нуднейшее мероприятие. Придётся остаться подольше, дабы избежать осуждения общества. Она не думала, что кто-то придёт посидеть около неё. Посмотреть на неё в последний раз.

На входе встречались многочисленные девицы, усердно натягивавшие на лица изнурительные муки. Жалостные глазёнки не сходили с каждого мужчины, бродившего поблизости в поисках стула, а губы подрагивали при каждом вдохе и выдохе, так и норовя сползти к полу. Облачённые в тонкие шероховатые ткани и все возможные оттенки чёрного, они остались на поклон.

И попеть.

Немного погодя появлялись литературные деятели, и направо и налево высказывали своё мнение о творчестве «столь красноречивой и изысканной персоны».Правда, высказывания звучали отнюдь нелестные – такие никогда не прозвучали бы, пока эта самая персона была жива.

– Да ну. Вы её «Туманы» не слышали! Настоящая страсть!

Ну и конечно же, контингент, без которого не обойтись.

Друзья.

Друзья бывали разные. Дело не в том, какие они приходили, а в том, какие уходили.

Приходили-то они все убитые горем: безрадостно потрясали бокалами и залпом выпивали коньяк, припрятанный специально для них. За шкафом.

Один из каких-то близких друзей, которого некоторые видели всего единожды, уже запустил свои гадкие пальчики по шкафу. Одна из рыдающих тут же вонзила в него свои зубы, отогнала. Другие и вовсе не утруждали себя скорбью: обсуждали последние сплетни, насмехались над её нарядом и рассказывали тайны, доверенные им лично.

Вот одна дама, облокотившись на столик покойной, поправила макияж – так сказать «припудрила носик» – в небольшом зеркале. Обычно на таких трельяжах стояли большие зеркала во всю поверхность стола. Это было маленькое, на ножке. Но, будем честны, любовалась поэтесса явно не собой. Главное, что ни одно из зеркал не было занавешено. Это и заметил кавалер дамы, припудривавшей носик:

– Почему зеркала не занавешены?

– А должны быть? – миловидно поинтересовалась она, стирая помаду с уголка губ.

Он взглянул на свою спутницу так, словно она только что заново родилась перед ним.

– Дорогая, знавала ли ты, что в зеркала покойницы нельзя смотреться?

– Почему же? – возмутилась она, словно ей что-то запретили насильно.

Мужчина, наглаживая усы, долго всматривался в спутницу, а затем улыбнулся и опустился в кресло. Он глядел на пышногрудую красотку с озорством в глазах и тем самым блеском, с каким взрослый объясняет ребёнку цвет неба.

– Говорят, что душа может забрать тебя к себе.

Девушка перевела взгляд с зеркала на него, сощурилась и поджала губы. Все слова прыгали и выплясывали в голове:

– Душенька-то в это не верит.

Хитрость исчезла мгновенно. Пальцы невольно очертили ножку зеркала. крюченная поза казалась неестественной, но она так и не распрямилась от смены положения. Она тут же отдёрнула руку и плюхнулась на стул рядом. Неудобный, твердый. Каждое движение сопровождалось раздражающим зудом.

– От этого ничего не изменится. Верила – не верила, – передразнил он и выплюнул последнее. – Сути не меняет. Все в аду будем кувыркаться.

Тут девушка уже не выдержала и резко повернулась к старику.

– Ну что же Вы разворчались, – легонько смеётся она. – Не в ад, а туда, где наше сердце больше.

Она прикрыла глаза, приложила ладонь у сердца.

– Вы, вот, во что верите?

– В Бога.

– А он в Вас нет. А Вы верите. Печально выходит.

Потерянный, абсолютно пустой взгляд устремился на темное дерево, приставленное к стене. Вокруг множество картин, подаренных творцами с подписями на обороте. Вот река Амур, а вот златогривый кот – Мефисто, а вот… Она сама. Смотрит с картины и улыбается. Как живая. Играет с малюткой Людой, ведёт за поводок пушистую собачку Филиппа.

Мужчина нервно дёрнул плечом и пошёл прочь, сославшись на поиски бокала для такой чУдной пары как они.

Действительно, чуднОй.

Девушка так и осталась глядеть в это стекло с мутными пятнами и разводами. И всё же, критиковать мёртвого нельзя. За пыль в углах, помятое пальто на спинке витиеватого стула, красные лакированные туфли, заброшенные в самый дальний ящик. Нельзя, но очень хотелось.

То и дело доносился шёпот: от страдальческого, сочувствующего до язвительного и неприятного.

Её пальцы проворно поправили причёску, которую она не до конца понимала. Всё-таки самой делать причёску сударыне было странно, почти неприлично, поэтому создать шедевр приходилось неумелыми руками. Дышать было нечем, грудь сжималась так, будто кто-то давил на неё с силой.

Голубые глаза вновь вернулись к портрету. Улыбчивому, яркому и такому тёплому. Кажется, сделанному прошлой весной. Ямочки на щечках подчёркивали ещё не исхудавшие скулы, а взгляд карих глаз блестел даже в тусклом свете. Платье, которым она хвасталась и которое долго хранила для удобного случая, красовалось не на этом портрете, а в гробу. Здесь она в пышном, летнем платье от какого-то заграничного друга, а там… В коробке заперта, как жук в банке, в чёрном, облегающем платье с рюшами.

Кто-то счёл бы это вульгарным, кто-то падал бы перед ней на колени. Все нашли бы, что обсудить.

Хотя, почему «бы»?

Все знакомые и незнакомые делали это прямо сейчас: хихикают, брезгуют и восхищаются.

Девушка противилась желанию повернуться. Взглянуть на этих людей, чьи лица когда-то встречались ей радостными, благодарными и главное, родными. И вместо благородных людей вдруг увидеть свиней, копошащихся в экскрементах.

Глаза улавливали в отражении лишь потерянную, заплаканную незнакомку. Она едва напоминала человека высшего общества и скорее походила на дворняжку под мостом. Хотелось сбежать, спрятаться и потерять всё достоинство, проявив неуважение.

Ноги не слушались, отказывались двигаться, но губы умоляли хотя бы развернуться к злополучному спичечному коробку. Открыть его. Посмотреть на бабочку, которая так и не раскрылась, так и осталась в коконе, обломав крылья. Оставалось понять: виноват ли ребёнок в смерти бабочки, если намерено, да даже не мыслив ничего плохого, задавливает это создание ногой, едва та показывает усик?

Толпа, скопившаяся чуть поодаль, привлекла внимание Люды.

Низкорослая дама, ростом чуть больше овчарки, томно вздыхала и скрывала своё рыло платком, изображая всхлипы. Её розоватое лицо в тусклом свете казалось ещё более болезненным, чем обычно, а глаза опухли от количества жидкости, что выдавливалась из глаз каждую минуту. Надулись щёки так же, как в тот вечер, когда наша знакомая поэтесса отказала ей в продаже своего антикварного сервиза.

Рядом с ней широкоплечий мужчина стоял как деревянный солдатик, насильно поставленный охранять крепость в ожидании бойни. Потускневшие глаза не выдавали интереса к происходящему.

А всю эту компанию дополняли две сестрицы, словно матрёшки – разукрашенные и одинаковые. На них были сарафаны, а густые каштановые волосы собраны в две косы. Их бледные и веснушчатые лица с пухлыми губами неустанно что-то лепетали, перебивая и дополняя друг друга.

Люда медленно, словно призрак, вошла в это тягостное пространство, и все звуки замолкли. Все четыре пары глаз устремились на родственницу.

– Людочка, милая моя, как ты, кровинушка?

– Плохо тебе, да, роднулечка? О горе, потеряли же мы сестрёнку родненькую!

Гнусавые голоса наперебой уливались в слезах, их трубчатые пальцы цепляли всё, до чего могли дотянутся на Люде: одежду, украшения, волосы. Одна из них даже, жалобно постанывая, мочила плечо.

– Любимой племянницей же была!

Спорное утверждение, надо признать, но кого же это волнует? Отрицать было бесполезно – хоть убейся, доказывая обратно.

Рыдания возобновились, и все три женщины начали громко причитать, но к этому всему другая мадам порозовела ещё больше, чем обычно и вздулась как грузный шар.

Мужчина по-прежнему не проявлял интереса к происходящему и лишь поджал губы. Он ощущался как искусный интерьер, с которого забыли смахнуть пыль.

– А помнишь, дорогая? Она тебя ходить учила. Ой-й-…

– А помнишь, как в театр ходили вы? Ой-й-й…

– Хоть в гимназию тебя устроить успела в Московскую! Ой-й-й…

– Ой-й-й…. А сколько ты приезжала к ней… И на Рождество Христово, и на День Труда, и на День рождения…

– Такой всегда была ты…

И вой не прекращался, сливался в одну кашу из воспоминаний.

С каждым словом ноша на сердце становилась тяжелее. Хотелось выть с ними, раствориться в этой скорби с головой, но Люда не могла. Не могла позволить себе скорбеть, держать свою любимую тётушку на этой грешной земле, в этой злополучной квартире из-за своей прихоти. Не этого она хотела для самого близкого человека.

После глубокого вдоха сердце сделало кульбит, а в голове зазвенело.

– А как она умерла?

И наступила тишина.

Сначала слабая, почти незаметная, но вдруг стала глубокой и полная не высказанного. Она повисла в воздухе давящая и пугающая.

– Чёрт его разберёт…

– Упала что ли…

– Застрелилась! Паф-паф!

– Да нет же! Провалилась! Провалилась! В прорубь.

– Какой же прорубь, скажите на милость?

– Самый обыкновенный! Прорубей не видели?

– Ну не осенью же!

– Так и не здесь же! В Мурманск поехала, а там такая осень!

– А что ж она там забыла?

– Где?

– Да в Сибири?

– Так она в Сибири была или в Мурманске?

– Чушь не порите. В Арктике она была.

Уши вязли в болоте из слов, а глаза разбегались в попытке понять, кто и что вякнул. Голова пухла от попытки осознать происходящее. Все люди слиплись в какой-то неразличимый сгусток, похожий на мерзкую муху, из последних сил шевелящую конечностями. К горлу подступил комок желчи, что прорывался наружу желанием закричать, а глаза жгло так сильно, что пришлось их зажмурить.

В детстве было проще: зажмуришь глаза – и ничего нет. Ни тебя, ни ругающихся взрослых, ни холодной и молчаливой дворняжки. Ничего. Пустота.

Люда закрыла глаза.

Раз-два, и, как в детстве, принялась считать до десяти, а затем губами молить прекратить эти мучения.

– За здоровье…

Крик разразился в квартире во мгновение ока, и все завопили вслед. Кто-то упал в обморок, кто-то застыл в изумлении, а кто-то кинулся к выходу.

К выходу, где в полном непонимании замерла женщина с чёрными как смоль волосами, бледной кожей и тяжёлым взглядом.

– А что здесь, собственно, происходит?

Взгляд карих глаз остановился на собственной домработнице, которая уже сняла панаму.

И всё вновь замерло.