Нарта

Глава 1

Нарта

Н. Н.Гадаган

Уничтожьте мои желания, сотрите мои идеалы,

покажите мне что-нибудь лучше, и я за вами пойду.

Ф. М. Достоевский

Предисловие

В тебе есть правда, откровенье,

В тебе молчание небес.

Твоими силами отныне

Начну я строить Эверест.

Я упаду и вдруг завою:

Какой нелегкий путь мне дан!

Но разве путь мне будет трудным

Иль ты сама – навек мой яр?

CC BY-NC-ND 4.0

I

Весной семьдесят восьмого года в Иране столичная студенческая молодежь, обуянная предчувствием, как им казалось, окончательного конца темных веков, стала активно интересоваться общественной жизнью, которая прежде считалась делом высших чинов и их окружения.

Ширу только на днях исполнилось двадцать четыре года. Он уже успел запомниться в своем кругу общения характером бунтаря, непривычного для восточного человека. «Коммунист» – именно так его звали однокурсники после того, как он был задержан на выступлении одного известного в регионе металлурга: юноша раз десять выкрикнул фамилию коммуниста Пишевари, пока его не задержали полицейские. После этого случая Ширу вынесли выговор и дали понять, что славное имя праотцов юноши не спасут его в следующий раз от куда худших последствий.

Он был из военной семьи, сыном бригадного генерала, убитый своими же соратниками лет двадцать назад. Отношение к шаху, к идеологиям, к государству, да и в целом к тому, что принято называть политикой было у Шира не столько безразличным, сколько полностью отрицательным: люди, он думал, продаются и покупаются под знаменем любой идеи, да и в сущности мало кому интересны идеи. В то же время им двигала тяга к любым личностям, которые умели сказать свое слово власть имущим, вставая словно кость поперек их горла, не страшась ни крови, ни насилия.

— Малодушие! Ты же понимаешь, что именно это и есть первопричина всех несправедливостей на этом свете, Нарта! Вздумается ли несправедливости появиться там, где есть честь, мужество и отвага?!

— А зло? — спросила Нарта.

— А что зло? Зло пусть будет, мир наш без него был бы пресноват. Да и без зла откуда было б взяться добру? И ведь честь, мужество, отвага – все это от противления злу. Зло – вещь добрая. Нужная.

— Шир, тогда и несправедливость нужна. Она ведь тоже часть зла.

— Пусть будет так, все это лишь слова. Да, пусть несправедливость – часть зла, причем самая высочайшая из ее нот. Я хотел сказать то, что вырвалось из моей груди, не для того, чтобы раздумывать над этим. Слушай, сейчас ровно шесть. Где мы можем встретиться вновь? Снова здесь?

— В следующий раз я буду скорее всего с подругой и…

— Зачем подруга? — перебил Шир знакомую. — Мы ведь так интересно общаемся, зачем нам пятые и шестые уши? Твой отец ведь не настолько строгих нравов, в чем проблема?

— А причем здесь мой отец, Шир? Я нахваливала тебя своим подругам, хотела познакомить… Одна из них тебе пришлась бы по душе, уверена. Ладно, забудь. Да и знаешь… Если ты думаешь, что…

— Я ни о чем не думаю.

— Вот и хорошо, Шир. Мы ведь взрослые люди, ты и сам понимаешь, что у меня чуть иные планы на жизнь. Все эти престарелые представления о жизни женщины и ее роли не для меня. Я все-таки нечто большее, чем ребро, — улыбнулась она и привстала со скамьи. — Мне интересно с тобой общаться, мне порой и видеть хочется тебя чаще, но все это ведет нас к накатанной нашими предками дороге. Мне от этого немного дурно. Я ведь столько училась и развивалась, чтобы попробовать привнести в этот мир что-то еще, помимо...

— Куда тебя так понесло, я понял твою мысль, можешь дальше не продолжать.

— И все же послушай… Возможно, я боюсь привязаться к столь умному парню и... Да разве ты слушаешь меня? Что ж, пора идти. Кстати, видишь это миндалевое дерево? Оно чем-то напоминает японскую сакуру.

— Интересно, — встал со скамьи Шир, — японцы думают об иранских деревьях, сидя у себя в Пекине?

— Токио!

— А я нарочно. Так бы весь мир знал наши края – было бы куда приятнее. До встречи. Значит, больше не увидимся? — спросил Шир, чтобы проверить реакцию Нарты: так он делал всегда, когда хотел убедиться в зависимости противоположного пола от него.

— До встречи, Шир, — выдала неожиданно для Шира Нарта. — Если и увидимся, то с позволения каких-то высших сил, веры в которые у меня мало или нет вовсе. Ну а так, можешь приходить к нам в академию, у нас очень интересно.

— Обязательно, — ухмыльнулся Шир, чувствуя, как только что грубо просчитался и, возможно, потерял новую знакомую навсегда. Чувство гордости этого парня, самомнение делали невозможным какие-то уговоры с его стороны.

Так Шир и Нарта прекратили свое еще не начавшееся общение. Наступало лето.

II

Нарте было почти двадцать четыре и вся ее осознанная жизнь, несмотря на ее красоту, была крепко связана с книгами и учебой. Родители ее были дипломатами во Франции, поэтому полное академическое образование она получила в Европе. Приехав обратно на родину вместе с родителями, она получила у них разрешение на занятие обучением здесь, в Тегеране, в местной академии искусств, а ее небольшое увлечение модой стало завидным предметом для обсуждения среди сверстниц.

С Широм она познакомилась через полгода после своего приезда на дне рождении Дария, племянника мэра города. Шир хоть и не любил подобные мероприятия, но не мог отказать себе в удовольствии высказать свои бунтарские идеи среди столичного светского круга молодых людей. Так, после его очередного монолога-воззвания Нарта была приятно удивлена, что европейские идеи протестных шестидесятых нашли свой отклик здесь, в одной из столиц Востока.

— Как вас зовут? — спросила она, подойдя к нему вместе с подругой, видя, как Шир, получив все внимание публики, собирался уходить, — меня зовут Нарта, мне очень импонирует ваш слог и ваши идеи. У вас искренние глаза.

— Приветствую, Нарта, — продолжая отдаляться от публики, ответил он, — это очень хорошо, что меня здесь хоть кто-то понял. Мы можем общаться и на «ты». А тебя как зовут? — спросил он, обращаясь к подруге девушки, — мы вроде бы знакомы.

— Это моя подруга Надин, — сказала Нарта, не ожидая ответа подруги. — Она меня остерегала подходить к вам…, кхм, к тебе. Я подумала, что раз ты известен дурным нравом в этом дурдоме, то обязательно нам стоит поговорить. Откуда у тебя интерес к Мао? Ты знаком с его идеями? Или это лишь игры с публикой? — засмеялась Нарта. — Нади, а ты говоришь, что он ужасный злодей. Посмотри, какой он чуткий! Глаз не сводит с моих уст! – рассмеялась Нарта.

— Я промолчу, — нахмурилась Надин, тихо стараясь увести Нарту в сторону.

— Чем больше злословия в мой адрес – тем больший мне почет, — отшучиваясь сказал Шир, — ведь зачем мне рукоплескание толпы? Я ничуть не обижаюсь на тебя, Нади, что ты обо мне такого мнения, я даже удивился бы, если бы услышал от тебя что-то другое. Что ж, передавайте привет нашей общей подруге Лейлин. Ну а мне пора идти. Кстати, Нарта, твой акцент и наряд... Ты случаем не из...?

— Да, — подхватила она, — я приехала из Европы сюда, но скоро думаю все-таки уезжать: уж слишком непривычная здесь для меня публика.

— Значит, Европа… Это интересно… Встретимся еще.

III

Прошло несколько месяцев, прежде чем Шир и Нарта вновь встретили друг друга. Это было студенческое гуляние в канун празднования персидского нового года и казалось, что каждый из молодых людей был рад этой встрече.

— Привет! — окликнула она Шира.

— Приветствую. Каким судьбами и почему одна?

— Думали идти с группой в парк, но, как видишь, сегодня необычайно теплая погода, поэтому оставили свой выбор на фонтане, открытый недавно в центре. Вот и жду ребят. Если хочешь, пойдем с нами.

— Чувствую себя не слишком хорошо – мигрень. Давай встретимся с тобой на днях, если ты не против. Приходи с подругой. Где тебе было бы удобнее?

— Ты знаешь аллею у академии искусств?

— Знаю-знаю, я там голубей отстреливал в детстве.

— Какая жуть. Буду там в пятницу к четырем на следующей неделе.

— Ты занята все эти дни?

— Праздник как никак, хочется немного отвлечься от учебы и побыть наедине с собой.

— Даже так. Этим ты не похожа на других девушек.

— А я и не похожа на других людей. И ты не похож. Это нас роднит. Мы знаем друг друга в общей сложности минут пятнадцать, но каждый из нас рад бы поговорить немного о своем друг с другом. Видишь, как забавно получается. У нас, я скажу так, есть некая недосказанность друг перед другом.

— Какие речи, — усмехнулся Шир, — сразу видно, что человек вырос на французских романах. Это из Гюго? — продолжал подтрунивать он над девушкой. — Ладно… В пятницу на следующей неделе жду тебя у аллеи академии искусств.

Через неделю молодые люди встретились у академии, начав свое знакомство с игривых замечаний в адрес философии друг друга. Эти двое почти не говорили на темы, именуемые земными: Шир за все эти несколько встреч так и не узнал, каких должностей и кругов были родители Нарты, в каком городе она жила ранее и какой университет заканчивала девушка. То, какой интерес представляло для всех знакомых и друзей ее положение в обществе, было для Шира не значимо. Это где-то даже и подкупало Нарту. Подкупало ее и то, с каким интересом, страстью Шир расспрашивал все то, что таилось в ее голове. Как и принято для юноши его типажа, он ни с чем из сказанного Нартой не соглашался, а только и делал, что выносил замечания и делал колкие комментарии, переводя порой русло беседы в монолог. Для Нарты все это представлялось забавной игрой, которая все же сделало ее где-то даже зависимой от взглядов Шира.

Со временем и Шир, нехотя, привязался к новой знакомой. Ему льстила не только та внимательность, с которой Нарта умела оценить сказанное им, но и тот ее гибкий, острый ум, который временами умел убедить, заставить его в глубине душе чувствовать свое профанство в некоторых вопросах. Он был не из тугодумов, которые не принимали ничьих идей, но был из тех, кто ставит свой образ перед человеком выше своих реальных раздумий, никогда не говоря о своих сомнениях кому-либо. Иногда он вел беседу, во время которой внутри полностью признавал правоту другого, но внешне продолжал гнуть свою линию. Упрямство было не его капризом, а вынужденным ходом: как только он, бывало, признает свою неправоту, так сразу собеседник, то ли по глупости, то ли из-за надменности, выпячивал свою правоту, облачал ее в уродскую форму настолько, что ложь рядом с нею была бы куда предпочтительнее.

Неизвестно, смогли бы они с этими свойствами души и переживаниями удержать друг друга надолго всерьез, но случай летним днем стал еще одной попыткой судьбы связать этих двоих вместе.

Шел последний день июля. Нарта, сдав экзамены в академии, принялась за более глубокое изучение общественных волнений ее эпохи. Для нее было важно понять не столько фактические данные, будь то даты, имена или города, сколько идеи, которые двигали массами:

— Что должно быть в жизни человека, — думала она, — чтобы он пошел против абсолютного зла? Откуда у человека берутся силы? Как принять тот факт, что иногда единицы способны повести целые народы за собой? Есть ли это дар природный, или это подвластно любому, кто имеет волю заставить себя посмотреть смерти в глаза. По сути, — продолжала она про себя, окончив чтение еще одной книги про события прошлого десятилетия, — это и есть бессмертие, когда человеком движет дух эпохи, с которой он как бы заключает негласный договор: быстрая смерть в обмен на имя, высеченное в веках.

И тут ей вспомнился Шир: «Как глупо, — думала она, — как глупо все произошло». С этими мыслями Нарта вышла из-под крыльца дома и присела у арыка.

С того дня в ней будто что-то переключилось: с каждым днем какое-то чувство бессмысленности читаемого и проживаемого не давали ей покоя. В тот же вечер Нарта, не знавшая толком ничего о Шире, решила спросить свою знакомую Надин о местах, где он бывает. На следующий день подруга, сначала противившаяся разговору о Шире, все же сказала об улице, на которой его можно было бы встретить полгода назад. Нарта, будучи светских взглядов на жизнь, все же не осмеливалась выходить и искать человека, тем более юношу, в неизвестном районе в двух кварталах от ее дома, поэтому попросила Надин составить ей компанию: та согласилась.

Проходя вдоль улиц, Надин не встретила никого, кто мог бы отдаленно напоминать кого-то из знакомых Шира или его самого. Нарта, несмотря на образование и довольно светское воспитание, в момент ощутила себя невообразимо глупой.

— Идем, Надин, — сказала она, одернув за рукав знакомую.

— Так можно посмотреть у Дария, как раз сейчас они там затевают какую-то идею, выступление по выборам, кажется, или в честь кого-то из мэрии. Он явно захочет там покрасоваться перед местными сынками генералов.

— Идем же, Надин, довольно с меня.

Подруги вернулись домой.

IV

К сентябрю сотни студентов стали самообразовываться в движения и отряды для выступлений против власти. Идеологии у этих молодых людей были разными, но недруг был один – семья шаха и его приближенные.

— Что будем делать, друзья!? — прокричал Дарий в пригородном особняке на вечере своего друга из местной молодежи. — Что будем делать!? — проговаривал он, пьянея от вина. — Этот народец снова хочет взять власть в руки, как в начале века. Этот сброд снова хочет видеть, как потомки Сасанидов падают ниц перед толпой! О, ужас, как мне не нравится эта грязная отара! — проговаривал по-артистически племянник мэра. — Вы слышали, что хотят эти муллы и их раболепы? А коммунисты? Я не устану смеяться с тех воззваний, что слышны с пригорода Тегерана. Да их же перемолоть нужно! И все же как же мне на все это наплевать! — продолжал он. — Уеду в Штаты и никогда больше не вспомню об этих темных краях. Плебеи! Вешать нужно всех, кто против нас, кто избран самим Ормуздом!

На вечере была Нарта, где-то в глубине душе затаившая дыхание в предчувствии встречи с Широм. Она знала, что он должен прийти: об этом сказал ее подруге Надин их общий с Широм знакомый. Прошло не так мало времени, поэтому образ Шира, додуманный ею в тиши одиночества по вечерам, идеалами рисовали этого юношу Че Геверой своего времени, хоть это было уже и не так: Шир изменился.

Его, которого не чурались приглашать на подобные мероприятия то ли из-за его ума и умения говорить и спорить, то ли по причине сердоболия хозяев вечера, не было слышно среди гостей и публики. Вся болтовня Дария казалась Ширу пустословием от скуки, поэтому почти сразу он отошел в сад. Что-то в нем притупилось уже давно. Окончательно запутавшись в идеях, воззрениях и прочих движений, он перестал понимать, где в самом деле глас народа и зачем все эти разговоры вообще, если нет действий.

Лето он все провел в разъездах в притегеранских деревнях и селах, где обучал детей счету и грамоте. Попутно он смотрел на местных жителей и хотел понять, чем живет народ. Но народ безмолвствовал. В какой-то момент ему показалось даже забавным, что люди в деревнях, составляющие сюжет любого народа, просто не имеет своего мнения на положение дел в стране: столица кипела в идеях о народе, когда народ не был спрошен. Будто не во благо народа были все эти речи и движения, а лишь с именем народа, которое он, этот глубинный народ, давно уж и сам позабыл.

За одно лишь лето стала угасать его какое-либо восхищение перед людьми, вершившими историю мазками кровавых революций. Что оставалось, так это неподдельное преклонение перед мужами, пожертвовавшими собой ради народа. И все же было сомнение и в этих мыслях:

— А что если и ими, этими мужами, двигало эго, жажда славы или гордыня? — с упреком вопрошал он себе; и тогда он тут же продолжал, — если это и так, то было ли от этого кому-то хуже?

Подобные вопросы и ответы лавиной заменяли друг друга, поэтому он, бывало, продолжал и вступал с собою в спор:

— Если они, эти мужи, не боролись со своим эгом, жаждой славы или гордыней, то можно ли называть их людьми, достойными хвальбы иль восхищения? И откуда мы можем знать, боролись они с этими темными углами души или нет? А что если эти темные начала были такой степени, что противостоять им – значило лишить себя сока и искры жизни. Любви к ней… Тогда неясно, — проговаривал он себе, — между любовью к жизни и упорной борьбой со своими слабостями победа какого начала означает силу человека, его натуры? Неужели любви? А любовь ли это? Или слабоволие и бесхарактерность? Если человек играет всю жизнь с огнем, чтобы огонь этот не погас в нем самом, то как же может быть такой человек бесхарактерным? И разве он бесхарактерный лишь потому, что он выбрал огонь внутри себя, а не смирение, непротивление и покой, которые в жизни только и делают, что приводят к оскалу зла и равнодушию, умерщвлению души?

Все это он раз за разом прокручивал в себе, временами меняя и добавляя разные ответы.

Недолго думая, Шир ушел с вечера, окончательно убедившись в бесполезности обсуждения подобных тем на публике, и направился домой. На улице он то и дело встречал приятелей и знакомых, которые изменились за эти несколько месяцев: каждый из них, ранее не питавший интереса к обществу, государству и политике, незаметно стал представлять из себя партийца и участника различных групп и сект: у одного была повязка на голове, другой носил ее на руке, а у третьего в руках был флаг, схожий с тем, какой они изучали на уроках истории. Все это не могло бы не радовать Шира месяцев шесть назад, но сегодня он будто зациклился в самом себе, не желая слышать что-либо от голосов извне, поэтому увиденное в нем не вызвало никаких эмоций, кроме нежелания говорить с кем-либо из встреченных людей. Придя домой, он собрал все свои вещи и двинулся в пригород Тегерана, где остановился у уже знакомых ему крестьян.

Нарта оставалась на вечере до самого конца с надеждой встретить Шира. Это почти сразу стало предметом для обсуждения среди знакомых, но это ее уже не волновало. То, что казалось глупым и неумным пару месяцев назад, она была готова переживать раз за разом, лишь бы увидеть его. Узнав, что Шир был на вечере, она не захотела верить, сочтя эти слова надумкой для розжига сплетен и насмешек.

Придя домой, Нарта узнала, что семья планирует переезжать в Штаты в ближайшие месяцы. Всегда ладившая с родителями, она с криками и в слезах ушла к себе в комнату.

V

Наступала зима.

Нарта стала уговаривать отца повременить с поездкой до окончания обучения и он, не желая обижать свою дочь, все свои мысли на этот счет доносил через мать: вопрос решен и обсуждению не подлежит. Мать Нарты почти сразу поняла причину ее волнения.

О Шире она не прекращала думать. Вскоре она и сама не заметила, как предстала пред собой совершенно иной: теперь ни моды, ни книги и ни музыка не волновали ее душу; все это было перечеркнуто идеей помощи крестьянству и бедноте с одновременным восхвалением идеалов борьбы и революции, необратимость которой была очевидна.

По субботам, а позднее и чаще, она стала ходить на студенческий подпольный политический кружок в хибарах вдоль пустыни в нескольких километрах от столицы. Она помогала печатать листовки и рисовать плакаты: революционные настроения в столице и в других городах набирали силу и уже не представляли собой недовольство людей – это было недовольство масс. Там же она познакомилась с создателем кружка, Ахриманом, молодым человеком двадцати шести лет, прослывшего в среде столичной молодежи убийцей племянника мэра Тегерана – Дария: в одном из вечеров Дарий, любящий играть на публику и часто позволявший себе нелицеприятные слова в адрес протестующих, оскорбил духовного лидера какого-то движения. На следующий день Ахриман, до которого дошли эти слухи, направился к дому Дария и зарезал его, оставив нож со своим именем в теле убитого.

Нарта, живущая все эти месяцы идеалами духа и воли, не смогла скрыть своей симпатии к этому юноше, представшим перед нею тем самым Широм, который когда-то так мелко, как ей думалось уже теперь, поступил с ней. Но для нее это был не тот Шир, который только и делал, что разглагольствовал – нет; это был Шир, который ради высших идеалов сможет приговорить себя и к пеклу ада. «Это ли не высота идеалов? Это ли не помыслы, стоящие рассуждений?» – думала она, в очередной раз придумывая причину для родителей, чтобы выехать в окутанную холодом от ветра и мороза пустыню.

С этих самых рассуждений ее идеал мужества и духа накрепко слился воедино с Ахриманом.

VI

Ахриман, становившийся все более известным с разгоранием революции, основал свое движение и свою партию, переехав из пустынных краев в один из разгромленных заводов Тегерана. Мальчуганы из старших классов, студенты и безработные – он принимал всех, кто разделял его идеи протеста. Нельзя сказать, что именно двигало им: та самая жажда славы, или же желание помочь этому изнуряющему от голода и бедности народу, влачащего свое жалкое существование. И все же Ахриман был волевым и сильным, что подкупало людей, вступающих в его отряд.

К январю его группа насчитывала около ста человек и более двух тысяч сторонников и сочувствующих. Помогала ему в этом Нарта, уже забывшая о своем доме и полностью отдавшая себя протестной идее. Печатавшая листовки и воззвания, она внимательно слушала наставления Ахримана, ставшего уже ее мужчиной, и все равно писала так, как считала нужным. Беднота, нищета, безграмотность и болезни – все это она видела каждодневно, смотря на городских жителей, стекавшихся к заводу и желавших покончить с правлением роскоши и безразличия навсегда.

Грамотность ей позволяла писать на французском и английском языках, поэтому она решила не медлить и рассылать в посольства и зарубежные издательства воззвания к другим государствам, в которых объяснялось бы, против чего выступает как протестующая молодежь, так и местное население. Нарта видела, как это не нравится Ахриману, который был слишком горделив для таких, как ему казалось, оправданий. Он считал подобные воззвания оскорблением для себя и настаивал на прекращении этого, поскольку действовала девушка от имени отряда Ахримана. Нарта, считавшая предательством оставлять его в дни революции на полпути, не стала возражать и приняла его позицию. Ахриман же, начав терять к ней доверие и видя в ней угрозу срыва своих планов по агитации, отстранил ее, передав занятие листовками своему соратнику. Будучи дочерью своего отца, она в тот же день покинула отряд, не выясняя что-либо с Ахриманом.

В середине января шах покинул страну: переворот был свершен.

VII

На следующий день начались распри между группами, движениями и отрядами, которые вершили судьбу революцию. Уже в феврале новая власть, созданная наиболее многочисленной группой революционеров, тайно расстреляла многих лиц, к которым она, эта новая власть, относилась с опасением и недоверием. В их числе оказался и Ахриман, который был зарезан у входа на завод: его сторонник, печатавший листовки, доложил о его делах, чтобы выслужиться перед новыми властями и спасти себя от возможных обвинений в неблагонадежности при поступлении к ним на службу.

На Шира также кто-то донес: это был один из местных жителей деревни, где Шир жил и обучал детей грамоте. Его заключили к году неволи за антиреволюционную деятельность по какому-то надуманному делу. Долгими ночами он временами вспоминал о Нарте: «Жива ли она? Уехала ли?». Из уст заключенных он как-то услышал историю о девушке, ставшей в дни революции соратницей то ли марксиста, то ли хомейниста. Откуда же он мог знать, что речь о той самой.

Год тюрьмы его еще больше изменил. Шир уже не находил в себе сил как прежде даже на раздумия: идеи о народе, справедливости, философия стали для него далеки и туманны. Жизнь ему стала по-настоящему казаться грубее и грязнее. И вместе с тем безынтересней.

Выйдя из неволи, он начал искать Нарту, навсегда оставшейся теплым воспоминанием его наивной и бездумной юности. Вновь и вновь не находя о ней хоть каких-нибудь известий, он решил ехать в Америку, куда ее семья по словам ее подруги собиралась переезжать в преддверии революции.

Отец Нарты, в бывшем тесно связанный с шахским режимом, под угрозой убийства и расправы отправил семью в Штаты. Сам он по поддельным документам остался в Иране, чтобы найти свою навсегда пропавшую без вести дочь – Нарту.

г. Исфахан

1999 г.