Нарось

Глава 1

Из автоцикла Бемоли с альтеррацией

Насколько мне помнится, текст этот был сочинён и записан (именно – записан, что в наше время диковинно) на Москве, в Малом Казённом переулке, на дворе бывшей усадьбы Нарышкина, где была открыта, а после ликвидирована Полицейская больница для бесприютных. Ликвидировали больницу по тогдашней привычке к ликвидациям с уплотнениями сего и того светов, а также по перелицовке полиции в милицию. После, по истечении текучего времени, милицию снова переименовали – в обратном направлении, с надеждой (против отменённой всеобщей мечты) о круговороте времён, для чего шлягер мелодии «Время, вперёд» переписали во «Время, назад». И исполнять его предписали в обратном направлении же. Верным ли оказалось избранное направление – не мне судить. Однако, как бы то ни было и чем бы ни стало, а дело сделано: время вернулось к избранным им в виде и образе нескончаемого лета на берегу реки, смывающей с людей всё, вплоть до вида и образа. Об этом толковали мне вышколенные философы, с которыми я имел честь распить бутылочку, другую крепкого зелья, дарующего уверенность в личном бессмертии.

«Пока оно есть, – шептали, тряся обслюнявленными бородами, разгорячившиеся на казённом вине любомудры, – никто в мире не познает счастья и смысла в нём».

Я доверился их учоности и сочинил и записал этот текст, сидя на Москве, в Малом Казённом переулке, на дворе бывшей усадьбы Нарышкина, где была открыта, а после ликвидирована Полицейская больница для бесприютных. Ликвидировали больницу по тогдашней привычке к ликвидациям с уплотнениями сего и того светов, а также по перелицовке полиции в милицию. После, по истечении текучего времени, милицию снова переименовали – в обратном направлении, с надеждой (против отменённой всеобщей мечты) о круговороте времён, для чего шлягер мелодии «Время, вперёд» переписали во «Время, взад».

Впрочем, об этом мне уже удалось, кажется, кое-что сказать и прежде, а беготня белкой в колесе вполне себе доходяжное, а вовсе не самое доходное из занятий.

Приём, приём…

*

Лето – это не то, что вы там себе думаете, что бы вы ни думали, на самом-то деле. Лето – это и не то, что думал о нём я сам, с год и даже три месяца всего тому. Лето – это другое. А что такое это «другое», я попытаюсь теперь рассказать.

Лето – это когда ты просыпаешься ни свет ни заря, во втором этаже, и просыпаешься непременно лицом кверху, хотя проваливался в сон, упавши носом в подушку, и видишь, проснувшись, во всю сплошь застеклённую стену видишь – небо, небо голубое, высокое, в белом пузырчатом бантике óблачка сквозь частые макушки высоких берёз, растущих в роще под домом, и лист на берёзах сочно зелен, густ и не легóк, и качаются берёзы, едва колышимые тихим ветерком, тяжело, нехотя, жарко и сонно, и значит – прекрасная погода нынче выдалась, и быть дню, и целому дня, и окоёмному дня, и бесконечному дня, и – непременно – жаре и купанью с тысячью разных и хлопотных, но конечно же приятных дел, и пора соням вставать, вскакивать, поспешая спешить жить и наслаждаться жить в наслаждении.

Но и здесь пока ещё не лето, а только начало его, самый краешек, зачин, острие добела ошкуренного ловким топориком, резко пахнýвшего дровяным свежим соком осинового колышка, давеча невесть для какой надобности загнанного под «не хочу» в чорную, с жолтой песочной крупкой, подтравную землю. Для чего точил, для чего шкурил, для чего прятал к небытию – Бог весть (может, чтобы Иуды на Земле не рождались): одно из той самой тысячи славных и бездельных, хлопотных и занятных дел, которые составят когда-нибудь воспоминание о текущем через тебя – в незнаемое Вечности – лете. Но и это не оно, не лето то есть.

А лето, может быть, то, что ты, вставши наконец и приведя себя на скорую руку в порядок (то есть накинувши белый «барский» халат и сполоснув светящуюся довольством физию), сбегаешь скрипливой, радующейся каждому твоему шагу лесенкой вниз, распахиваешь двери, и... и вдыхаешь, вдыхаешь полной грудью ближние к земле воздухи, досочивающие изночную прохладу, бодрящие, исполненные мириада меленьких отголосков сокровенного природной, текущей сама из себя, не рассуждающей жизни: хор-рош-шо! ей-Богу, хорошо, и не передать как.

Это ли лето? Нет. И это ещё не оно. А лето – вот: шлёпанцы, на пороге – прочь, и, босиком – с крыльца. Ах ты ж, воздух-то, воздусей, вот ты где, где обретается плоть твоя, эссенция, тело – в росе! Не приходилось по воздуху ходить, босо, голоного? Нет? пробовали? не получается? А бегом надо, бегом – как на лету, бауленькины тайные приговорки яро нашоптывая, и вот уже взмыл на пядь, и земли, и травы не касаешься, так, разве розовой пяточкой (точно ли она розовая?) – по острым зелёным макушечкам, по росяным насверкам, по ловкой волне глубочайшего из морей, вся соль которого – не в нём, а в тебе: такое чудо.

Куда бежим, крепко зажав в руке большую, древнюю, фарфоровую, с истершейся росписью, кружку, из которой вечерним эхом тихенько, но доносит ещё к чуткому слуху: «Выпьем, верная подружка...»? В ягодник бежим. В малинник, смороденник, крыжовенник, через калитку, за горбылёвую, рыже окрашенную, поясную оградку: драсьте вам!..

- Драсьте! – звенят и шепчут и шуршат в ответ. И – эхом им – ёжик вечерний с фырками, и крот-полуночник с из-земными, чорно-лиловыми дырками, шелестят, нашоптывают тебе, единственному, владетельному:

- Драсьте!

Может, тут лето-то, а? Слышу ведь – оно!

Фигушки, одне ягоды и ёжик с ними и крот, и улитка, через лист и под листом, над шипом и за паучьей липкой вуалькой, под вскопом земным и лунной дорожкой на папоротниковой трынь-траве, у забора, на задах, где гриб затаился. Крот, ёжик, ягоды, улитка, а не лето. Лето – не здесь.

Кружку с ягодами – на верандовый стол, до завтраков, а сам, так же босо и голоного, прихватив звонкое, пустое от насыпавшихся за ночь звёзд ведро, – к колодцу, по воду, махнув на полдороге дому с его «удобствами» ручкой. Здесь-то, наверное уж, – лето, в гулкой глубине, в бревяной нароси, под зелёной, гулко хлопающей крышкой, в брякливом ведёрке на цепочке с никелевым карабинчиком – чтоб не сорвалось.

Верно слово – здесь. Потому вода земная, она – небо человеческое, в ней – работа великого Возвращения, водоворот.

Опрокинь на себя, и поймёшь: это и есть лето – утренняя колодезная вода на свету и лик в ней пресветлый.

Твой? Боже упаси.

*

Спугнули – вопросцем с язвиною: что такое бревяная нарось?

Что такое! В колодезь, голубушка, в колодезь! Можно и без бритвы.

И драсьте вам на вечном иждивении. И драсьте…

Едва я окончил приветствие новоприбывшей, как в мозг ткнули ржавым гвоздиком, мелким и даже мельчайшим, из тех, верно, какими в прежние времена крепили штапики на крещаемых окнах, чтоб затуманенное бытом сткло не выпадало из верного виденья жизни и смерти. Мозг откликнулся гвоздику цитатой из графа Алексея Константиновича Толстого в «Князе Серебряном»: «не словами, а только звуками выражаются глубокие, необъятные чувства».

В переводе – обратном: вот до чего одно неосторожное словечко может довести.

Этим и ткнули:

- Нарось… Это ж только подумать можно – нарось!

А ведь звучит! Ой, зву-учи-ит…

Конкретно, кварто-квинтово. По Джону Кейджу. Впрочем, об этом мне уже удалось, кажется, кое-что сказать и…