Налей и расскажи: Хэллоуин

Тыква на стойке

В последний вечер октября в «Последнем стакане» повесили гирлянду. Сделал это дед из угла. Он проснулся в шесть, обнаружил на подоконнике коробку с бумажными летучими мышами, сказал: «Непорядок» — и полез на табурет. Николай придержал табурет и ничего не сказал. Мышей было одиннадцать. Дед повесил девять, две пустил на закладки в шахматную доску.

На улице моросило. Дверь открылась, и в бар вошёл мужчина лет сорока, в плаще, с очень бледным лицом и очень большой тыквой в руках. Тыкву он нёс перед собой, как нёс бы блюдо с чужой свадьбы: на вытянутых руках, не дыша.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Артём. Можно я её поставлю?

Николай кивнул на стойку. Артём опустил тыкву осторожно, поправил, чтобы стояла ровно, и отступил на шаг. Тыква была резная. Два треугольных глаза, кривой нос, рот с тремя зубами. Внутри теплилась свеча.

— Красивая, — сказал шахматист.

— Она ужасная, — сказал Артём. — Налейте мне чего-нибудь. И ей, наверное, тоже. Хотя нет, ей не надо.

Николай налил ему коньяку. Артём выпил, поморщился и заговорил быстро, как человек, который репетировал всю дорогу.

— Я резал её сегодня утром. Жена попросила, у нас во дворе конкурс. Я взял нож, сделал глаза, нос, рот. Всё как в инструкции. Поставил свечку. Потом пошёл варить кофе. А когда вернулся, у неё было другое выражение.

— Какое? — спросила Галина, которая пришла в ведьминой шляпе и теперь делала вид, что так и надо.

— Осуждающее.

В баре стало тихо. Дед на табурете хмыкнул.

— Я думал, показалось, — продолжал Артём. — Выбросил кофе, вымыл руки, посмотрел снова. Рот был прежний, три зуба. Но уголок губ шёл вниз. Я его, клянусь, не трогал. Я взял линейку, измерил. Утром было ровно, сейчас на два миллиметра вниз. Тогда я включил на телефоне запись и ушёл на кухню. Вот.

Он достал телефон и показал экран. Все склонились. На записи была пустая комната и тыква на подоконнике. Через минуту свеча внутри мигнула. А ещё через две в кадре послышался вздох. Длинный, усталый, как у начальника, которому снова принесли отчёт с ошибками.

— Это динамик, — быстро сказал шахматист.

— Это я вздохнул, — признался Артём. — За кадром. Но она вздохнула ПОСЛЕ меня. Громче.

Николай протирал стакан и смотрел на тыкву. Тыква смотрела на Николая. Свеча в ней горела ровно и достойно.

— И знаете, что самое странное? — Артём понизил голос. — Она всё время смотрит на мою куртку. Вот на этот карман. А там лежит… ну…

Он достал из кармана сложенный лист и положил на стойку. Заявление об уходе. С подписью, с датой, без единой ошибки.

— Я хотел сегодня отнести, — сказал он тихо. — Двенадцать лет в одной конторе. Я там тыквы не режу, я там схемы рисую. Хорошие схемы, никому не нужные. Мечтал уйти в мастерскую, делать мебель, у меня дед столяром был. А потом ипотека, дети, и всё как-то…

Он махнул рукой.

— Вот я и решил: сегодня. А жена говорит: давай после праздников. А я смотрю на тыкву и понимаю, что праздники кончаются, а я всё ещё «после».

Галина тихо сняла шляпу. Шахматист перестал делать вид, что смотрит на доску.

Артём посмотрел на тыкву, потом на Николая.

— Вы думаете, я с ума сошёл? Что это просто овощ?

Николай поставил стакан на полку, обошёл стойку и встал напротив тыквы. Они помолчали вдвоём. Николай наклонился, внимательно осмотрел нож, которым был вырезан рот, и достал из кармана фартука маленькую зубочистку. Аккуратно поддел самый левый зуб и подправил его на полмиллиметра.

Уголок рта пошёл вверх.

Не то чтобы тыква улыбнулась. Скорее, простила.

Николай выпрямился, вытер руки о фартук и сказал Артёму одно слово:

— Неси.

Артём взял заявление. Постоял. Потом взял тыкву обеими руками, как ребёнка, прижал к плащу и пошёл к двери.

— Я завтра. Нет, сегодня. Прямо сейчас, пока открыто, у них ночной охранник. Я ему отдам.

— Тыкву? — уточнил дед.

— Заявление, — сказал Артём. — Тыкву домой. Она заслужила конкурс.

Он вышел. За окном было видно, как он идёт по мокрой улице с горящей тыквой на руках, и свеча в ней не гасла, даже когда налетел ветер. Прохожая девочка в костюме кошки остановилась, посмотрела, помахала. Тыква, готов поклясться, подмигнула.

Галина надела шляпу обратно.

— Первое место ему обеспечено.

— Первое, — согласился дед. — Но на вакансию столяра ему пока никто не звонил.

Николай протёр стойку в том месте, где стояла тыква. На дереве осталось тёплое круглое пятно, как от чашки. Он положил на него ладонь и постоял секунду.

В баре «Последний стакан» в этот вечер никого не пугали. Пугались сами, и ровно настолько, насколько нужно, чтобы наконец сделать то, что давно решили.

Костюм

К десяти вечера в баре стало тесно. Вадим и Пётр Андреевич пришли пораньше: Хэллоуин они считали своим профессиональным праздником. Вадим принёс в пакете пластиковый скелет и посадил за столик напротив. Скелет был подарком клиента «за хорошую работу». Пётр Андреевич смотрел на него с неодобрением анатома.

— Рёбра не так, — сказал он. — Их двенадцать пар, а тут одиннадцать.

— Это бюджетная модель.

— Это халтура.

Дверь открылась, и все замолчали. В бар вошла Смерть.

Высокая, в чёрном балахоне до пола, с капюшоном, из-под которого не было видно лица. В руке коса, настоящая, с лезвием из серой фольги. Смерть остановилась на пороге, постояла и очень тихо сказала голосом молодого парня:

— Извините. Можно здесь посидеть?

Вадим поднялся, оглядел косу, потрогал ткань балахона двумя пальцами и вынес вердикт:

— Хорошая работа. Я бы взял такой для церемоний. Только коса мелковата.

— Спасибо, — сказал парень. — Я сам шил.

Он сел на табурет у стойки, прислонил косу к стене, и она тут же с грохотом упала. Николай поднял её, поставил обратно и придержал, пока она не перестала качаться. Потом молча налил в стакан сока. Яблочного. Смерть посмотрела на него из-под капюшона.

— Откуда вы знали?

— Руки, — сказал Николай. Это было первое слово за вечер, и Галина в ведьминой шляпе тихо охнула.

У парня действительно дрожали руки. Он взял стакан и отпил через капюшон, смешно запрокинув голову.

— Меня зовут Паша, — сказал он. — Я работаю в колл-центре. Девять часов в день я говорю «Здравствуйте, чем могу помочь» людям, которые на меня кричат. Если не кричат, то вешают трубку. Если не вешают, то просят «позвать кого-нибудь поумнее».

— Тяжёлая работа, — сказал Пётр Андреевич. — Мои клиенты хотя бы не жалуются.

— Вот, — Паша поднял палец. — А со мной вы поступили бы так же, как и все. Не заметили бы. Я привык. В метро на меня наступают. В магазине обходят. Однажды я полчаса простоял в очереди в кассу, и кассирша обслужила троих за моей спиной.

Он вздохнул.

— А сегодня я надел вот это. И поехал на метро. И знаете что? Мне уступили место. Сразу две женщины. Одна встала и пошла в другой конец вагона. В магазине очередь передо мной расступилась. Охранник сказал: «Проходите, пожалуйста». Первый раз в жизни. Мне даже пакет подали в руки.

Вадим хмыкнул.

— Страх, Паша, это тоже форма уважения.

— Я понимаю, — сказал Паша. — Но мне, честно, понравилось. Я три часа ездил по городу. Просто так, туда-сюда. Люди смотрели. Прямо на меня. Одна бабушка перекрестилась. Мальчик заплакал. Я попытался извиниться, а мальчик заплакал ещё громче.

Галина прижала ладонь ко рту, чтобы не засмеяться, и у неё получился странный звук, как у закипающего чайника.

— Вот я и подумал, — продолжал Паша, и голос его стал тише. — Если я так хорошо справляюсь со Смертью, может, мне и дальше так? Прийти завтра на работу в этом. Никто же не вызовет. Не посмеет. А потом понял: не могу. Меня снова никто не увидит. Только на этот раз я буду в капюшоне.

В баре стало тихо. Дед в углу открыл один глаз.

— Я хотел позвонить другу, — сказал Паша. — Хотел рассказать про метро, про охранника, про мальчика. Открыл телефон и понял, что не знаю, кому. Артём переехал, Лёшка женился, Серёга обиделся два года назад, и я не помню на что. Вот я и пришёл сюда. Здесь, мне говорили, можно просто сидеть.

Пётр Андреевич поправил очки.

— Молодой человек. Тридцать лет я смотрю на людей, которым уже ни до кого. И знаете, чем они отличаются от живых? Тем, что звонить им бесполезно. А вам пока есть кому. Просто вы забыли номера.

— Номера не забыл, — сказал Паша. — Я боюсь, что трубку не возьмут.

— Возьмут, — сказал Вадим. — Если звонит Смерть, берут обязательно. Из любопытства.

Все засмеялись, и Паша тоже, глухо, из-под капюшона. Но потом смех ушёл, а он остался сидеть, глядя на свою косу.

Николай протёр стойку напротив него. Подошёл ближе. Паша поднял голову, насколько позволял капюшон. Они постояли секунду друг против друга: бармен и Смерть из фольги.

— Снимай, — сказал Николай.

Паша помедлил. Потом двумя руками взялся за край капюшона и стянул его. Под ним оказалось обыкновенное лицо: молодое, немного уставшее, со следами от ткани на лбу и мокрыми от жары волосами. Он выглядел младше, чем думал о себе сам.

— Так лучше, — сказала Галина.

— Так тебя видно, — сказал дед из угла. — А это главное.

Паша достал телефон. Долго листал контакты, шевеля губами. Остановился на одном имени. Лицо у него стало таким, как будто он собирался прыгнуть с вышки.

— Серёга, — сказал он вслух. — Два года не звонил.

Николай протянул ему стакан воды. Паша выпил, нажал на вызов и приложил телефон к уху. Все в баре, не сговариваясь, сделали вид, что заняты своими делами. Вадим принялся поправлять скелету рёбра. Пётр Андреевич внимательно разглядывал потолок.

Гудок. Другой. Третий.

— Алло? — раздалось в трубке, достаточно громко, чтобы услышали у стойки.

— Серёг, — сказал Паша. — Это я. Слушай, тут такое дело. Я сегодня был Смертью.

Пауза. Потом голос в трубке засмеялся. Громко, искренне, на весь бар.

— Паха! Ты что, живой?! А я думал, ты на меня до сих пор злишься!

— Я не помню, за что.

— Я тоже!

Паша хохотал и плакал одновременно, смешно, как умеют только люди, которым долго нечем было смеяться. Он вышел на крыльцо и ходил там туда-сюда, размахивая свободной рукой. Через стекло было видно, как он что-то объясняет, показывает на пальцах, и балахон полощется вокруг него, как чёрный флаг.

Вадим вытащил из кармана визитку и положил на стойку.

— Если решит сменить профессию, — сказал он. — У нас, между прочим, клиенты не кричат.

— Не дам, — сказал Пётр Андреевич. — У мальчика и так всё наладится.

Когда Паша вернулся, он был уже без косы. Она осталась у стены. Он забрал её, потом передумал и протянул Николаю.

— Оставьте себе. На память. Если ещё придут люди, которым надо, чтобы их заметили.

Николай взял косу и поставил в угол, рядом с зонтами. Потом посмотрел на Пашу и кивнул, ровно один раз.

— Вернёшься, — сказал он.

— Вернусь, — ответил Паша. — Но уже живым.

Он вышел в ночь, в одном балахоне, с капюшоном за спиной, и по дороге к метро впервые за много лет прохожие смотрели на него не из страха, а просто потому, что он улыбался.

В баре «Последний стакан» знали: иногда нужно надеть чужое лицо, чтобы наконец решиться показать своё.

Конфеты или жизнь

К одиннадцати вечера бар опустел: хэллоуинская публика ушла по клубам, а те, кто остался, сидели тихо. Дед в углу. Шахматисты. И новая посетительница, которую никто раньше не видел.

Ей было лет семьдесят восемь. Аккуратный беретик, пальто с брошью, огромная клетчатая сумка на коленях. Она села у самой стойки, огляделась с вежливым недоумением человека, который перепутал адрес, и сказала:

— Мне, пожалуйста, чаю. Если можно, с сахаром. А если нет сахара, то с конфетой.

Николай поставил чашку и блюдце с сахарницей. Она кивнула, помешала, но пить не стала.

— Зинаида Павловна, — представилась она. — Я живу тут недалеко, на Садовой. Сорок лет в одной квартире. Сегодня решила выйти. Дома сидеть невозможно.

Она приоткрыла сумку. Сумка была набита конфетами. Шоколадные, карамель, ириски в жёлтых фантиках, даже несколько «Мишек на Севере», каких давно не продают.

— Каждый год покупаю, — сказала она. — С сентября. Сначала мне дочь объяснила, что это у молодёжи теперь праздник, вроде как Новый год, только страшный. Я подумала: чего страшного? Дети в костюмах, ходят по квартирам, просят сладкого. Мы в детстве тоже колядовали, только без пластиковых тыкв. Ну и стала готовиться. В первый год пришло двенадцать детей. Во второй пятнадцать. В третий двадцать. Один мальчик пришёл в костюме холодильника.

— Холодильника? — переспросила Галина.

— С дверцей. Говорил, что он «Электролюкс». Я ему дала три конфеты, потому что за идею.

Дед в углу одобрительно хмыкнул.

— А потом, — Зинаида Павловна вздохнула, — поставили домофон. Железную дверь. В новый подъезд никто не пускает. Дети звонят в квартиры, а им не открывают, потому что мамы запретили. И правильно. Время такое. А я сижу в тёмной квартире с вазой конфет и слушаю, как по лестнице никто не поднимается. Пять лет так. Вот сегодня подумала: хоть кому-нибудь отдам. Пришла сюда. Тут, наверное, тоже кто-нибудь любит сладкое.

Шахматист молча протянул руку. Она положила ему в ладонь конфету. Он развернул её с таким достоинством, словно получал орден.

— Вкусная, — сказал он, — спасибо.

Галина тоже взяла. Дед из угла подошёл, взял две и сказал, что одну для внука, которого у него нет, но будет. Зинаида Павловна улыбалась, и улыбка у неё получалась такая, будто она сама не помнила, когда улыбалась в последний раз.

В дверь постучали.

Не нажали, а именно постучали, три раза, осторожно, костяшкой. Все повернули головы. Николай посмотрел на часы, потом на дверь, потом на сумку с конфетами.

Стук повторился.

— Кто там? — спросила Галина.

— Конфеты или жизнь! — ответил с улицы тоненький голос.

Шахматисты переглянулись. Зинаида Павловна приложила ладонь к груди и вдруг, не вставая, ответила:

— Конфеты!

Дверь открылась сама. Первым вошёл мальчик лет девяти в простыне с вырезанными глазами и в очках на резинке. За ним девочка в бумажной короне и мамином платке. Потом ещё один в картонной ракете. Потом ещё. Дети входили и входили, много, человек двадцать, в самодельных костюмах разных лет: марлевые маски, пионерские галстуки поверх привидений, ватные бороды. Некоторые держали фонарики из свёклы, какие делали задолго до тыкв. Никто из них не шумел и не толкался. Они просто стояли в баре, в полосе жёлтого света, и смотрели на Зинаиду Павловну.

— Витя? — сказала она тихо.

Мальчик в простыне поднял маску на лоб.

— Здрасьте, Зинаида Павловна. Мы к вам пришли. Вы не открывали.

— Я не знала... Я думала...

— Мы каждый год приходим, — сказала девочка в короне. — Вы просто дверь не открываете.

— Домофон... — прошептала Зинаида Павловна.

— Мы можем и через домофон, — серьёзно ответил мальчик в ракете. — Просто вы не отвечаете. Вы думаете, что это ветер.

На секунду стало очень тихо. Потом Зинаида Павловна встала, взяла сумку обеими руками, подошла к детям и начала раздавать конфеты. Каждому по горсти. Они подставляли ладони, благодарили и пробовали сразу. «Мишки» исчезли первыми. Ириски ушли за минуту.

Николай тем временем достал из-под стойки большую миску и высыпал в неё сушки и печенье, которые держал для особых случаев. Поставил на пол. Дети вежливо поблагодарили и разобрали всё.

— Вы всегда нас угощали, — сказал Витя. — Даже когда мы были не в духе.

— Вы были самые лучшие, — сказала Зинаида Павловна. Глаза у неё блестели. — Вы все были лучшие.

Когда сумка опустела, дети по одному пожимали ей руку и выходили в ночь. Никто не оглядывался. Последним вышел Витя. На пороге он обернулся и сказал:

— В следующем году мы придём пораньше. А вы откройте.

— Обязательно, — ответила она.

Дверь закрылась. Шахматисты сидели, не двигая фигур. Галина вытерла глаза бумажной салфеткой. Дед в углу держал в руке конфету и не разворачивал.

Зинаида Павловна вернулась к стойке. Села. Взяла остывший чай и наконец выпила, мелкими глотками, как пьют после долгой дороги.

— Николай, — сказала она. — Вы всё это видели?

Николай кивнул.

— Значит, мне не показалось.

Он покачал головой. Нет, не показалось.

Она допила, поставила чашку, полезла в кошелёк, и Николай остановил её жестом: чай за счёт заведения. Тогда она достала из сумки последнюю конфету, завалявшуюся на дне, жёлтую ириску, и положила на блюдце.

— Тогда вот. Это вам.

Николай взял ириску и спрятал в нагрудный карман, рядом с карточкой Вадима.

— Откройте, — сказал он.

Она поняла, что он не про бар.

В ту ночь на Садовой, в тёмном подъезде нового дома, домофон звякнул ровно в одиннадцать сорок. Потом ещё раз. Потом ещё. Зинаида Павловна стояла на лестничной клетке с пустой вазой и открывала дверь, и по лестнице поднимались, топоча и смеясь, маленькие шаги, много шагов, как в те годы, когда ещё не было ни домофонов, ни страхов.

Рейс 14, последняя остановка

К двум часам ночи в «Последнем стакане» не осталось никого, кроме Николая и деда в углу. Хэллоуин выдохся. Из окна было видно, как по мокрому асфальту катится одинокая тыквенная корка, а фонарь напротив мигает, будто не может решить, гореть ему или нет.

Николай вымыл все стаканы. Расставил их по росту: высокие налево, низкие направо. Протёр стойку. Потом протёр ещё раз, хотя в этом не было нужды. Просто так он давал времени возможность прийти самому.

Время пришло в виде тумана.

Он натёк под дверь, ленивый и молочный, и в нём плавали два жёлтых огня. Раздалось знакомое шипение, как у старых автобусов, которые перед остановкой вздыхают. На лобовом стекле горела цифра «14».

Дед в углу открыл глаза. Оба.

Это само по себе было событием: Николай не помнил, чтобы за все годы у деда глаза открывались одновременно. Дед встал, потянулся, хрустнул спиной и вдруг оказался выше, чем казался. Из-под пледа вынырнула потёртая кожаная сумка на ремне, из тех, что носят кондукторы. Дед повесил её на плечо, поправил кепку и деловито сказал:

— Ну что, Коль. Принимай.

Николай вышел из-за стойки. Не торопясь открыл дверь. Туман вошёл в бар, потрогал табуреты, пробежал по полке и успокоился у ног бармена, как большая добрая собака.

На ступеньке стояла кружка. Та самая, с отдельной полки.

Николай наполнил её чаем с мёдом, густым и горячим, и вынес на улицу. Автобус стоял с открытыми дверями. В салоне горел тёплый свет. Сиденья из дерматина, поручни, компостер на стенке. За рулём никого. Но на водительском месте лежала аккуратно сложенная тряпка. Та самая, которой протирают стаканы.

Николай поставил кружку в держатель у руля. Из динамиков раздался женский голос, спокойный, с лёгкой хрипотцой:

— Здравствуй, Коля. Как смена?

Он ответил не сразу. Подумал. Потом сказал свою единственную фразу за эту ночь:

— Тихо. Все дошли.

— Я знаю, — сказал голос. — Я всех довезла.

Дед поднялся по ступеням, ловко, как человек, который проделывал это тысячу раз, и сел на кондукторское место у задней двери. Достал из сумки пачку билетов, пересчитал, остался доволен.

— Игорь с фикусом, — начал он перечислять. — Костя с Лёхой. Семёныч, этот у меня вне графика, но ему можно. Вера до Венеции, туда билет оплачен. Паша без капюшона. Дэн с мамой. Зинаида Павловна. Все, кто присел на этот табурет и не допил то, что собирались допить.

— Не допил? — переспросил Николай.

— Ты же знаешь, как это работает, — дед улыбнулся уголком рта, и вдруг стало видно, откуда у Николая эта привычка. — Человек приходит сюда, заказывает чего-нибудь, чтобы забыть. И не допивает. Потому что вспоминает, зачем он, собственно, живёт. Вот на этом стакане и держится маршрут.

Николай смотрел на автобус. Автобус смотрел на него двумя жёлтыми фарами, как смотрят старые друзья.

— Сколько мне ещё? — спросил он.

Дед пожал плечами.

— Рейс четырнадцатый ходит по этой дороге давно. Остановка на ней одна, твоя. Раньше стояла будка с табличкой, потом поставили бар. Название потом само придумалось: «Последний стакан». Не потому что последний. Потому что кто сюда зашёл, тот уже решил: дальше не надо.

— А если надо?

— Тогда ты нальёшь, — сказал дед. — Я не запрещаю. Но ты же знаешь, что не нальёшь.

Николай посмотрел на пустой бар за спиной. На фонарь. На мокрый асфальт, где, возможно, ещё сохранился отпечаток большой босой ладони.

Голос из динамиков прозвучал мягче:

— Следующая остановка: утро. Просьба не забывать вещи и не бояться.

Николай положил ладонь на поручень у входа. Автобус тихо дрогнул, как тёплое живое существо, которому погладили бок. Потом он убрал руку, шагнул назад, на мокрое крыльцо, и сказал деду всего одно слово:

— Спасибо.

Дед приложил два пальца к козырьку. Двери закрылись с шипением. Автобус тронулся, плавно, без рывка, и растворился в тумане, оставив после себя запах чая с малиной и еле слышный звук: раз-два-три, как из пустой бочки. Или как три стука в дверь. Или как три удара сердца.

Николай постоял на крыльце, пока туман не ушёл. Небо за домами начало светлеть, по-настоящему, без фокусов.

Он вернулся в бар. Включил кофемашину. Достал чистый стакан и начал его протирать. В углу, где всегда сидел дед, остался только плед, сложенный аккуратным квадратом.

Дверь скрипнула.

Николай поднял голову. На пороге стоял человек в мокрой куртке, с красными глазами, с рюкзаком на одном плече. Лет двадцать пять. Он огляделся, как оглядывается тот, кто не знает, куда пристроить своё горе, и спросил:

— Вы ещё открыты?

Николай посмотрел на него долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни жалости, ни напускной мудрости. Только внимание.

— Да, — сказал он. — Садись.

В баре «Последний стакан» всегда найдётся свободный табурет. А если Хэллоуин кончился, это ещё не значит, что кончились истории. Налейте себе что-нибудь. Или не наливайте. Но присаживайтесь. Расскажете обязательно.