Наиболее выгодный вариант

Глава 1

Глухой перестук комка мерзлой земли, брошенного моей рукой на крепкую дубовую крышку гроба, снова и снова звучал в голове. Он не замолчал даже тогда, когда свежий земляной вал укрыл новое место жительства бабушки.

Родители не приехали. Нам предстояло выполнить сложный заказ, и они готовились. Ночью я вылетаю к ним. В ушах опять раздался звук распадающегося комка земли. “Это ее последняя операция. Она координировала ее. Мы не можем отступить. В память о ней”, — уговаривал я себя, пытаясь вернуться к привычной парадигме расчета и логики, но что-то шло не так. Склонившись над крестом, пахнущим свежим спилом и землей, я спрятал в изножье деревянную головоломку, усеянную следами зубов. Мой первый подарок от бабушки.

Господин Саверин возник около меня бесшумно, как обычно, в своем неизменном черном костюме. Старая семейная шутка — наш адвокат всегда готов к похоронам — вызвала легкую улыбку.

— Михаил, ваша бабушка... — голос Саверина сорвался, я пристально посмотрел на него: осунувшееся, серое лицо безликого клерка. Его невозможно было запомнить. За это качество, а еще за щепетильную педантичность бабушка ценила его выше остальных. Он, кажется, искренне был влюблен в нее. Адвокат прочистил горло и продолжил более уверенно: — Аделаида Петровна просила передать вам это, — мужчина протянул мне ключ, маленький, с острым, как игла, кончиком.

Руку кольнуло холодом металла, когда я забрал последний бабушкин дар. В мыслях пронеслось: “Она не хотела, чтобы я ждал”, — но вслух я произнес иное:

— Я рассмотрел все варианты и выбрал наиболее выгодный мне.

Голос прозвучал сдавленно. Тихо.

Саверин вздрогнул. Бросил на меня быстрый взгляд и тяжело вздохнул. Он знал. Если не знал, то догадывался. Но это не имело никакого значения. Мужчина развернулся и, не говоря больше ни слова, затерялся среди таких же, как он, невзрачных крестов.

Через два часа, когда я открыл входную дверь, меня окутал знакомый запах: запах детства с примесью тайн. Остановившись в темном коридоре, я втянул слегка спертый воздух дома моей бабушки. Моего дома, пропитанного строгостью, уютом и муштрой.

Сладкие ноты жасмина — тяжелые бабушкины духи — дошли до самого мозга, снова вытаскивая недавний образ: ком земли, разбивающийся о крышку гроба. Она бы не одобрила подобной сентиментальности.

Не разуваясь, я побрел дальше по дому. Это место всегда хранило тайны, связанные с моей семьей. Постепенно я раскрыл их все, кроме одной — кладовка. Неприметная дверь всегда была заперта. Детская фантазия наполняла ее сейфами с картами сокровищ, оружием с резными рукоятями, сладостями. Там хранились секреты, которые требовали их раскрыть. Многие годы ушли на то, чтобы проникнуть внутрь. Безрезультатно. И вот сегодня я узнаю все.

Дверь в мою комнату была открыта. Детская была похожа на музей моего детства. Узкая кровать-сетка заботливо заправлена синим пледом, усыпанным белым бинарным кодом. Нули и единицы, как говорила бабуля, должны были помогать мне хорошо спать и напоминать о том, что из любых кошмаров есть выход. Массивный коричневый стол с синей настольной лампой — совершенно чистый. Сколько раз мне прилетало линейкой по рукам, если я оставлял стол неприбранным, и не счесть. Рефлекс въелся намертво: мои рабочие места всегда оставались идеально чистыми. Полки с книгами по математике, физике, программированию и огромное количество самых разных головоломок: металлические, деревянные, бумажные, пластиковые — это можно было считать коллекцией. На стенах детские рисунки домов сменялись уже чертежами и планами помещений. На полу под полками стоял небольшой сундучок. В нем хранились разнообразные замки. В детстве моим самым любимым развлечением было семейное соревнование: мы открывали замки из этого сундучка на скорость. Долгое время неоспоримым лидером оставался мой отец, но однажды это изменилось.

— Минута и десять секунд. Михаил закончил первым, — голос бабушки пытался звучать беспристрастно, но в него прорывались довольные интонации. Отец нетерпеливо сдунул прядь со лба и отложил электронный замок последней модели. Сосредоточенное лицо расплылось в улыбке стоило ему взглянуть на меня:

— Уел так уел. Молодец, Мишка! — отец потрепал меня по голове. На столе перед нами лежали три обыкновенных замка и два электронных. Все открытые.

С тех пор никто уже не мог обойти меня в скорости.

Я тепло улыбнулся воспоминаниям и пошел дальше.

Бабушка практически заменила мне родителей, вечно пропадающих в разъездах из-за специфики своей работы. Воспитателем она была строгим, педантичным. Мои немногие друзья считали ее ведьмой и откровенно боялись. А я любил. Ближе у меня не было никого. И вряд ли появится.

Дверь в ее небольшую спаленку была приоткрыта, я толкнул сильнее, и она резко распахнулась. Глухой удар ручки о стену заставил вздрогнуть. Зайти внутрь я не решился. Здесь все было так, словно бабуля вернется через пять минут и оттаскает меня за уши, потому что я оказался на ее территории.

Помню, как представлял, что это не спальня, а японский замок, а я — неуловимый ниндзя из известного клана. Всегда старался пробраться внутрь так, чтобы бабушка не заметила, но она каждый раз узнавала. Однажды я нашел шоколадную конфету, завалившуюся за ее шкатулку. Протянул руку взять — сладости мне доставались редко, — но отдернул. Вышел гордый собой, ведь не попался в ловко расставленную ловушку. Вечером бабушка сделала мне выволочку за то, что я забрался в ее комнату. В следующий раз я назло взял и съел эту конфету, в итоге простоял весь вечер в углу за непослушание, но она ни словом не обмолвилась про исчезнувшую сладость. Так потом и шло: я находил конфеты в ее спальне в самых неожиданных местах, съедал их, а она ругала меня только за то, что попался. Вычисляла по сдвинутой салфетке на столе, стертой пыли в углу, даже по упавшей на пол нитке от моей красной пижамы. Но никогда по конфетам. Однажды она перестала наказывать меня за вторжение на ее территорию, только в эти дни по вечерам непривычно много улыбалась.

Обстановка, как и в других комнатах, была аскетичной: такая же узкая кровать-сетка, только с пышной белоснежной периной и подушкой, поставленной треугольником, трюмо, письменный стол и большой комод, на котором стояли фотографии семьи. Моей любимой была та, где бабушка, еще молодая белокурая девушка с широкой улыбкой, стоит около огромного открытого сейфа — ее первое громкое дело, создавшее ей имя. Запах ее духов пропитал в комнате даже стены, жасмин душил меня, я развернулся, чтобы уйти, но взгляд зацепился за цветные мешочки под кроватью. В груди кольнуло от теплого воспоминания.

Мне было шесть или семь, когда бабушка перед очередным Новым годом спросила:

— Миша, а хотел бы ты стать помощником Деда Мороза?

Мальчишеское сердце забилось быстрее, я подпрыгнул:

— Конечно, бабуля!

— Тише, тише, — сказала она, положив руки мне на плечи. — Но смотри, это очень ответственное дело! Нужно будет доставлять конфеты всем послушным детям на нашей улице.

Мои глаза нетерпеливо сверкнули, я рванулся, но хватка на плече стала железной:

— Скажи, Михаил, что самое важное в доставке новогодних подарков?

Я задумался, неуверенно произнес:

— Чтобы они были доставлены в новогоднюю ночь, и чтобы никто не увидел?

— Совершенно верно, — улыбнулась бабушка и потрепала меня по волосам.

С того года я начал пробираться в соседские дома, оставляя под елкой собственные цветные мешочки со сладостями так, чтобы никто меня не поймал и не заметил.

— Хорошая была игра, бабуля. Веселая, — прошептал я в пустоту комнаты и пошел дальше.

Зал — место, где проходили семейные советы и разрабатывались многие операции. Старая чешская стенка, большой рыжий диван с двумя креслами и торшером, белые занавески на окне, около которого мы обычно наряжали огромную елку. По центру комнаты располагался стол, вмещающий всю нашу семья: бабушку, папу, маму и меня.

Лакированная поверхность была гладкой, но в том месте, где обычно сидел я, притаились несколько щербинок. Их нельзя было увидеть, зато можно почувствовать. Я провел большим пальцем по краю стола, ощущая неидеальность рельефа.

Как-то перед Новым годом бабушка усадила меня за этот стол, достала обычный тетрадный лист в клетку, взяла черный фломастер и нарисовала расходящиеся в разные стороны железнодорожные пути. Потом на каждой из сторон изобразила несколько человечков, перед развилкой зелёным фломастером поставила что-то напоминающее вагон поезда. Я смотрел не отрываясь, предвкушая головоломку со своими любимыми поездами. Бабуля отложила в сторону фломастеры, повернула ко мне рисунок и пятилетнему пацаненку задала проблему вагонетки:

— Ну что, Михаил, какой путь ты выберешь? — ее глаза за очками-половинками с любопытством наблюдали за мной.

— Я не хочу решать такую задачу, — надулся я.

— Это не самая сложная проблема, которая встретится на твоём пути, — ответила она, а после жёстко обрубила: — Говори!

Я смотрел на нарисованных черных человечков, где с одной стороны явственно представлял своих родителей, а с другой — много неизвестных, но живых людей. Внутри поднимался жгучий протест от несправедливости ситуации, от безысходности, страха. Лицо покраснело, глаза за очками, зорко наблюдающие за мной, опасно сузились, но слезы я так и не смог сдержать. От злости на себя, на бабушку за неудобные вопросы, на непрошеные слезы я забарабанил коленями о столешницу, яростно сминая листок перед собой:

— Не буду! Не хочу!

— Тогда и подарков под ёлкой не дождешься, — спокойный тон подействовал как холодный душ. Я замер, а она чуть мягче продолжила, наклоняясь ко мне и гладя по руке: — Это всего лишь задача, Миша. Они созданы для того, чтобы их решать.

Желтоватые руки бабушки неторопливо расправили смятый рисунок. На меня снова смотрели, теперь чуть сморщенные, зелёные и чёрные линии. Я шмыгнул носом и сдался:

— Я спасу маму и папу.

Бабушка только хмыкнула.

— Вот видишь, не так и страшно, правда? Но, Миша, — она наклонилась ко мне, заглядывая в глаза поверх своих очков: — Я хочу, чтобы ты крепко подумал над всеми вариантами в этой задаче. Хорошо?

Я кивнул, словно загипнотизированный, слушая ее вкрадчивый голос и заглядывая в зелень глаз, которая с возрастом тоже пожелтела, как и ее руки.

— Вот и хорошо, — довольно улыбнулась бабуля. — А теперь праздновать!

С тех пор перед каждым Новым годом она доставала этот листок и спрашивала меня о моем выборе. Каждый раз я повторял, что выбираю родных.

Как-то бабушка в очередной раз развернула пожелтевший рисунок. В этот день у меня с самого утра всё не ладилось: родители застряли в командировке и не успевали вернуться, я повздорил на улице с местными хулиганами и подрался, уступив в битве сразу троим, меня с позором спасла бабушка. Глядя на ненавистные зелёные и чёрные линии, хотелось одного: чтобы все исчезли. Поэтому, предупреждая извечный вопрос, я выпалил:

— Я выбираю спасти других людей!

— Даже если среди них будут те трое, что сегодня лупасили тебя? — усмехнулась она.

Я вспылил:

— Да! Они хотя бы не притворяются...

Понял, что сказал лишнее и сконфуженно замолчал, опустив глаза в пол. В комнате воцарилась тишина. Внутри все еще плескалась злость. Ведь именно из-за того, что мои родители постоянно пропадали вне дома, из-за того, что нам приходилось врать об их работе, я и поссорился с соседскими мальчишками. Если бы они понимали, кого высмеивают, то не посмели бы… Горло свело спазмом, кулаки под столешницей сжались в бессильной ярости. Я не мог сказать и знал это. Мне было страшно поднять голову, и я рассматривал узор на паласе, отсчитывая секунды до неминуемого наказания.

— Михаил, — голос бабушки был спокойным, но чужим. — Вспыльчивость хороша только с девочками, и то, в меру, — в ее тоне послышалась улыбка, я украдкой взглянул вверх. Бабуля с теплотой взирала на меня. — Я попрошу тебя ещё раз: подумай об этой ситуации, — она постучала по листку, — тщательно и с холодной головой.

И я снова кивнул, а весь следующий год действительно думал, крутил и изучал варианты. Потому на новый год у меня был готов аргументированный ответ.

— Так что? — с лёгкой улыбкой спросила бабушка, разглаживая края рисунка передо мной.

Я посмотрел ей прямо в глаза и твердо произнес:

— Мой выбор будет зависеть от выгоды: там, где ее для меня будет больше, туда я и поверну.

Блеск глаз и удовлетворённый кивок:

— Вот теперь ты и правда подумал.

Следующие два или три года вопрос повторялся, а мой ответ оставался неизменным, росла только аргументация. Мне было двенадцать, когда она задала его в последний раз. С этого года я больше не оставлял мешочки с конфетами под ёлками хороших детей в соседских домах. Теперь я забирал подарки.

Три дома, которые лишились новогоднего чуда в тот год, были тех самых мальчишек, что когда-то унизили меня. Помню, как в первом доме я был напряжен до предела: в голове звенела мысль, что я не вправе это делать, тело стало тяжелым и неповоротливым. Я зацепился ногой за ковер и чуть не упал на небольшой стеклянный столик, на котором стояли семейные фотографии. Светловолосый улыбающийся мальчишка в обнимку с мамой и папой в дурацких костюмах эльфов. Контраст этого ангельского паренька и того белобрысого пацана, брезгливо смотрящего на меня сверху вниз, поразил. Я застыл, какое-то время рассматривая фотографии. Оказалось, он тоже притворялся. Его мать и отец не знали своего сына настоящим. Я же знал, кто я и кто мои родители. И пусть нам приходилось скрывать от других свое ремесло, зато внутри семьи мы всегда были честными. Я вспомнил вагонетку. Стоило ли спасать таких? Для меня ответ был очевиден. И тут же внутри проснулся и ярко вспыхнул азарт, я с нетерпеливым ожиданием бросился во второй дом, больше не раздумывая.

Следующее утро вознаградило меня растерянными лицами взрослых и красными, заплаканными физиономиями моих обидчиков. Мне едва удалось скрыть улыбку.

Я присоединился к семейному делу, и теперь не только родители вечно пропадали по командировкам. Поддерживать репутацию лучших воров сложно — ты постоянно должен быть в игре. Бабушку удавалось навещать нечасто, но иногда мы созванивались. Я не стеснялся просить у нее совета, все же ее контакты и опыт были несоизмеримо богаче.

В последний раз мы виделись на прошлый Новый год. Утром первого января я привычно торчал у кладовки, а она привычно безразлично взирала на меня запертой дверью. Сколько часов проведено здесь в попытке попасть внутрь? И как я, взломавший уже не один десяток самых разных замков, до сих пор не могу вскрыть обычную кладовку? Азарт вперемешку со злостью стучал в висках, знакомая обстановка заставила расслабиться, я слишком поздно услышал шаркающие шаги. Бабушка остановилась чуть поодаль и сокрушенно покачала головой:

— Михаил, ты вновь подходишь к задаче с пылом, забывая рассмотреть все варианты решения.

Она прошла мимо меня, сидящего на корточках около двери, потрепала по голове, словно мне шесть лет, и как ни в чем не бывало позвала пить чай.

А теперь ее нет. Я разглядывал неприметную серую дверь, сжимая в кармане острый ключ от замка. Внезапно мне стало холодно, я поежился, оглянулся в поисках сквозняка, но его не было. Мороз поднимался изнутри, рождаясь где-то между ребер. Сжав челюсть, я подошел вплотную к двери. Вставляя ключ в замочную скважину, сокрушенно прошептал:

— Я рассмотрел все варианты и выбрал наиболее выгодный мне.

Дверь открылась бесшумно. Внутри меня булькнул и тут же потух истеричный смешок.

Перед глазами предстало небольшое пространство, квадрата на полтора. Серое и пустое. Если не считать прислоненной к стене длинной уличной метлы.

— Бабуля, кого ты пытаешься обмануть? Я прекрасно знаю, что ты не ведьма...

Возбужденный смех все же вырвался изнутри, но не отразился от стен пустого помещения эхом, а словно впитался в них.

Еще одна головоломка? Я сузил глаза, придирчиво рассматривая помещение. В центре груди начинал разгораться знакомый костер азарта. Серые стены были до тошноты гладкими и однородными. Засучив рукава куртки, я старательно начал ощупывать каждый их сантиметр. Она не могла не спрятать очередной загадки. Стены. Углы. Чем дольше я находился здесь, тем больше внутри меня росла дыра пустоты. Пол. Безысходность и отчаяние растекались по венам. Потолок с одиноко висящей лампочкой. По-моему, прошла вечность, прежде чем я смахнул со лба пот и сдался. Это и правда была чертова пустая кладовка. Меня вдруг окружил запах ее духов. С какими-то новыми, неизвестными нотками. Словно к дурманящему аромату примешали запах тлена. Неизменность и бесполезность сделанного мной выбора сдавила голову, в глазах потемнело. Внутри вскипела жгучая злость, похожая на ту детскую, когда она заставила меня решать проблему вагонетки. Я схватил метлу, намереваясь зашвырнуть ее куда подальше, сломать, сжечь, но пальцы почувствовали неровность черенка. Я замер, не смея двинуться, только сильнее сжимая в руках метлу и ощущая зазубрины. Осторожно провел пальцами по ним: они не были похожи на те, которые маленький я расковырял на обеденном столе. Кожа чувствовала плавность переходов, распознавала знакомые начертания букв.

Сердце забилось, как пьяный сосед, тарабанящий в свою дверь. Дыхание перехватило. Медленно перевернув метлу, я невидящим взглядом уставился на выжженную надпись на ее ручке. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы разобрать на гладкости черенка черные расползающиеся буквы:

— Горжусь тобой, внук!

Я тупо пялился на эти слова, пока отчаяние засасывало всего меня в свою бездну. Пытаясь остаться в сознании, я начал говорить сам с собой:

— Когда ты подготовила это? Когда выжгла? Еще в детстве, как только я начал взламывать замок этой несчастной двери? Или же год назад, когда объявила о своем решении завещать мне дом?

Ответом стала тишина. Руки дрожали. "Горжусь тобой, внук!" — слова плясали перед глазами, как языки адского пламени. В ушах стоял звук ее голоса, произносящий эту фразу. Фразу, которую она никогда в жизни мне не говорила. Я вцепился в черенок мертвой хваткой. Сжал руки. Разжал. Скрипнул зубами. Закрыл глаза и глубоко вздохнул. Поставил метлу.

— У каждой задачи есть решение, и эту задачу я тоже решил. Но стоила ли она твоей жизни, бабуля? — тихо сказал я.

Взял метлу снова, нежно провел пальцами по ее последним словам.

— Ты знала. Знала, что я выберу этот путь и не стану ждать.

Я вышел из помещения и запер его.

Внутри меня было пусто, как в этой кладовке. Последние слова самого близкого мне человека продолжали покалывать подушечки пальцев. Я встряхнул руками, избавляясь от этого морока.

Покидая дом, я пообещал себе, что продам его. Или сожгу. Вместе с оставшейся там метлой.

Через полгода я вернулся в бабушкин дом, открыл кладовку и забрал метлу. Она висит на стене в моей гостиной за ударопрочным стеклом.

Если кто-то думает, что моя бабушка была ведьмой, то сильно ошибается. Моя бабушка — дьявол.