Наемники

Топчи планету

Рок - большое слово, бывает, что вбирает в себя если не всю жизнь, то ее окончание...

Маленький коренастый человек, в разные годы носящий прозвища: Шатун, Шалый и другие, с весьма звучной и обещающей личной фамилией - Неробеев - сутуловатый, будто нахохлившийся, чем-то напоминает старого битого воробья. Сейчас особо напоминает, поскольку сидит в клетке.

Клетка деревянная, тесная, стоит на вкопанных столбиках.

Над клеткой, на длинных, хилых, кривых жердях растянуто нечто вроде тента. Но до полудня сооружение это защищает только часть клетки, и сейчас Неробеев жмется к той стороне, что в тени...

Клетка поскрипывает при движении. Если изнутри посильнее плечами нажать, пожалуй, можно и выбраться, но... нельзя.

Привалившись к одному из столбов, скучает автоматчик - черный до синевы, редкими островками кучеряшек на голове (вероятно, перенес одну из кожных болезней). Глаза его постоянно скошены на сидящего внутри, ловят каждое движение.

Неробеев сидит в деревянной клетке. Клетка стоит на столбиках. Столбики вкопаны в африканскую землю. Вот, в общем-то и все... для ПРОЛОГА.

Продать оружие не просто - все, что крупнее автомата, требует наглядной рекламы. Посредник говорит:

- Вы тут повоюйте-ка месяца два-три - докажите этим черным, что лучше нашего изделия (а ля - два икса серии три икса) ничего на свете нет, да и быть не может, а я... Я уж не обижу!

Сейчас оформляться много проще стало - паспорт какой-нибудь третьей страны, буклеты, да бумаги поидиотскей, типа: 'Литовский специалист-мастер по синему хлопку' или 'Эстонский инженер-комбайнер по уборке круглых сортов риса'. Со скуки, бывает, интересуются - где это? да на каком языке лопочите? - тогда ткнешь в карту где-то у Гренландии, заложишь что-нибудь трехэтажное...

- О! - говорят. - Очень выразительный язык!

Иногда из уважения вызубрят несколько фраз (из тех, что звучат повесомей). На этом континенте они особо значимо звучат - из уст-то иссиня-черных, чьи предки, будучи детьми, когда-то играли в лучшей песочнице мира - Сахаре...

Но это - лирика...

'Янка! Янка! Мет гранату!

Капсюля нема!

Мет! Мет! Варбут еб-ет!'

Со своим уставом, да в чужой монастырь...

Неробеев сидит в клетке - голова наружу, что гриб. Отплевывается от мух, думает. Пот жжет щеки. Две недели не брился, а тут обскоблился - как знал... Вот и не верь после этого приметам.

На трупе тоже волосы растут. Немец два раза на дню брился... пока живой был. А как оформляли 'грузом', за два дня оброс. И видом сразу стал попроще, не такой строгий, отстраненный - почти на нас похож. Хотя и говорил он про себя, что не немец, а австрияк - никто так и не понял разницы. Уже года три, как планеты не топчет 'топтун потомственный' - говорил, что еще дед его, да дядья у нас топтали, да где-то там и 'утопталися'. Все сам мечтал съездить - расспрашивал про немецкие кладбища...

Сидит Неробеев в клетке, думает - как это его угораздило?

Дело простое, даже привычное - Африка. Пара учеников, местный наблюдатель, к которому привык, как к собственной тени, - поэффективней долбануть головную, зная, что то же самое в хвосте проделает напарник. Тактика древняя и зря говорят, что у 'духов' переняли. Наблюдатель обыкновенно лишь до второго серьезного дела, а этот словно прилип. Хотя всякий раз почти одно и то же - долбануть, услышать, что и сзади подсуетились, потом назад откатиться, прилечь и грызть соломинку - свою работу закончил... Скучно.

Сопровождение колонны (кто умней, да опытней) как макаки пуганые, сразу в сельву. Им только пару очередей поверху, чтобы определились - куда. Сильно поверху, даже брезент стараются не портить - в хозяйстве все сгодится.

Невезунчики в головной догорают...

Замыкающего можно и не долбать - дорога почти тропа, узкая и кривая, не развернешься, а задом сдавать - это каким водилой надо быть? - одним на тыщу!

Но напарник заднего завсегда долбает - раньше, говорит, уедем отсюда... Ну и ладно, долбанул и долбанул - так эффективней.

Разнообразием обыкновенно не тешили ни себя, ни их. На дороге ствол дерева уронить, термитом изъеденный, дождаться, как передняя (обычно джип) притормозит, потом желательно вложить красиво, пописанному - аккурат под движок.

Черные, то ли ленту-выхлоп успевают заметить, то ли уже особый инстинкт у них уже выработался, но не впервой замечал - едва только планку курка... а уже во все стороны сыпанули, разлетелись, что те самые утки на охоте. Кроме шофера, тому сильно руль мешает. Как притормозит перед препятствием, так уже с мест привстают, готовясь соскочить, по сторонам зыркают - опытное охранение. И выглядывают не столь - откуда, как - куда? Враз прыскают вниз по склону. Кто опытный - тот сразу деру.

Хочешь груз взять? Не обкладывай - дай обслуге уйти. Хочешь головы собрать? Мочи всех в лощине - сверху вниз.

На склоне своих повыше ставишь, а тем простору вниз скатываться. Обратно уже не полезут - не было случая, чтобы возвращались - курочь гуманитарку.

А что тут еще взять? Гуманитариев много - каждый хочет застолбить себе местечко на будущее. Мы тоже в некотором смысле гуманитарии - только товар иной.

Если в ответ палят, то только новички, да со страху. Залезет какой-такой в щель, ствол едва наружу и саднит абы куда... Старожил же отстреляется, когда внизу будет - ствол загарить, чтобы маслом не пах. Еще и боезапас прикопает где-нибудь 'про черный день', потом пихнет на рынке. С новичками всегда сложнее. Напугал - выковыривай... Уже и орут ему, чтобы уматывал. Боится. Тогда либо в несколько стволов разом (с углов), либо один палит, второй подходит. Как возьмут, так, первым делом, ногами поутюжат - злость сорвут, а далее... Далее по настроению. Могут и отпустить, если не зацепил кого, только разденут догола...

'Голым в Африку пущу!'

Это уже Начштаба любил поорать на тех, кто не слишком усердствовал в зимних КШУ. (Когда, между прочим, за минус 40 переваливало...)

Зимний разведвыход - 45 суток отдай, не шути. Летний - уже три месяца по болотам, да меж озер - ищи, долбай дюралевые 'Першинги' и 'Лансы' в натуральную их величину. 'Квадрат четырнадцать-А-семнадцать - время 38 часов - время пошло!..' А в квадратике-то километров - не перетопчешь, еще до квадратика топать и топать вкруг озер, да болот... а конкурентам вводная - засады ставить.

Почему сейчас 'детство' вспоминается? Сильно это тебе пригодилось - ямы в снегу копать, лапником обкладывать, чтобы отоспаться? Костерок в середке, дежурный, чтобы от огня спящих оттаскивать. Ползут во сне прямо в пламя, черти копченые!

Сейчас бы Неробеев в сугроб заполз - даже головы наружу не высунул... По малому ему уже не хочется - перетерпелось - к полудню остатки через кожу выйдут. Снизу отчетливо пованивает, не один здесь обделался, пока сидел.

- Топчи планету! - орал покойный старлей - командир самого шального отделения дивизионки.

Или тогда он еще не был старлеем? Позже стал, когда разведроту принял? Только в разведке такое бывает, чтобы на должности комроты - капитанской должности - лейтенант.

Что в 79-ом где-то на югах заваруха начнется, знали годика этак за полтора. Недаром же все 'дивизионные' поближе к границам стали проводить - под Кировабадом, Ферганская долина... успевай только колючки из куполов выбирать. Спорили лишь по поводу - Пакистан или Афганистан? Больше склонялись на Пакистан - сильно там...короче, были кое-какие непонятки. Что получилось - известно. Тогда же сомнений не было.

По лесам готовились топтаться, по сельве, на худой конец, либо тропикам (это уже совсем романтики!), но получилась бестолковка - ноги трудить по склонам.

Топчи камни! Кто выше, тот диктует.

Но все 'диктующие' не займешь. А по ночи и не удержишь. Велено пока только дороги держать и города покрупнее. Караваны проверять пуштунские. А как их проверять, если первым делом они стреляют? Вот и с пуштунами поссорились...

Как чины приедут, подъемные получат, где потратить? Парочкой БТР улицу Зеленую с двух концов перегородишь - тарьтесь ребятки! Топчи планету от лавки до лавки! Потопчат... Потом еще и 'боевые' для них организуешь - стрельнут в гору - в штабе медальку, а то орденок по наградному получат и... домой. Дети генералов должный учиться только на генералов.

Хотя бывали и исключения, но те больше из старой закваски...

Новый указ - хороших 'духов' учить. Тех учить, кто сегодня за нас.

Понимаешь, что на свою голову учишь, но... учишь хорошо. А по другому просто и не умеешь. Начнешь учить - запишут в вечные педагоги - так и будет лепиться бумажка за бумажкой в личное дело - одна к одной. И страны лепиться бесконечной лентой.

Миссионеры от войны...

Сидит Неробеев в клетке. Размышляет...

Посредник - сволочь! - недаром в глаза избегал смотреть, когда говорил, что за два месяца управимся. Седьмой месяц торим, уже и конкуренты засуетились - поляна-то не проработана!

Вот и хохол-пробник сунулся...

Дурень он! Потому - дурак, что один полез, без страховки, а напролом в этом деле нельзя. Эти ребятки с Окраины сильно азартные, сейчас их везде можно встретить, то в легионеры бегут, то из легионеров - вольные хлеба ищут. Теперь вот и здесь стали светиться. Неужто еще не все склады у себя опустошили?

- Москаль! - говорил... Да так говорил, словно обидеть хотел.

Смешно...

Любой средь нас москвичей - как бы это помягче? - недопонимает. Москва - город чужаков...

Хорошо поболтали... Москалей крыли и тех... вторых. Еще чуток и друг дружку бы перевербовали...

Так и не спросил у Хохла - где его детство прошло? Может, тоже парашютик наколот был... Как знать? У черных что ли спросить - куда кожу дели?

Зря он про Москву рану разбередил. Сколько лет того асфальта не топтал. Раз, от пересадки до пересадки, из какого-то любопытства попросил таксиста по центру покатать. Только зубами скрипел от надписей чужих. Так захотелось с калашом от Белорусского до Красной ... и по витринам, по витринам!..

А хохлы... Они, наверное, те же русские, только заблудились еще больше... Или наоборот?

Смешной он... Рассказывал, что мешок местных денег собрал, чтобы обменять в здешней столице - курам на смех! - по курсу пара сот зеленых получилась бы. Стоило потеть?

У него кожу даже с головы сняли - не поленились. Конкурирующая фирма, думаете? - черта с два! Проба сил местных.

Простить такое нельзя - им только позволь безнаказанно белых резать - сразу с катушек сойдут. Потому-то и сидит сейчас Неробеев в клетке. За то сидит, что решил не позволить...

Давно ушел период, когда впаяли местным знание - державных не тронь! Сейчас все переменилось. Если уж и сами путаемся - кто за кого, да с каким интересом, то черноголовые и подавно. Год от года смелеют... до наглости. Слишком много торговцев у полян топчется.

Неробеев сидит в клетке - головой наружу...

Хорошо, навес поверху, иначе б в сутки подох. Долго разбираются... Напарник вдалеке прошел, глазом покосил, кивнул легонько. Не поймешь, что хотел сказать. Наверное, приободрить. Маячить ему нельзя. Будешь маячить - рядом сядешь. За ним сейчас глаз вдвое. И только в книжке какой-нибудь напарник попытается отбить. Даже если Неробеева на куски начнут резать, ему только стоять, смотреть, да бога молить, чтобы про него самого не вспомнили. Кровь дело заводное, а здесь каждый второй шаман и от нее дуреет.

Такое вот кино...

Неробеев задремал, и во сне ему пригрезилось, что все живы. И однорукий дед Миша - заядлый рыбак - его можно было узнать издали по одному тому, что штаны всегда светились серебром - рыбину с крючка он снимал, зажав ее промеж ног. Баба Стеша вечно ругалась за портки, и за то, что дед воровал и портил у нее бельевые прищепки. Прищепки те он срезал наискосок для удобства, чтобы, зажав в ней крючок, ловчей было насадить одной рукой червя. Эти прищепки находили в самых неожиданных местах - галки их, что ли, растаскивали?

По субботам безногий киномеханик привозил кино, чередуя 'Фантомаса' с 'Александром Невским'. Мальчишки его побаивались. Мог не принять даже собранные копейки на билет. Помогали сгрузить аппарат и пару бобин с фильмом. Аппарат самый старший, под командами киномеханика, устанавливал в дощатой будке - пристройке к клубу. Спрашивал - есть ли электричество. Переключать должны были на дойке. Терпеливо ждали, когда дадут на клуб, но там иногда забывали. Приходилось тянуть жребий, и кому-нибудь бежать, трусить по тропе, срезающей луговой клин у озера...

К чему вспомнилось-то? Киномеханик! Тоже, поди, потоптал планету. Ноги киномеханика остались под Прагой 10 мая 45 года, уже после подписания, и за это ему было особо обидно - озлился. Ни разу не видели, чтобы он улыбался.

С мальцов и пенсионеров по 5-10 копеек, остальные 20. Расторговавшись, он запирал всех в клубе и, крикнув, чтоб не курили, на негнущихся ковылял в дощатую пристройку. Эти минуты, пока дотопает, были особо томительны.

Курили все равно, лампа рассекала облака и, если поднять голову, было видно, что в дыму шевелятся тени...

После всегда танцы и дрались - разбивали носы, рвали рубашки. Новские кучковались с Копнинскими и шли против Лешенских. Лешенских было много - плодовитая деревня, если им еще и Вороньковские подходили в подмогу, приходилось жарко.

Тех, кто пострадал, растаскивали девицы - утешать.

Правила соблюдались - лежащих не трогали, нос разбит - рубаха в крови - тоже отваливай в сторону, никто с тобой сцепляться не будет. А будешь заводиться, сообща сгребут и в лужу бросят. Лужа возле клуба знатная - никогда не просыхала - от нее дорога ползла в гору, и со всего уклона стекало. Много кто в той луже перебывал...

Это было время гроз, радуг, молний.

Молнии били в песок - будто стволы серебряных деревьев пытались укорениться. Вгрызались с бешенной грохочущей силой, да так, что глазу виделось, будто косые щепки отлетают - тоже серебряные! Подбегали смотреть - оплавился песок или нет? Не найти места. Дождь что ли замывал? Серебряные стволы ударялись и рассыпались уж совсем рядом, буквально в десятке шагов, но ребятишек, что выбегали пощупать - тепло ли место, где вгрызалась молния? - не трогали...

Аппарат был один узкопленочный - 16 мм, а фильма две, иногда и три бобины. В середине картины киномеханик останавливал аппарат - перезаряжать. Если свет не включали, слышно было, как парни лезут обжиматься. Иной раз и звук плюхи, если слишком уж нахальничал. И сразу же - 'по поводу' - много веселых комментариев со всех сторон.

Бывало, не ладилось со звуком, но фильм все равно смотрели - копеек назад никто не требовал. Самый языкастый (обычно Гришка с Вороньково) как бы дублировал на разные голоса. Иногда увлекался. Особо на 'Александре Невском' (когда заваруха шла у кораблей) и, читый - не читый, а все равно переходил на матюги. 'Хенде-хох, курва мать!' - так и сыпалось с него.

Но монолог Невского: 'Кто с мечом к нам придет...', читал торжественно, хотя и там вставлял много отсебятины - было и про космос, и про водородную бомбу...

В Середеево и автобус с большака сворачивал. Деревня знатная - четыре десятков домов, а один (совхозный) даже каменный на два подъезда и в три этажа.

Деду Мише не сиделось на одном месте, хотя работник был хороший. Не удержать его было ни бумагами, ни уговорами... Как инвалида войны, льготника, прикрепить к одному месту не могли.

Очень любил поутру, как только светало, вываживать язей на стрекозу. Стрекоз - обычно пару штук, ему налавливали с вечера. На сачок была пущена старая занавеска с окна. Тем же сачком на броду ловили вьюнов, а потом уговаривали бабу зажарить в масле

Баба Стеша все не могла забыть какие здесь ярмарки раньше были. Дед Миша был неродной. Родной погиб в сорок первом, как погиб никто не знал. И было ему тогда двадцать... с небольшим.

'Странно, - думал Неробеев, - вдвое младше меня...'

Баба слегла - свезли в больницу - обратно привезли уже в гробу. В деревне говорили - врачи зарезали. А дед Миша 'сгорел' в два месяца - как запил, так и сгорел...

Из детдома выбор невелик - ПТУ, либо колония.

ДЕТДОМ

Детдомовца отличишь по глазам. Они у него чрезвычайно живые. Да и сам он живой, готовый моментально вывернуться, ускользнуть - вьюн. Пассивный, робкий за ограду, в город не сунется.

Дразнили инкубаторскими. Но только издали, поскольку за брошенное слово, когда не могли дотянуться кулаком, отвечали броском камня. Дрались всегда молча. Почти у всех такая привычка с малолетства - с дома ребенка еще, чтоб воспитатель не услышал. Жалобиться будешь, никто не простит - стукач - это клеймо, не смоешь. Ночью дежурная няня - до того, что на этажах творится ей дела нет. Еще наряд милиции наведывается по просьбе директора. Но это по весне, когда все словно шальные ходят. В воздухе что-то витает этакое.

Уже тогда его Шатуном прозвали. Как пригреет - исчезал.

Топтать бы ему зону, если бы не Артист.

Новый учитель физкультуры - бывший цирковой артист подрабатывал к пенсии - все рассказывал про страны, в которых побывал. Думали заливает, но пришлось в его квартирке побывать - маски на стенках страшенные (говорил, что из Индии), еще была дюралевая башня французская и фотография в рамке - учитель в обнимку с самим Никулиным. Тут, хочешь, не хочешь, поверишь - топтал планету.

Спортзала раньше не было - либо на улице занимались, либо, когда дождь, в длиннющем коридоре - какая-нибудь из училок командовала нуднейше - 'ноги на ширине... руки в стороны... приседаем...'

Артисту отдали самый большой из классов. Шкафы, парты вынесли, стало просторно - даже сами удивились насколько просторно. Во дворе под его командой закопали покрышек разных - больших и мелких - прыгать с одной на другую, да друг дружку спихивать.

У Артиста (так его прозвали) 'плыл' позвоночник - часто ложился на доски пола, скрипел зубами, покрывался крупным потом, потом вставал - глаза кровавые - давал всем 'разгона'. Прыгали до судорог, вестибулярку накручивали до одури. Поутру так крепатурило - по лестнице не сойти! Все выдумывал новые тренажеры. В кочегарке (детдом имел собственную котельную) уламывал сварщика приварить 'ту штуковину к этой'. Постепенно класс оброс всякими хитрыми приспособлениями. Хорошо, школа была старого образца - сталинская - потолки высокие. Колесо в стене - встанешь внутри врастопырку, руками ногами упрешься, и крутишься через голову бессчетно. Шесты труб от пола до потолка - все разной толщины - лазай, да не просто, а по хитрому - показывал - 'обезьяний лаз' называется. Неробеев таким же образом и на фонарные столбы влетал - быстро, чуть ли не забегая - девчонки визжали, глаза круглили с уважения... Потом и на пальмы лазал, но это уже много позже, когда сам начал планету топтать.

ДОССААФ

Побродить ходил уже только по ночам. Любил, когда тихо, пусто на улицах. Почти как в бору. Того гляди, лось выйдет. Как-то утром, часа в четыре, увидел, что машину бортовую грузят брезентом крученым и рюкзаками какими-то диковинными. Туристы?

Рот разинул. Никогда не видел, чтобы взрослые такими молодыми были - по щенячьи восторженными.

Заметили.

- Давай, парень, прокатимся!

Что ж, за язык вас никто не тянул. Белкой запрыгнул через борт - уселся в группировку, чтоб не таким заметным быть. Сообразил, что эти-то просто дурачатся, а старший придет - заметит - точно сгонит.

Съездил - понял, что умрет, если таким же не станет.

Обратно приехали, все пытался полезным быть, незаменимым - сумками с куполами обвешался, попер наверх, на четвертый этаж - в класс парашютный.

Смеялись с него, в кресло специальное посадили - покрутили...

- Ну-ка, пройдись!

Прошелся.

Удивились.

- Ну-ка, еще разок!

Долго крутили...

- Смотри на палец!

Ну и что? Палец, как палец.

- М-да...

Веселые. Парашютисты, одним словом.

Сказать бы, что на гражданке напрыгаться успел вволю, но соврешь. Вволю никогда не было - особо вначале. Прыгнул - сгребай все в охапку - неси, укладывай на брезентовом столе. (Чудные! Длинный кусок брезента на траве лежит, а велено столом его называть.) Неробеев пока после прыжка к месту дотопает, пока свой купол разложит, кромку налистает, да со стропами разберется (особенно со зловредной 24-ой, которая все время норовила оказаться не там где надо), пока специальной вилкой по кармашкам их распихает, да чтоб торчали, не больше не меньше, а сколько положено, трубу купола начнет запихивать в рюкзак, вправо влево подбивая... Все уже по два, а то и три прыжка успевают сделать. Тут и отбой пилотам - время вышло.

ПРИЗЫВ

Со своим первым разрядом до спортроты не дотянул - там КМСы, а то и Мастера.

На карантине (в учебном центре) какой-то сержант заметил, что сальто крутит, спросил с какого 'барака' - они длиннющие, и все как близнецы, номера знать не будешь, заблудишься - да еще фамилию спросил, а вечером (только отбой объявили) с каким-то сухеньким майором заявился. Забрали с собой, к незнакомому корпусу привели...

- Там, - говорят, - в умывальнике один больной на голову. Мы его, значит, сзади шуганем, от окон, а ты в двери заходи и, смотри, не выпускай. Вот тебе стропа - если буйный - свяжешь.

Неробеев зашел...

Больных на голову оказалось почему-то двое. Стропы едва хватило. Пока вязал, нос разбили, ворот порвали. Он им тоже изрядно физиономии засинил. Еще ихние же гимнастерки на головы опрокинул, да замотал - вспомнил, что в деревне коням тоже тряпку на голову, когда те паникуют, буйствуют. Этим уже боле от того, что матерились сильно. Не любил Неробеев, когда матерятся без смыслу, да причины.

Майор начальником разведки оказался. А больные на голову, не совсем уж больные - это разведчики РДОшников (обеспеченцев) 'уговорили' - проверку устроили. Сами не подставились...

Потом и Неробеев такие проверки 'ставил', по собственным сценариям.

Квартировались в Белоруссии - женщины, особенно старушки сердобольные, как увидят где солдатика, сразу ему что-то тащат. Горсть ли конфет, хлеба с салом, банку молока... Память родовая - едва ли не каждый третий с последней войны в земле.

Тогда вот Неробеев впервые и задумался - сколько так и неродившихся планеты не топчут?

Детство в разведроте - это каждому делу затычка. Соседи ли собственные полковые КШУ проводят - всем разведротам вводные: 'дружим - не дружим' и... На хвост! Но в дивизионку, в отличие от полковой разведки, брали уже самых ошалелых - по способностям. Каждый второй - снайпер, каждый первый... хм! - в ином деле умелец. А как выводили на плац - не смотрелись. Очень уж разношерстные, что ли? Не было единого мерила. Коротышки, которым кирпичи в ранцы пихали, для весу, когда время парашютов приходило (это чтоб не унесло в занебесье ветерком), двухметровые лоси (опять-таки забота - превышение веса на купол) - эти счастливцы - основную амуницию за них 'до земли' другие таскали... За особые прыжки приплачивали особо.

Самое обычно простое 'детство', не затейливое - как у многих.

- 357-ой - Боровуха РР, потом дивизионка и Кабул.. Контракты...

Так уж получилось, что предназначено было Неробееву планету топтать.

Рок сильно большое слово... бывает, что вбирает в себя если не всю жизнь, то ее окончание.

- Топчи планету! - орал Старлей - командир самого шального отделения дивизионки.

Орал, когда ступню оторвало, а поверх колена вторую раздробило.

Топчи планету!

Пришли бы вертушки раньше, может, и потоптал бы... как тот киномеханик.

Сидит Неробеев, то ли жизнь вспоминает, то ли понять хочет, как так получилось, что он гвардии майор запаса, орденоносец атомной державы, на пятом десятке жизни в клетке оказался... у африканцев...

Мысли все чаще на воду перескакивают.

Кто бывал в Африке, не туристом, а по 'делу', тот особо оценит такое понятие как ПРОЗРАЧНАЯ ВОДА. То, что часто грезится в полудреме. Но прозрачного звездного неба там с избытком... даже слишком.

Последние два часа Неробеев провел с мечтою о воде...

Воду ему приносили, но не ту, глоток которой хотелось бы напоследок. Воду здесь цедили через самодельные фильтры, была она теплой и отдавала прелой тряпкой. Пищу тоже принесли - последний в жизни паек - под зорким взглядом охранника накормили со щепки, просовывая ее меж прутьев. Шалый носа не воротил, сглатывал липкую рисовую массу...

Когда что-то началось в стороне - шум посторонний, Шалый тоже отвлекся, хотя ожидал что-то такое - надеялся. В лагере у палатки с продуктами, на раздаче задрались - не шутейно, с руганью, ломая доски столов. Покатился клубок сцепившихся, не разобрать - кто, скрылся пылью. Шалый почувствовал, что-то пихают в руку - перехватил, зажал промеж ног длинное, узкое... металлическую прохладу - надежду - нож! Значит, напарник все-таки подсуетился - рискнул, подставился. Очень хотелось взглянуть на нож, хотя узнал его, вспомнил. Нож этот догонял его всю жизнь.

Еще, в деревне со странным названием Острая Лука, был у него нож голубоватой стали с серебряной полосой, втравленной в лезвие - Неробеев (тогда еще Неробейчик) на спор стругал им гвозди, снимая тонкую стружку. Рукоять ножа заканчивалась диковинной вытянутой рожей. Один глаз у этого чудища чернел пустой впадиной, другой сиял осколком радужного кристалла.

Нож он прятал вместе с ужасно тяжелым немецким автоматом-Шмассером в прелом мхе под крышей хлева. Потом бабушка нашла и где-то закопала. Обещала показать, если будет хорошо себя вести. Весь остаток лета он вел себя хорошо, но тут приехали родители, и понятие, что он теперь взрослый и идет в школу, на какое-то время вытеснило все. А на следующий год бабушка только делала круглые глаза, когда Неробеев-младший допытывался у нее, где его 'игрушки'. И сначала говорила, что все это ему учудилось, потом, что все забрал дядя милиционер. Против милиционера крыть было нечем.

И уже не ножом, а просто железкой потрошил толстую вербу во дворе, выковыривая пули. Немецкие офицеры, как рассказывали, любили стрелять в нее, навешивая мишени на ствол. Иногда ставили живые мишени. Не только людей. Бабушка говорила, что люди в то время ходили словно и не живые. Полусонные какие-то. Будто одной ногой уже - 'там'. Где - 'там', не говорила, но казалось, что слово это с заглавной буквы. Еще каждый вечер читала старую книгу - говорила, что готовится к последнему в жизни экзамену. Основательно она готовилась. Неробейчик, сколько себя помнил - она ту книгу читала. Но вслух - ни разу. Сколько не просил.

Верба уже тогда была очень старая. И еще долго жила ее оболочка, хотя вся середина со временем выпала. Детишками любили играть, забравшись внутрь. Неробейчик тогда еще вынашивал мечту, что закроет глаза внутри, а как выйдет из ствола, откроет - мир станет совсем другим. Много раз пробовал.

Если долго думать о невозможном, постепенно можно приблизится к нему на расстояние действенного удара. Так говорил один из самых уважаемых Шатуном людей, с которыми его сводила жизнь - Леонид Михей - старый диверсант, учитель.

Всех делов-то теперь в жизни осталось - откажись от всего, отринь - шагни вперед! Почему раньше не попробовал?..

Когда пришли за ним, сбили верх клетки, разогнулся, выпрямился в рост, резанул себя наискосок по груди, да и еще гладью, забирая кровь, обляпал нож, даже показалось, что зашипела, заклубилась она на нем... Заорал почти восторженно, от собственного крика заряжаясь кипучей сумасшедшей радостью. От того, что настало то главное - последний экзамен в жизни! И шагнул вперед - прыгнул...

Если и осталось легкое сожаление, то лишь о ключевой воде, которой больше не пить...

* * *

Никогда не забудет, когда выпрыгнул из клетки в Африке, а упал лицом в рыхлый талый снег... дома. Будто обманули. Дураком себя почувствовал. Вскочил, шагнул... и в ключ ввалился, скрытый под шапкой снега. Сперва и холода не учуял, потом стянуло. Выскочил, осмотрелся - узнал места и пошел... домой, оставляя за собой рыжие пятна...

* * *

Нет лучшего оберега для мужчины, чем нож на поясном ремне. Всякий дурной человек, натолкнувшись взглядом, на этот оберег, гасит свои устремления, словно ушат воды выливает на разгоряченную голову и жадные, наглые мысли уползают по своим норам.

Оберегом может выступать предмет, но также определенное место, или даже время. Если сходятся все три, то место считается нерушимым, верным, и говорят про того человека, что он 'стал на крепость'.

Хорошо знать место. Но еще лучше доподлинно знать 'свое время'...

Словарь терминов:

РДО - рота десантного обеспечения

КШУ - командно-штабные учения

РР - разведрота

ПТУ - профессионально-техническое училище

Этюды о Пномпене

/зарисовки о Кампучии военного периода/

N 1

Пномпень. Каменистый остров среди разлива рисовых полей. Город пальм и велосипедов. Ослепительное обжигающее солнце. Мгновенно темнеющие от пота рубашки. Любопытные взгляды. Улыбки. Встречи. Стихийные митинги дружбы. Только что под окном расстреляли девятерых...

- Теперь мы в расчете? Хорошо?..

Не знаю, хорошо ли. Ошиблись на двоих и не в свою пользу. Считать не умеют? Мы потеряли семь наших. Тот кхмер и вьетнамец были не известно чьи. Пытаюсь объяснить...

Говорят - ничего. Теперь это не имеет никакого значения.

Действительно, теперь это не имеет никакого значения.

- Ну, так как? В расчете? Мир? Дружба?

Соглашаюсь. Пусть будет мир. Пусть будет дружба...

N 2

Пномпень. Тропический час. На улице никого. Нет даже мальчишек. Жарко и скучно. Будка укрытая пальмовыми листьями. Автомат на крючке. Снимаю. Отстегиваю рожок. Выщелкиваю патроны. Патронов два. Теперь два. Завтра будет один. Послезавтра ни одного. Если не пришлют смену. Один патрон - одна горка риса на зеленом листе.

N3

Дети как дети. От 12 до 14 лет. На нас смотрят настороженно. Но когда на кого-то из них показываю пальцем, улыбаются.

- Сколько? - спрашиваю.

- Этот - 32.

- А тот?

- 57.

- Ого! - говорю.

- 37... 42...

Одного пропускаю. Обижаются.

- Не меньше 140! - говорят.

- Сколько-сколько?

- Сто сорок! - повторяют с гордостью. - А может и больше.

Останавливаюсь, смотрю. Пытаюсь понять, чем этот отличается от других. Мальчик улыбается.

Цифры - стоимость детей. Цифры - это личный счет каждого. Цифры - количество убитых собственными руками и съеденная печень.

Я достаю из кармана пионерский значок - талисман, который почти два года таскаю с собой, и дарю мальчику...

N 4

Очередь с сотню человек. Очередь тянется ни шатко ни валко. Как обычно. Два шага и короткая пауза...

Сопровождающих двое. Один впереди - машет мотыгой. Второй с автоматом стоит в сторонке. Связаны не все. Ждут.

Два шага и пауза - удар мотыгой.

Тому, что с автоматом, скучно.

N 5

Мальчишки играют в городки. Выставляют черепа на бугор и сбивают - кто первый. Иногда черепа лопаются, тогда их меняют. Кости хрупкие. Тепло и влажно. Черепов и костей хватит надолго. Их три с половиной миллиона по всей стране. Мальчишки играют в городки.

N 6

Меконг. Коричневая река. Стоим по самые уши в воде. Ловим прохладу. Песчаная коса и сразу джунгли. Горкой поближе к воде составлено оружие. Два кхмера, один с автоматом, другой с допотопным гранатометом, прохаживаются по косе наставив оружие в сплетение зелени. Нам хорошо. Стоим в воде второй час. Если не двигаться, то не потеешь. Вода в Меконге коричневая. Палец опустишь - кончика не увидишь...

Наконец выходим на берег, предлагаем - давай теперь вы.

- Нет, - говорят. - Нельзя.

- Почему?

- Крокодилы...

Немая сцена.

Потом через толмача долго вытягиваю суть.

Суть простая: "Вы - белые. Вас они не едят..."

- Почему?!

- Но ведь не съели же?

Железная логика.

N 7

Наконец-то с союза привезли зарплату. Чемоданчик с долларами. Каждому полагаются суточные - 18 долларов в день. Зарплату заплатят дома. Впервые вертим в руках бумажки с президентами. Сходимся на мнении, что наши деньги красивее. Авторитетнее.

- Сколько получается в месяц?

- 540.

- А если перевести на рубли?

- Поменьше, но все равно почти две зарплаты. Это если не жрать.

- Ого! Хорошие суточные. А сколько местные коллеги получают? Сходи - спроси!...

- Сколько? Не путаешь?..

- Это что ж такое, братцы? У них зарплата - 3 доллара в месяц?! А я в день его полугодовую?!

- Неудобно как-то... Лучше бы не знал.

N 8

Вьетнамцы завалили Кампучию рисовой водкой. Причем, этикетки на русском языке. "Новый рис" - называется. Наверное, знали, что мы приедем.

Местные вьетнамцев недолюбливают. Наверное, потому, что те не позволили им и дальше убивать друг друга.

Вьетнамцы лучшие вояки во всей Юго-Восточной Азии. Мы их очень уважаем. Только вот редко улыбаются.

Кхмеры улыбаются почти все время. Они улыбаются, когда их убивают, и улыбаются, когда убивают сами. Возможно, они владеют какой-то тайной.

О чем бишь я?

Ах, да - о водке!

Бутылка водки стоит... если ихние реалы перевести в центы... это будет...

Мы пересчитываем несколько раз. Какая-то несуразица.

Получается, на свои суточные каждый из нас может купить 76 бутылок водки в день, плюс закуску.

Мы почти час безмолвствуем. Шок.

Потом кто-то спрашивает: "А бутылки принимают?"

N 9

Местные все-таки - гады! Когда мы убили кобру - здоровенную - внутрь периметра заползла, посоветовали кровь слить в водку. Вроде как, местный деликатес. Гады! По ночам и так бабы сняться, а тут вообще какая-то вакханалия - все стены во сне исцарапали. Потом выяснилось - это у них продается как лекарство от импотенции. Ну, точно - гады!

N 10

Французский разведчик, что под корреспондента косит, больше до нас не докапывается: почему, мол, у "специалистов по хлопку" рязанские физиономии...

(Тоже мне физиономист нашелся!)

Теперь молчит и стонет. Вторую неделю...

Это потому, что мы суточные получили и пригласили к себе.

Пришел с бутылкой вина - наивный...

СЕРЕБРЯНАЯ ПАГОДА

(к этюдам о Пномпене)

/быль/

- Смотри-ка, а пол в самом деле серебряный, не наврали!.. Плитка болтами прикручена... Отвертка есть у кого?

(Это он так шутит. На кой кому плитка сдалась, даже серебряная, если посередке - золотой Будда в натуральную свою величину? Да еще алмазами утыканный. Впрочем, пожалуй, и Будду не сдвинешь... "Золото - не люминий" - как любил говаривать незабвенный прапорщик Пе-ух.)

- Эй! Не трожь саблю! Знаем мы эти штучки - царапнет где и... - здравствуй лихорадка, прощай комсомолец...

- А ты говорил - сюда с оружием нельзя - грех! А у самих в церкви оружие понавешано.

- Во-первых - только холодное, во-вторых - это не церковь, в третьих - в церкви с оружием можно, в Пагоде - нельзя.

- Ну и оставил бы свой калаш у входа вместе с обувью! Обувь-то снял...

- Все сняли! Ты бы лучше на носки свои посмотрел - совсем сопрели. Палец торчит. И след, между прочим, за собой на полу оставляешь.

- Это от пота. Ноги у меня потеют. Почему-то они всегда у меня больше всего потеют. Теплообмен неправильный.

- М-да... Хоть бы лама какой объявился... для смеха. Скучно Будде здесь.

- Однако, странно все это... Французы были, англичане... Сианук бежал со всеми придворными. Красные кхмеры три года хозяйничали. Теперь вот еще и вьетнамские друзья... А - никого. Никто!.. Слышь? И сейчас постреливают, а никто не кидается своего Будду эвакуировать, так и стоит все эти войны. Ни души кругом, ржавый замок на одной дужке - не похоже, чтобы им хоть раз пользовались, того гляди рассыплется. Будда золотой - втроем не поднять. Алмазы торчат. Сколько их? Пять сотен? Тысяча? Две? Кто когда подсчитывал? Но не видно, чтобы кто-то ковырял... Хоть одну пустую лунку видишь? Весь пол серебряный, но где хоть одно пустое место, без плитки? Оружие висит нетронутое. Шкатулки кругом стоят - тоже почему-то открывать не хочется...

- Вот и мы ничего трогать не будем. Пошли, пока обувь не свистнули!..

КОММЕНТАРИИ:

.Жека: ...ваши зарисовки запросто могли бы превратиться в нечто большее. Это вовсе не означает, что нужно 'описать все как было', особенно если вам этого не хочется (кого интересует информация, имеют телек, газеты и отчеты о проведенных операциях). Короче, обидно, что такой кладезь воплощен лишь в зарисовках. Обычно, со своим мнением стараюсь особо не лезть, но раз ваша вещь находится в...

Здравствуйте! Мемуары надо писать после того, как умер. Раньше никак нет смысла. И потом ни одни мемуары не могут выдержать критики на порядочность. Все равно постараешься описать себя более белым, чем есть, чем был. Потом, мемуары - это некая гордыня, не честные игры - используя возможности, которых иные (часто более достойные) были лишены. Или уже лишены. Но зато подобный опыт, знание некоторых вещей позволяет писать просто хорошую литературу (ту же фантастику, например) - вкладывать подробности, нюансы, которые делают картину более правдоподобной. Меня очень веселит, когда я, почти без изменений, вписываю в некое фантастическое полотно, реальный, буквальный случай. Или срисовываю персонажа один в один и помещаю его в другую среду, с той же манерой поведения, теми же поступками. Это более честно, чем писать мемуары. А здесь в большей степени хотелось бы поговорить о Кампучии. Я ведь так многое и не смог понять. Почему это произошло? И тогда спрашивал - вас ведь, когда убивали, много больше было и не связанные, почему стояли в цепочку, очередь свою ждали, не лучше ли умереть в прыжке? Спасибо за комментарий, он заставил задуматься о причинах, которые до сих пор не мог для себя внятно сформулировать. С уважением, А-др.

Колосов Олег: Если это все из глаз очевидца, тогда просто больше ничего не хочется говорить.

Мне везло на 'теплые' командировки. Кампучия, Афган, Румыния в период переворота, еще кое-где. (Всего 18, если считать Европейские, но уж это большей частью - скучные и нудные) Еще ни в одной стране мира не был в качестве туриста, только - работа, раньше от Державы, потом уже личные контракты. Средний срок от полугода до двух лет. Я уже далеко не молод. Камбоджа была первым, потому наиболее острым. Мемуары это нечто личное, почти интимное. Я их вижу как некие точки памяти - чтобы не забыть фон. Когда надо что-то вспомнить, наиболее эффективное, это войти в то же душевное состояние, тогда картина встает без поздних наслоений. Как небольшой автобус на улице - уже целое событие и огромнейшая проблема (невозможность достать горючее), мины-мины-мины, одноногие однорукие дети. Еще змеи. Орущие ящерицы - Машки. Закрытый внутренний рынок, из-за чего там наблюдались удивительные перекосы. Белый человек в провинции - целое событие. Нет ничего. Стирали бинты, истощенным в вены вливали сок молодого кокоса. Кишечная экзотика. Постоянная изнуренность. Занятно, что никто не обратил внимание на этюд под номером 1. Он, возможно, наиболее полно характеризует тот период. Когда попали в засаду и разом погибли семь наших (плюс один вьетнамец и кхмер), кхмеры (от великого расстройства) не придумали ничего лучше, как (после небольшого митинга) тут же расстрелять девять своих чинов (как меня уверяли, часть из них выступили добровольцами). Сделали, а потом объясняли с детской непосредственной логикой: 'У вас девять погибло - мы своих девять расстреляли. Теперь мы в расчете - мир-дружба?' Спасибо, что заглянули. С уважением, А-др.

Каневский Александр: Я между прочим бывал, не в Камбодже, но в Таиланде, в том числе и довольно близко от камбоджийской границы, км 20 оставалось. И представляю себе, как там выглядят люди, города, храмы. Ничего этого я в ваших 'мемуарах' не нахожу... А то, что нахожу, вызывает подозрение, что вы там никогда не были. Звиняйте, если что.

Вы только что обвинили меня во лжи, а после попросили за это извинения? Не извиняю. И попрошу больше собственным присутствием мою страницу не донимать. Без уважения, А-др.

Александр Юрьевич > Странная логика. Допустим, кхмеры убивают с улыбкой и досадуют на вьетнамцев, что не позволили им продолжать сие занятие, но почему советский человек косвенно поощряет массовое убийство в сочетании с каннибализмом? Вы немножко путаетесь в той истории. Я описываю период, когда из Кампучии вышибались 'красные кхмеры' Пол Пота, после того, как за три года власти, он уничтожил едва ли не треть населения собственной страны. Основными по операции освобождения страны (а это действительно было освобождение без всяких 'но') были вьетнамцы. Естественно и сами кхмеры. Отсюда и наблюдения. Массовые убийства в тот момент не проводились, но на следы натыкались постоянно. Отсюда эпизод ? 4. Когда 'двое' убивают 'сто' и никто не ропщет, не пытается сопротивляться, это уже ближе к философии. Я так понял, что они искренне верят, что в новой жизни будут более счастливы. Все относительно. А жизнь в тот период не стоила и окурка от сигареты. Кхмеры от вьетнамцев отличаются сильно. Человечески мне они больше нравились. Хотя, осталось искреннее уважение и к тем и другим.

> Позабавил эпизод с кровью змеи в водке, но вызывает он некоторые сомнения в достоверности. Больше на байку похоже. Эпизод с водкой достоверный абсолютно. В тот момент бутылка водки стоила где-то так (не помню точно - сколько в местных реалах). Кровь кобры мощнейший стимулятор. Пил, знаю. Так и этак. Но, вполне возможно, часть воздействия психологическая. Не байка, уверяю.

> Быль о золотом Будде, которого до сих пор не украли, тоже вызывает удивление. Ни одна религия не может удержать человека от грабежа. Быль она и есть быль. Пагода принца Сианука так и простояла все войны, никто ее не трогал. Пол серебряный, Будда золотой и в алмазах - ходил босиком, трогал. Между нами, ничего особенного. И золото, даром что не поднять, дешевое, рыжее, почти красное. Вот кхмерское серебро на всю Юго-Восточную Азию славится. Очень чистое. Мне тогдашний какой-то там (только что спеченый) министр браслет подарил - ордена на тот момент еще не успели придумать - так до сих пор храню :) Память. Не в религии дело, в неиспорченности, что ли? Прекрасно помню времена, когда у нас в деревне никто не имел понятия, что такое замок на дверях. Замки на дверях, это завоевания нового времени. Пномпень почти три года был брошенным городом. Пустым. Мертвым. Только одна школа была превращена в нечто подобное концлагерю - тюрьму для особых заключенных. Часть охраны составляли дети от 12 лет, они же чаще занимались и пытками. Периодически их же, как только заклинивало, расстреливали, поскольку подобными детьми управлять сложно. Рецепт подготовки был простой - взрослые виноваты, убей взрослого. У детей нет тормоза на убийство, такие тормоза появляются с возрастом, с воспитанием.

> Опять же - почему ребенку, главному убийце, дарят значок. Странная логика. Эпизод относится к спецшколе-интернат для детей-убийц. А скажите, пожалуйста, куда их еще девать? Кстати, как дети они ничем не отличаются. А то, что печень ели от каждого убитого, так это по устойчивой уверенности, что примиряет, передает лучшую часть качеств. Кроме того, как каждая сырая свежая печень, она богата витамином, кислородом, а для тех, кто и мясо не пробовал, только рис, может выступать мощнейшим допингом. Первый раз велят. Следующий уже сам. Значок? Так уж захотелось. Симпатичный был мальчик.

> Детишки эти, играющие в городки с использованием черепов. Правда, тут не вполне понятно: может, другая игра? Откуда в Кампучии известны городки? Вечная игра детей, на уровне инстинкта. Игра охотников, воинов. Поставить что-то и сбить палкой или камнем.

Большое спасибо за разбор и особенно за найденные 'огрехи' - ошибки по тексту. Казалось бы полностью этюды причесал, а вот 'на тебе'. С уважением, А-др.

Астуа Маргарита > > Это личные свидетельства или фантазии на тему? Все личное. Кроме эпизода, который идет под номером четыре. Но это уже некий фон, который постоянно присутствовал. Повседневность, история предыдущих трех лет. То, что меня озадачивало там больше всего. Как, почему 'двое' могут свободно убить 'сто'. Со временем (мне так кажется) я эту загадку решил. 'Серебряная пагода' - эпизод один в один, буквально дословно. Здесь речь идет о пагоде принца Синаука - не знаю, что сейчас с ней. Но в то время она была цела, и никому до нее не было никакого дела.

> > Шиканян Андрей > > Я не помню этих лет - маленький был, но мне рассказывал дед, друзья которого были в Кампучии. Что творилось, практически не писали ни тогда, ни теперь. Я считаю, что вьетнамцы здесь показали себя молодцами, решили эту проблему четко и быстро. На тот момент - лучшие воины в Юго-Восточной Азии - три поколения на войне.

> > Симаркина Марина > > Давайте продолжение! И фотографии. Если не хотите нарушать анонимность, фото можно подкорректировать через фото-шоп - убрать лица, сделав белые пятна, и т.д. У меня где-то с полста пленок-негатив (может, уже ссохлись), они проявлены, но с них никогда не печатались фотографии - не до того было. Там Кампучия, Афган и иные 'теплые' командировки. Только (если брать ранние дела) все это Ч/Б и пленка 'Свема', качество любительское. Надо бы попробовать отсканировать, посмотреть - что можно спасти.

> > Я не думаю, что у Вас только эти записи. Вы правы. Но насчет 'еще' - не уверен, что необходимо - получится то же самое. Значит, шаг назад. Ведь, положа руку на сердце, это образец чисто сетевой литературы - на бумажном он не смотрится (да и не нужен). Но есть кое-какие зарисовки по другим регионам от более позднего времени. Некий опыт уже не буквального рисунка. На основе какого-то факта, чуть преломить, подкрасить. Возможно, это уже ближе к литературе как таковой. Подумываю свести в единое, как 'рассказы о наемниках'. Большинству авторов подобный материал недоступен. Но если учитывать, что теперь есть и уголовная статья 'о диких гусях', то любые рассказы 'на фактическом' должны ретушироваться и рассматриваться только как чисто художественная литература - 'фантазии' автора. Загляните на страницу через недельку.

Спасибо всем! А-др Грог.

ПРОЧИЕ:

> Про крокодилов - прикол ! Не прикол.

Вообще же не знаю, как оценить. Если как рассказ - любопытно, но фрагментарно и суховато. Но вы пишете, что это мемуары, то есть быль. И здесь возникает ряд деликатных вопросов. Вы правда там были ?

Быль. Был.

> В качестве кого - офицера ? Не рядового же... Советские офицеры во Вьетнаме, конечно, были, но вот в Кампучии - зачем ? Действие, как видно происходит где-то в 1978 году, война с Америкой закончилась. В Кампучии вьетнамцы бы и сами справились.

Это не 1978 год. Советских офицеров там не было. Были 'специалисты по хлопку', 'консультанты по сеянию квадратных сортов риса', 'артисты от камерных театров' и др. Можно быть специалистом по комбайну 'Нева' и годик другой выяснять - сможет ли он сажать и убирать на тех полях рис. Если нет, то случается, командировку продляют. Иногда заказывают и обучают уборке на шестиствольных уборочных комбайнах. Более конкретно? Это уже в фантастику (как жанр).

Война с США не закончилась и с распадом СССР. Просто она стала личным делом каждого. Хочешь воюй, а хочешь бери иное.

Помнится, США и Западная Европа осудили вьетнамскую операцию по освобождению Кампучии (Камбоджи), как агрессию против суверенного государства. Кстати, забыл сказать, Пол Пот, только пришел к власти, вырезал все вьетнамское население, проживающее в стране. Добро на разбор с 'красными кхмерами' дал Советский Союз. Он же заблокировал потуги с осуждением в ООН.

И совсем уж кстати - представительство Пол Пота при ООН, сохранялось и последующие годы - с десяток лет, никак не меньше.

> "Будка укрытая пальмовыми листьями. Автомат на крючке. Снимаю. Отстегиваю рожок. Выщелкиваю патроны. ... Один патрон - одна горка риса на зеленом листе." - Такое впечатление, что вы там на посту стояли.

Контролировал.

Цена патрона дневная порция риса. Его заворачивали в зеленый лист. Еще заворачивали в деньги. Банки стояли открытыми. Бумажки летали по улицам. Пол Пот на первых порах деньги отменил (потом, правда, напечатал одну бумажку, когда невмоготу стало - в бухгалтерии своей стал путаться - рис собирали рекордные урожаи и часть населения на этих работах погибла от голода) Деньги Сианука (в которые заворачивали рис) очень красивые, лучшие из тех, что я видел. Пожалуй, размещу в качестве иллюстраций к этюдам, где-то валяются. И полпотка тоже есть (хотя их жутко ненавидели, сжигали)

> "Дети как дети. От 12 до 14 лет... - Сколько? - спрашиваю. - Этот - 32. - А тот? - 57. ... - Сто сорок! - повторяют с гордостью. - А может и больше." - На каком языке вы с ними разговаривали?

Я не с детьми разговаривал. Был прикреплен один человек удивительной судьбы. Женщина. Кхмеры поцелуев не знают, обнюхиваются. Очень гордые. Очень честные. Возможно, теперь их демократия и попортила. По тем временам, большинство заполнились именно такими. История имела 'пред' и продолжение - но это уж совсем личное.

> "Мальчишки играют в городки. Выставляют черепа на бугор и сбивают - кто первый." - где это происходило? В Пном-Пене?

Пномпень того периода удивительный город. Уникальная ситуация. При Пол Поте город был выселен. Городское население брошено сажать рис, где, в ходе 'воспитательных мероприятий' большей частью, сгинуло. Безусловному, моментальному уничтожению подлежали все, кто когда-либо побывал за границей, также лица, имеющие высшее образование, и те, кто исповедовал мусульманскую религию. Из 600 человек профессуры - знаменитой на всю Юго-Восточную Азию академии Искусств и Ремесел - осталось в живых (спустя три года), то ли 6, то ли 8 человек. В общем, как 'класс' (усматриваю аналог России - от 1918 года - 'золотое бесконтрольное десятилетие' - это не мое выражение)

А черепа по стране большей частью валялись порченые. Мотыгами.

В чем уникальность? В перераспределении ценностей. Также и буквальных. Приходил человек в город, заходил в первое попавшееся помещение и говорил: 'Это мой магазин!' или 'Моя квартира!' или 'Это теперь мой пруд с теми красными карасями!' И сказал он так, и становилось ТАК, как он сказал. Город заселили крестьяне (со всеми вытекающими из них последствиями). Долго рассказывать. И не исходите из названия - 'Этюды о Пномпене'. Еще достаточно времени ситуация была подобно афганской, когда власть сменилась и уверенно себя чувствовала только в столице и еще неких центрах, узлах. Но работа вьетнамского спецназа в джунглях - это просто лебединая песня. 'Красные кхмеры' до этого лет двадцать имели подобного опыта, тут но нарвались. Никаких, столь обожаемых штатовцами, точечных или ковровых бомбардировок, напалма. Автомат против автомата. Нож против ножа.

То, что в январе 1979 пришло к власти очередное народное правительство еще ничего не означало, как там, так и в любой иной 'теплой' точке мира.

> "Очередь с сотню человек. Очередь тянется ни шатко ни валко. Как обычно. Два шага и короткая пауза..." - Дальше описание экзекуции. Но что делал при этом советский офицер? Его специально пригласили на экзекуцию?

Вам следовало бы прочесть предыдущие комментарии. Я уже указывал, что этюд ?4 имеет отношение к предыдущим событиям. Это фон, с последствиями которого приходилось сталкиваться. Почти все казни во времена Пол Пота производились мотыгами. Экономили.

> "Французский разведчик, что под корреспондента косит, больше до нас не докапывается: почему, мол, у "специалистов по хлопку" рязанские физиономии..." - Он так и сказал - "рязанские?" И опять же, на каком языке вы говорили?

И на русском, и на английском, и жестами. Жестами потом доходило лучше всего. Дружеская встреча происходила в гостинице 'Меконг'. Кондиционеров не было. В самый холодный (зимний) месяц года среднесуточная температура около плюс 30 по Цельсию. Водка в тропиках верный и скорый путь на 'тот свет', самоубийство. Одновременно необходимость, когда нет лекарств и иных средств профилактики.

У французов давний интерес к тому региону. Почти ностальгия. Воспоминания об их похождениях притерлись последующими событиями. Вот штатовцы не рисковали. Только некие 'австралийцы'. Штатовцы 'наследили' сравнительно недавно. Предубеждение к ним почему-то осталось за бомбежки и пр. Странные люди эти кхмеры.

> "Вьетнамцы завалили Кампучию рисовой водкой. Причем, этикетки на русском языке. "Новый рис" - называется. Наверное, знали, что мы приедем. " - Прямо завалили? Зачем? Сколько там было русских? А то русские на другом языке не купят...

Другой не было. Этикетки на русском языке. Возможно частью из тех, из плановых поставок в СССР.

> "Кхмеры улыбаются почти все время. Они улыбаются, когда их убивают:" - ну уж прямо...

Прямо.

> "Будда золотой - втроем не поднять. Алмазы торчат. Сколько их? Пять сотен? Тысяча?" - натуральные алмазы?

Натуральные. Те, что повыше - крупнее. Пол - серебряная плитка, примерно 20 на 20. Общий объем зала с волейбольную площадку. Может, чуть меньше.

>Недоверие возникает к тексту. Быть может, все так и было на самом деле. Но из текста этого не видно, появляется много недоуменных вопросов. Может быть вы не можете на них ответить, так не надо тогда писать мемуары.

Это этюды.

> Или уж написать действительно воспоминания, все как было - вот это было бы интересно.

Не буду.

> Ну описали бы хоть Пном-Пень, как он выглядит?

Описал. Повторяю: 'Пном Пень - каменистый остров среди разлива рисовых полей. Город пальм и велосипедов:'

> А у вас какой-то загадочно-эмоциональный, недосказанный текст. Рассказ не рассказ, мемуары - не мемуары.

Значит получилось. Для меня это точки памяти. Опираясь на каждую, вижу картину в целом. Вам - додумывать и фантазировать. Тоже неплохо.

Змеиный контракт

Закопают в песок, не будет молитв, залпов в воздух и прочих глупостей. Разделят немудреные вещи. Каждый возьмет что-то на память...

Кино войну сильно уплотняет. Там только случаи чередуют, ни время, ни расстояния, ни стоптанные сопревшие ноги. Ни язвы по всему телу от укусов, ни личинки подкожные, что привычно выковыриваешь щепой.

Редчайший случай - засада. Здесь только одна сторона вступить успевает, вторая уже покойники, хоть и на ногах. Засады только на тропах, потому плаваешь вольно. Плывешь в зеленой сырости. Расталкиваешь, обтекаешь. Две минуты - мокрый навсегда. Всякую дрянь на себя собираешь, и той же зеленью мокрой смываешь. Часами, днями. Всю жизнь. Чтобы нос к носу вышли в зеленом этом опостылевшем море - это действительно случай. Мелькнули друг другу... даже не рожами, а непонятно чем, колыхнулись ветви - все! - отплавались, секунда решит. Кто кого? Заливай горячим - жарь в зелень! - хвались, у кого поубористей... Потом, кто авторитетнее оказался, место осмотрит - а было с чего, или сгрезилось? Случай это, дурной, бестолковый, вредный. Вовсе не киношный.

А вот на тропах пакостить, так это за милую душу. Что они нам, что мы им. Не столько растяжки - это удовольствие по нынешним временам дорогое. Шипы, колодцы в одну ногу - туда вошла, обратно кожа чулком к стопе. Либо сиди, жди, пока откопают. Терпи, гадай - сунули змею или нет.

Змеи, змеи, змеи... Всегда и везде. Сначала шарахаешься, потом привыкаешь, и раздражение вызывают лишь те, что не срисовал заранее. От которых вздрагиваешь, что оказались не там. Желтые, зеленые, коричневые, с рисунком, без рисунка, толстые, и как глисты. Болотные, тростниковые и даже пальмовые, что живут на вершинах. Есть еще и птицеяды, что стоят в зеленой тросте, как те самые тростинки, такие же зеленые, покачиваются, охотятся на маленьких птичек - и даже, как уверяют местные, бьют их влет. Жутко ядовитые. Женьку Романовского, который отошел отлить, ударила в член, умер минут через пять. А уж орал! Но все считали, скорее от шока, а не яда. Все-таки маловаты эти змейки и тонкие - тоньше мизинца. Их легко отличить. Если заметил, что одна из тростин от сквознячка движется не в такт с остальными, смотри у нее глаза поверху - две малюсенькие черные бусинки. Тогда уже уходи медленно, не тряси ничем - они на движение и тепло реагируют...

Очень настырные водяные, противного белесого цвета, иногда с едва заметным узором по спинке. Отгоняешь, но все равно лезут на облюбованное. Когда лежишь в "секрете", в кореньях у самой воды - могут на голову взобраться и так достать, что приходится место менять. Насекомые особая песня. Если бы действительно насекомые, а так не поймешь что. Бывает размером чуть ли не по локоть, как стелька от сапога, только рыжая с множеством ножек. Дави не дави - ни хрена ей не делается, как и в стельке. Еще и почва мягка, пружинит. Между камней бы ее зажать, да потереть... Такие крупные, конечно, редко попадаются, зато детишки ее сотнями расползаются. От любого укуса нарыв.

Вдоль реки (когда в наряде) большей частью продираешься согнувшись в три погибели. Это не потому, что с того берега постреливают - для прицельного выстрела слишком далеко. Выше плеч сплошной сросшийся потолок. Внизу корявые ободранные стволы, словно специально расставленные, поддерживать это безобразие. Ниже все сорвано, расчищено водой во время разлива. Вода давно ушла, оставив слой грязи, который хорошо держит следы. Видно не только, где проползла змея, но и малюсенькие дорожки насекомых. Ливень, который предваряет тропический час, снова сотрет все следы. Змеиные и наши.

Мы ищем следы высадки. Узкая, периодически подтопляемая, полоса под зеленью, идеальная природная ловушка следов. Словно раскинувшийся ленивый предатель, сдаст каждого, кто попытался ее коснуться.

Река здесь делает огромный поворот, образуя подкову, в центре которой наше зеленое проклятие. Единственное место высадки, где можно сразу же затеряться, и дальше, так и не увидев неба над головой, выйти к горному массиву, где прятаться бесконечно долго, потерять или похоронить целую дивизию. Если есть иное, древнее, страшное, что зародилось еще до человека и пугало его всегда - это там.

Если находим след, сразу сообщаем в базовый лагерь, поднимаются по тревоге, перекрывают выход из подковы. Реку контролировать еще кое-как можно. А вот джунгли, начинающиеся от этой реки - нет. Невозможно предотвратить ночные высадки. Невозможно держать постоянное оцепление наверху.

Те, кто высаживается, стараются выйти на один из вырубленных нами коридоров, поднимающихся вверх, в сторону базового лагеря. Это единственный шанс успеть преодолеть зеленку за ночь. Успеть до того, как раскинется оцепление, и будут пущены в зелень группы со следопытами. Потому минируем и собственные тропы, ставим растяжки, вырубаем и поддерживаем фальшивые тупиковые направления-ловушки. Ночью никто из нас не рискнет пройти по тропе, хотя все выставляешь сам, и уж, тем более, никто не придет из лагеря. Как темнеет, все меняется, расстояния, признаки... исчезают, тасуются, возникают другие - ложные, джунгли стремятся тебя обворовать. Вероятно, у здешних есть свои местные лешие, желающие поморочить.

От базы спускаться, а потом по зеленой влаге около четырех часов. Это, если без остановок и по своей тропе. Когда такое было? Иные места настолько чужие - проходишь на внешней стороне стопы, крадешься, как сейчас.

Небольшая черная змея, похожая на питончика, безуспешно пытается бежать. Мой напарник выдергивает ее из-под корней, но прежде чем успевает переломить позвоночник, та рвется, брызгает на него вонючим, разнося резкий запах. Здесь не размахаешься. Сколько раз видел, как раскручивают змею за хвост, а потом плашмя бьют о землю. Он доволен, считает, что наряд удался. Уже приглашает на вечернюю змею. Пихает в холщовую сумку. С такими сумками они не расстаются - это племя собирателей всего, что плохо лежит. Опять приготовят на пару, и будут выщипывать кусочки палочками, словно те самые муравьи. Принимаю приглашение, хотя здесь и на одного мало. Но главное в подобной трапезе процесс. В подобном месте время следует убивать. Зверски, со всяческими изощрениями. Иначе сойдешь с ума. Каждый находит себе какое-то хобби, ставит цель. Посвящает ему свое время. У меня мечта и цель - попасть в урода на той стороне. Я не знаю, насколько скучным окажется остаток жизни, потому не тороплюсь.

Может быть, следов не окажется - скорее всего так - тогда предстоит скучный день лежания в гамаках. Расковырять назревший гнойник. А перед тем, побиться с кем-нибудь об заклад - будет одна большая личинка или гнездо малюсеньких, словно порошок. Потом ливень, и можно будет поиграть в волейбол. Мы каждый день занимаемся этим сумасшествием, голые под стеной воды на песчаной площадке. С одной стороны великие джунгли, с другой великая река.

Потом сделаю свои два выстрела в урода на том берегу, и знаю, что опять не попаду. Слишком далеко...

С обеда на том берегу должна подъехать водовозка. Бочку я им уже дырявил, теперь они машину в зеленке тормозят и качают. Шланг, так и лежит, не убирают, валяется все дни. Не видно, чтобы суетились, раскатывали. Не боятся, что стибрят. Бомжей на них нет. А нам далеко, только в оптику их суету и разглядываем. Должно быть, там помпа работает, насос. Если бы вечером приезжали, может, и слышно было бы. Вечером звук далеко разносится. Ночью опять, словно вязнет в густом воздухе.

У них совсем нет прибрежной зоны, тот берег подмывает, вода там ускоряется и вешает на зелень всякую дрянь, мусор, непроходимая зеленка нависает шапками, только в одном месте прорублено к воде что-то вроде дороги, эта впадина и образует маленький пляжик - площадку. Там все время приходится расчищать подходы, спихивать коряги и стволы.

По сравнению с ними, мы живем роскошно. Огромный пляж, выдающийся в воду песчаной косой. Если только не знать, что под слоем песка. Пройди десяток другой шагов, и начинает сосать под ложечкой - что-то не так... Еще не прогнулось под ногой, но душа чувствует, предупреждает. Это жидкий ил, перегной, прикрытый сверху слоем песка. Чуть дальше невидимой границы и провалишься в черный зыбун. Не выдержит верхний слой, уйдешь вниз, всосет. Какое-то время на чистом пляже будет черное пятно, поминание. Дальше его можно ползком, но до воды уже вряд ли. Место, до которого можно ходить безбоязненно, мы отметили бамбуковыми колышками. Раньше любимое место отдыха рептилий, теперь наше. Распугали конкурентов на месяц вперед. Этот пляж и есть крайняя точка подковы. Самое безопасное здесь, внизу.

С рассвета выходят два наряда. Один по левой стороне подковы, второй на другую сторону - смотреть следы. Иногда доходим до поселка на сваях. Дальше нет смысла, у здешних крестьян днем и ночью глаза на затылках. Можно свернуть в сторону и возвращаться зеленкой...

После выхода, сразу к пальме, той, что завалилась в сторону пляжа. Привычно смахнуть насекомых - вставлять диски - править спину. Прерываешься только, чтобы опять насекомых согнать - пальма старая, обжили. Но другой, подходящей, для меня нет. Местные каждый раз наблюдают, удивляются - чего ору, мучаю себя. Видят, что больно. А я знаю, что если сейчас не поорать, потом много хуже будет. Спина это еще с Белоруссии - первый госпиталь, первая реанимация. Хорошо там было. Санитарки уколы делают... Распрашивают, о чем спрашивать нельзя. Тут спросить, почему себя мучаю, не решаются. Может я мазохист. Интересно, есть у них мазохисты? То, что садисты каждый второй, это знаем - насмотрелись. Не дай бог, однажды под их умение попасть. Смотрю на них, улыбаюсь. И они улыбается. Я, когда спину правлю, все одновременно - и ору, и плачу, и улыбаюсь. На этом берегу можно поорать. Здесь вообще все можно, если только не в секрете находишься.

От постоянного лежания в самодельных гамаках, а они короткие - на нас не рассчитаны, да от подобных хождений, ощущение, что стал на всю жизнь горбатым. И по лагерю таким ходишь, чтобы поменьше казаться, вровень с остальными. На нас охота, за нас много больше дают, чем за местных.

С того берега постреливают редко, скорее, чтобы сказать, что они там не спят. До него далеко, потому попасть можно лишь случайно, с великой дури, либо какой-нибудь крутой снайпер из штучной винтовки. Но ни той стороне, ни этой такие снайпера не по карману. Здесь как нигде понимаешь, что войны выигрывает тот, у кого денег больше. Ни тому берегу, ни этому ни за что не выиграть - обнищали, да и река эта треклятая. Нет средств для качественного рывка. Все, что можно заложить - заложено-перезаложено десятки раз. Прииски, шахты, разработки. Патовая ситуация.

Перед дождем прыгаю на песке. Вверх, сколько могу, вниз - отбиваю руками землю и снова вверх, как разомкнутая пружина. Думают, что таким образом молюсь своему обезьяньему богу. В иные дни до тысячу раз так делаю. Привыкли, тут каждый по-своему дурь вышибает. У воды тропический час не так давит, как наверху. Там уже не распрыгаешься. Там я другим занят.

Прыгаю и смотрю, как один из наших натирается куском мыла. Сейчас в старый гидрач будет влезать - Володе сегодня с мокром схроне дежурить. Как дождем заслонит тот берег, заляжет. Дома таких дождей не бывает, чтобы стеной с неба вода валилась, еще чтобы все в одно и то же время, потом, как отрезало. Хоть часы сверяй.

После небесно помывки подсыхает моментально, можно и вздремнуть. Без гамака спать только стоя. Не вздумай прилечь на покров. Почему? Ковырни ногой или попрыгай на одном месте - узнаешь. На всю жизнь охоту отобьет, если только ты сам не родня расползающимся - тех, что вовсе без ног, и тех, кто лишние отхватил по жадности. Если был здесь бог, наделял природу, то с чувством юмора у него случился явный захлест. Женька мог бы подтвердить.

Внизу у реки - гамаки. В верхнем базовом лагере - палатки, без змей - сожрали их, но туда только через две недели. А уже здесь самые змеиные места. Врали нам, что в запрошлый сезон, одного ненавистного капрала, из местных, когда спал, обмазали выделениями самки в ее брачный период. Сползлись со всей округи - палатка буквально шевелилась. Впрочем, сам он к тому времени был уже мертв. Брачный ли период, не брачный - ядовиты одинаково, но в брачный сильно злые. Не слишком мудря, выжгли огнеметом. Лучше бы помудрили, потому как, рванул боезапас, который тот держал у себя. Чудом никого не зацепило. Короче, повеселились. Издали смотрели, как надувались и лопались тушки... Личные вещи обычно оставляли себе на сувениры, на память - кто бляху, кто тесак, а кто новый прицел со "шмалки". Единственный случай, когда никто не рискнул. Закопали на месте со всем его хозяйством. На пару дней разговоров хватило, а потом опять скукота.

Лапша на уши. Мы тоже такой можем понавешать про синих от холода и одиночества медведей. Хотя... Шут их знает. Здесь многое сойдет с рук, будет списано на боевые потери, а в базовом лагере дисциплина насаждается. Мало кому хочется, закончить жизнь, когда гнилостные древесные муравьи, вроде наших земляных "стеклях", будут выжирать тебя изнутри через вставленные во все дыры бамбуковые трубки. В любом случае, подобные наборы не для нас.

Каждая царапина, каждый укус - язвочка. Приобретешь похвальную привычку проваривать белье, прожаривать, сушить на раскаленных камнях, коптить в дыму. И различные вариации, пока каждый становится поклонником собственной и начинает убеждать в преимуществе других. Нет смысла плодит паразитов, забираясь в воду. Здесь она настолько напоминает какао, что дома, как бы не ностальгировал по этим местам, в столовой от подноса с гранеными стаканами, заполненных этим напитком, шарахаешься.

Две недели внизу и пересменка. Отдыхаешь, лечишь язвы, отходишь, отмокаешь душой в верхнем базовом лагере. Достаточное время, чтобы избавиться от подкожных червей, подлечить желудочный сальминоз до степени, что уже не разбрызгиваешь пищу снизу.

Две недели и опять вниз. Здравствуй зеленый дьявол - давно не виделись. И опять. До тех пор, пока не кончится контракт, или закопают в зеленке.

Змеи, змеи, змеи... Пальмовые, что устраивают свою жизнь на самой верхотуре, в кроне, тростниковые зеленые птицеяды. Водяные. И белые, что живут в камнях и под гнилушками... Под слоем, что пружинит под ногой, собственная жизнь. Расползающаяся от шагов или упрямо атакующая, отстаивающая свое место. Каких только не удалось попробовать - запеченных в тесте или золе, мелких, свитых спиралью и рубленых здоровыми кусками, хрустящих на зубах и нежных, целиком приготовленных на пару к самым разным соусам, залитых маринадом, жареных на вертеле. Пил кровь... Сразу живую и коктейль - сливал в рисовую водку - превращая местную "живую" в еще более... Рисовая водка - дерьмо редкостное. Впрочем, все, что крепче десяти градусов, в тропиках форменное самоубийство. Это не в гостинице под кондейшеном водку жрать и там же опохмеляться. Но водку пьем строго - мензурками натощак, подмываемся, как бы, изнутри.

Мне их лекарства не понять, тут и расплющенная в лист полугнилая обезьянка и земляные морщеные коренья... Все это уже за десяток метров от лавки обдает сладковатым гнилосным запахом. Лечимся лучшим средством - настоящим украинским борщом. От здешней кишечной заразы лучший яд. Местных, когда мы их этим борщом угостили, скрутило хуже нашего. И позже, от этого варева держались подальше - круглили глаза, щебетали, пихали локтями новичков, чтобы попробовали.

Скоро на том берегу подъедет водовозка. На пляжик выйдет чужой "папуас" с мачете, будет размахивать, кривляться, орать в нашу сторону что-то обидное. Потом из нашей зеленки на песок выйду я. Установлю треногу из жердей, обопру на них винтовку, выстрелю и промахнусь в первый раз. Все будут огорчены, всегда смотрят от края зеленки и переживают. На пляж не выходят, много чести для тех. Нам как бы все равно. Это ритуал. Потом промахнусь во второй раз. Мне не хватает удачи и каких-то полста метров. Скорее всего, это психологическое.

Завтра. Я знаю, что завтра. Сегодня специально заряжу нецелевым, специально выстрелю в сторону. Подойду к самым колышкам, границе зыбуна. Мне главное поближе рассмотреть островок, что прибило к косе. Если ползком, если связать попарно жерди, пропихивать их как лыжи... Если до завтра этот плавучий островок не сорвется с косы... если не промахнусь к нему, удержу направление во время дождя... Там должно быть много водяниц. Они ядовитые, но кусить не могут, если только сам не начнешь запихивать палец в глотку.

Кто-нибудь, скорее Сергей - он издали похож на меня - выйдет из зелени, также, как всегда, установит треногу, не спеша выстрелит. Я думаю - вот будет фокус, если попадет. Но чудес не бывает. После промаха, как только звук выстрела достигнет того берега (вряд ли он там слышит посвистывание пули - не настолько я самоуверен), "папуас" спустит штаны, потом нагнется и будет смотреть промеж ног в нашу сторону. Я мечтаю попасть в него именно этот момент. Давно мечтаю. Он будет ждать. Должен выстрелить еще раз, таковы условия игры. Два выстрела. Так сложилось само собой еще в первую неделю моего появления. Потом он сядет и будет гадить, выражая презрение к моей стрельбе, к нам. На том пляжике должны быть сплошь его отметины.

Я знаю, как все произойдет завтра. Его перевернет через голову, отбросит, он будет лежать среди собственного дерьма, не верить, что это произошло именно с ним. Потом придет боль и он умрет, возможно, не сразу. Там будет много суеты. Возможно, подвезут что-нибудь крупное. На пристрелке оставят несколько черных клякс на нашем пляже, перенесут огонь глубже, и все потонет бесследно в теле огромной зеленой медузы.

Я буду лежать на своем островке до вечера, разговаривать со змеями, пока сумрак не начнет скрадывать тот берег.

/14 марта 2005/

Про мумб

В год, когда произошло странное покушение на Чубайса, случилось много и других странных дел.

…И вот уже опрокинули первую рюмку – «завстречную», помянули молодость, когда в суровую метель их сводное подразделение, потеряв связь и дальше действуя по тактической схеме: «А не пошло ли оно все на «хыр»!», в поисках места согрева тела (равно и души), совершило марш-бросок по замерзшим болотам, и дальше (каким-то большаком, которого позже так и не смогли найти на карте, оседлав две «условно попутные» молоковозки… черт знает как и в куда!), а ближе к утру вышли-таки к окраинам какого-то городка, где самым наглым образом (под ту же «перемать») – это замерзать, что ли? - заняли городскую котельную. И как-то так странно получилось, совпало редкостное, что этим, забыв о собственной тактической, решили чью-то стратегическую. Вот если бы только не нюансы… С одной стороны, «синие» бесповоротно выиграли, а с другой стороны - сделали это без штаба и старших офицеров. А потому те «командно-штабные» велено было переиграть, и опять хлебнули того же морозного дела с лихвой.

Вспомнили «потную страну», когда Георгий, чтобы пристрелить одного надоедливого гада, по песчаной косе (а фактически – зыбуну) заполз на прибитый плавающий островок, а тут стали сыпать минами, едва ли не первой его контузило, и с этим островком отнесло вниз по реке в тьмутаракань – за две границы, да так на тот момент совпало, что это началась военная операция «того берега», и всем стало ни до чего. В тот день «правый берег», поставив на карту все, начал масштабную операцию, возможно последнюю, которая должна была принести либо успех, либо окончательно истощиться и сдаться. Как удивлялись, когда он, глухой, что тетерев, с гниющими, воспаленными, едва видящими глазами, спустя неделю вышел, а ведь «похоронили» и даже поделили его немудреные вещички. Впрочем, тогда хоронили не его одного…

И дали слово «Седьмому», по тому заведенному обычаю, начинать с «младших в звании», младших в должности, пусть те звания и должности уже пустая формальность.

- А я, про-между-прочим, пусть с путевого контракта в непутевую страну, но опять без денег! - без малейшего сожаления объявляет Петька-Казак: - И не один такой - всем, кто там отметился, оплатили продуктом. Работодатель - полный банкрот! По последнему разу раздавал положенное черными девственницами - десять штук на брата…

Рты поразеваны – бегемот гнездо совьет!

- Без балды? – роняет кто-то.

- Привез? – острит Лешка. - Пару, между прочим, должен был бы доставить – законные двадцать процентов в общий котел, так договаривались.

- Верно! – оживляются. - Седого пришла пора женить, дозрел, пошли бы с них дети интересные.

- Если с черных, то в полосочку, как тельник!

И дальше, придя в себя, входя в раж, разом.

- Довез хоть?

- Не попортил?

- Точно девственницы? Сам проверил?

- Как делиться будем?..

- Все сказали? – холодно обрезает Казак: - А теперь гляделки в кучу! Вот сюда…

Берет одежду, ищет, щупает по шву, надрывает над столом, стряхивая неровные стекляшки.

- Один камешек – человек, хотя и баба!

- Странно… – произносит Извилина в общей тишине: - Там жизнь полушки не стоит, а расплатились… Это то, что я думаю?

Берет один, проводит по бутылке – сдувает, наглаживает пальцем и, улыбнувшись, отключившись от всего, принимается что-то выцарапывать.

- По серьезному подошел! – говорит кто-то, и непонятно – упрекает или нет.

- За каждый такой камешек, и не в тех местах, сто душ положат, не поперхнутся!

- Продал-таки рабынь, души божьи?

- Так девственницы же! – повторяет Петька, удивляясь недопониманию. – Такой товар нельзя долго держать. А тут еще и личный сертификат на каждую от монарха – мол, подтверждаю своей монаршей волей – девственница! Такой диплом три поколения будет на стене висеть – гордость породы! Новые кланы так и создаются – на гордости за предков, на материальном тому подтверждении.

- Пакору заплатили за вторжение в Иудею женами, - говорит Извилина задумчиво.

- Много?

-500 штук.

- Ого! Были же времена! А Петьке всего десять? Обмельчали мы, ой как - обмельчали…

- О, дева-Мария, - закатывает глаза «Второй» - Сашка по прозвищу «Снайпер».

- Погодь-ка, погодь… - привстает Лешка-Замполит и пересчитывает: - Камушков-то восемь?

Казак лыбится, что Петруха из кино.

– Вот я и говорю! Уговор помню! Двадцать процентов с контракта, как было, доставил живьем и в относительной целостности.

Редко такое бывает, чтобы дважды онеметь...

- В верховье деревенька на пять дворов, четыре заколочены - заночевал у хозяйки, – поясняет Петька. - Печь хорошая, сильно им понравилось, залезли и слезать не хотят.

- Это не у Пилагеи ли? – уточняет хозяин, видавший виды.

- У нее. А ты откуда знаешь? И туда ходок?

- Тогда уже не на печи, а на грядках, - уверенно объявляет Седой. - Она баба ушлая, любого дачника припашет, а эти уже на любой взгляд, даже самый привередливый, достаточно загорели. Сдал, значит, божьи души на плантации…

- Пусть! – отмахивается Петька. – Утомили!

Тот, которому вышло сидеть меж них, глядит во все глаза – встревоженным сычом водит направо и налево, да и остальные на время немеют, только слушают, как Петька-Казак с Седым между собой рассуждают.

- Таки всерьез? – спрашивает кто-то.

- Но – как?

- Что?

- Что-что… Это!

- Сподобился?

- В смысле – как?

- В смысле - этак! Привез негритосок?

- В смысле – не верите?

- В смысле – выкладывай!

И опять вопрос в вопросе, пока не прорезается, вдруг, голос «Четвертого» - Феди-Молчуна.

- Драться умеют?

Опять немеют. Раз уж Молчуна пробрало…

- Федя, не заговаривайся!

- Лучше молчи! Здесь и так уже… конец света. Опять наш Казак того… по-казацки!

- Ну, привез… - недоуменно отвечает Петька: - А как надо было? Уговаривались же – двадцать процентов с каждого. Привез! Без балды. Протрезвеете – сдам, а там уж сами решайте – куда их?

Кто-то мыслями «захмелел», что сразу говорит – «куда», но не уточняет – кому.

А вопрос, надо сказать, образовывается интересный.

- Удивил! – только и выдавливает из себя «Первый».

Играют в «Удиви» - всегда так делают – давняя традиция. Каждый рассказывает что-то свое, из того, что узнал - «вынес в клювике», либо случилось с ним необычного за год. Петька-Казак начал первым, и теперь сомневаются, что кому-то удастся перебить собственным – попробуй такое переплюнуть!

Оживляются, сойдясь на том, что работодатель-то у Петьки-Казака оказывается и не настолько уж банкрот, и что, пожалуй, если не будет других забот, стоит к нему прогуляться – поправить его и свои дела…

- У него после сезона дождей столпотворение начнется – затопчут! – говорит Извилина. – Определенно! Да и другими причинами качество пострадает. Вторые сезоны, если чем и славны, то второсортицей. Надо думать - рекламная акция была.

- Седой, что на это скажешь? Ты в возрасте умудренном, можно сказать – трижды дед, и так я слышал, что не простой, а межевой, если брать по вашей древней вере, получаешься не меньше генерала свадебного, яви-ка нам что-нибудь из глубин!

- Верно! Что дед твоему деду на сей счет говорил?..

Седой откидывается к стене. Кот с рваными ушами тут же прыгает в колени. Седой морщит лоб, пожевывает губами, словно что-то вспоминая. Кот принимается топтаться, требовательно подлезая под руки. Все, кто, как есть, замерли, ждут…

- Бери бабу непочатую! – изрекает Седой.

Разом хмыкают, соглашаясь, налегают на закуску: мелкую молочную картошку, сваренную как есть, с кожурой и посыпанную резаным укропом, прошлого года моченый чеснок, маринованные, отборные, один к одному, грибы…

- Это первое! – говорит Седой.

Все замирают.

- Второе – «сверяй по матери ее».

- Третье?

- «В каком углу сидит отец».

- Мудро!

Выписывай коту варежки на мышиную ловлю!

Во время разговора Извилина камушком Петьки-Казака успевает покрыть часть бутылки вязью. Откладывает, чтобы взять другой, тоже неровный, но с отколом потоньше.

Лешка-Замполит тоже протягивает руку, но берет неловко - роняет, камешек падает на пол и сваливается в щель меж широких струганных досок, что свободно лежат на слегах.

- Да шут с ним, потом достанем!

А Седой, подумав, сгребает со стола остальные и ссыпает туда же – в щель.

- А то и эти затеряем! – поясняет он. – Давай-ка свой, Пикассо Иванович!

Извилина не отдает. Увлеченно, отстранясь от всего, покрывает бутылку узором ли, арабскими письменами, а не берись – с него-то станет! – восстанавливает на по памяти обращение Святослава к славянским племенам перед походом на Хазарию, но в издевку времени собственному, глаголицей, которую собственно и принес Кирилл на русские земли, когда истинно русское письмо, существующее неизвестно сколько веков до Христа – не парадокс ли? – отчего-то назвали кириллицей.

- Нравится? Бери! – заявляет Казак. - Берите – какой кому нравится! Как раз восемь получается! Сейчас доску подымем.

- Нет, - говорит Седой, хозяин бани. – Завтра! На трезвые глаза. И если не передумаешь. Может, сменяюсь на одну из твоих негритянок. Вот только чтобы выбрать. Сперва посмотрю. Согласны?

- Ты это в каком смысле, Седой? Посмотреть, пощупать, попробовать?

- Бес, который в ребро, приотпустил, а седина осталась, - отшучивается Седой.

- У всех так.

- Кроме Лексеича!

- Ну, это понятно, чтобы пистолетчик, да с таким стволом, этот не скоро перебесится.

- Это те, о ком я думаю? – уточняет Седой. – Африканский эталон?

- Даже не в эфиопа мать! - подтверждает Петька-Казак. – Эталоннее на хрен не насадишь. Газели! На мой взгляд – длинноваты, но лежа категорически незаметно - без чрезмерностей - это я про все остальное. Груди, правда, маленькие, зато на поворотах не заносит.

Петька любит, чтобы женщины были меньше его ростом, но надеется, что поколениям это не передаться – ибо переживает, что в этом случае, век от века, можно выродиться и в мышей. Пусть случай, и лишь по президентам России вдруг стало особо заметно, но…

- А сказал – девы!

- Да, не трогал я их – только согревал – мерзглявые!

- Как зовешь? – спрашивает Седой у Казака.

- Одну Угольком, вторую – Сажей.

- Логично, - одобряет Извилина, не отрываясь от своего занятия, то и дело сдувая стеклянную пыль и затирая пальцем.. – Седой, так может, обеих пристроишь?

- Обоих забирай, ты у нас мужик хозяйственный, – отзывается кто-то смешком.

- Возьму, - неуверенно отвечает Седой. – Если на пригляд, присмотреть за сиротками, то…

- Брать надо прищуп и на приплод, и да - двух сразу, какая прищупнее, ту и оставлять, - заявляет Леха, большой знаток по женской части.

- Случается, и православному одной не хватает. Двух бери в проверку! Ставь на полный седой контроль!

На запретный товар весь базар сбегается.

- Седина бобра не портит!

- Иной седой стоит кудрявчика!

- Научишь их щи варить!

- Седой, только ты осторожнее - если мужик по натуре своей мул, то дочка у него запросто мулаткой может родиться, - хихикает Леха.

Седой озабочен. Права мужчины на несколько женщин исторические, продиктованы логикой всей человеческой истории, где человек-воин обязан был содержать столько женщин, сколько в состоянии обеспечить. Женщины в большинстве своем с этим согласны, в отличие от тех ненормальных, которые появились во времени новейшем (не от того ли, что стали вырождаться мужчины?) и требуют тех же прав для себя вне исторической логики, да и логики в целом. Но кто сказал, что женщины логичные существа?..

- Тогда оформить бы как-то отношения… Как тут мыслите?

- Как подарок африканского народа братскому народу Псковской губернии!

- Документ надо, - настаивает Седой.

- Как же можно без документу? – простодушно удивляется Извилина, пряча искринки в глазах: - Сколько девкам лет? Петрович, а?

- Кто их разберет, – отмахивается Казак. - Они и сами не знают. Там вызревают рано, и жизни у них короткие.

- Малолетки?

- Да не знаю я! Жарко там, все быстро портится.

- Писать будем двадцать, даже, если по двенадцать. Кто их темненьких сверять будет без образца? Подпись монарха скопировать, и в брачное свидетельство влепить, как бы там же на месте и оформленное – пусть попробует кто-нибудь опровергнуть! На французском, английском… Кто там у них из Европы топтался?

- А все!

- Тогда и дойч вдрочим до кучи. В сельсовете выставимся - печать будет еще и местная и справка-перевод от училки. Дашь мне все писульки, что есть, я в типографию загляну - на хорошем ксероксе улучшу наглядность… И бумагу бы еще какую-нибудь ненашенскую, какую-нибудь рисовую с разводами. У кого есть?

- Помнишь в Кампучии деньгами Сианука подтирались? Они большие. Остались у кого?

- А царская грамота у тебя на каком языке? На формально ихнем? Казак Петрович, ты же накуролесил, что там за диалект?

Петька-Казак от воспоминаний ли, но как-то быстро хмелеет, и все не может угомониться:

- Там такая ксива, такой сертификат приложен, такой… таки и печати понавешаны, и все с личной подписью монарха ихнего – мол, своей личной волей велю считать, что девственница! - а значит, так оно и есть, а кто сомневается – враг меня и государства, со всеми из него вытекающими! В любой семье, если такую взять – почет уважение всей компании, и диплом будет висеть на стене до третьего поколения, пока не стырят… И нечто я не человек? Почему у меня свидетельство о рождении – мятый листок?

- Ты конечно человек, но баламут – ой-ей! – перечит не переча Леха, одной парой слов отчерчивая характер напарника, а интонациями его неповторимость…

- Петрович! – спохватывается кто-то.

- Чего тебе?

- Человечий язык знают?

- Ты о ком?

- О юмбах, что ты привез.

- Это какой язык? В смысле – наш?

- Ну!

- Не в мере, чтобы понять, что рабства не существует!

Слова Петьки звучат убедительно.

- У Пилагеи в этом укрепятся, - хмыкает Седой. - Решат, что сдал их на плантации.

- Как кстати добирались?

- Нормалек! Паспорта сварганили алжирские. До Прибалтики сошло, туда и оформились транзитом, а прицепились, озадачили – Прибалтика еще белая, климат плохой, а наших получерных, что и там за рынки пытались зацепиться, они еще в девяностые в Россию выдавили своей стражайшей паспартизацией. Взялись их определять в какой-то отстойник в Олайне - бывший лепрозорий для алкашей. Я понятно обиделся, пошел в отрыв, и виноват - шумновато получилось, запомнились, потому как приметные. Машину взял на их автоблошке за двести местных пескарей, у границы бросил, а дальше по большей части бегом. Благо, что основное на ночь – мазать их ваксой не надо. Бегают они, скажу, как косули, не потеют. Не по-нашему бегают.

- В ночь, значит, переходили? – спрашивает Извилина.

- Перебегли трусцой. Но ходят они тоже хорошо, местность чувствуют, есть какие ужимки перенять.

- Повезло. Прибалтам НАТО тепловизоры поставило, понатыкали на всех вышках. Заснули они там, что ли?

- Так нахалкой! - сознается Казак. - А прибалты бегать не любят, объевропеились как-то разом – у них там в европах пешком ходить не принято, хоть сто метров, но обязательно на машине. Угробит их эта жизнь без всякого птичьего гриппа, вконец осоловеют.

- Нам ли их жалеть…

- А с нашей стороны теперь полоса распахана на все сто метров, кстати, недавно там похеровин электронных добавили, утыкали всяким, но операторы-срочники не тянут.

- Щелки на болотах?

- Так я не там, потом расскажу. И опять винюсь, схроном пришлось воспользоваться на главной осевой – оголодали, истрепались, переодел их в военное, - предупреждает Петька-Казак

- Не наследили?

- Прибрался.

- Потом укажешь который, - говорит «Первый». - Тебе и восстанавливать. Закладки на подходах те же самые?

- Угу.

- Смотри, тебя напрямую касается… И чтобы комплект был!

Петька, сварганив коктейль Б-52, пытается цедить его через соломинку, сердясь, что они то и дело загораются.

Седому вспоминается – навеяло картинку - сколь много во Вьетнаме наваляли всякого летающего барахла, да как славно оно горело. Первая прямая проверка сил, которая не позволила затянуть штатовцам свою удавку на Дальнем Востоке, но заставила их искать иные, подлые способы войны.

- Про что задумался, Казак?

- Достаточно ли жизнь глупа, чтобы жить дальше?

Нет ничего короче точного. Сколько уже с такой мыслью заглядывали в дуло? Правда по миру пустит, неси на себе, свети ею сквозь дыры.

- Так ты в гору или с горки? Какой у тебя перевал?

- Самая вершина, дальше или в небо, или…

- Понятненько. Ходил бы по кругу, как все, - сетует Лешка, навешивая присказку из самых дешевых: - Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет…

- И в засаду попадет! – режет правду практики Казак собственным опытом. - Не будь умным пред умными! С умными бороться легко - ум предсказуем. Умным врагам суй такую русскую глупость, чтобы тех корежило от безысходности и бесперспективности отгадки твоих действий.

- Чтобы «умь за умь» у них заходил, да там клинил! – подхватывает Лешка-Замполит. - И между прочим, из всех нас, дураков ненормальных, не могу просчитать лишь Федю-Молчуна и Сергея-Извилину. Федя молчит, как умный, а Серега извилит во все стороны разом.

- Да! – соглашается Петька-Казак. - Гениальные психи!

- Не льсти! – говорит Извилина. – Я бы насчет мумб не додумался.

- Что заметил, все Седому уже обзавидовались, а Лешка–бабник так и ни разу. И даже не взгрустнул!

- Что не так – а, Лексеич? – ты чего в этом вопросе рыбой об лед? Чем тебе наши африканки не нравятся?

- Наши?

- Это мы фигурально. Что при нас – то наше.

- Вопрос наличия применения, - говорит Замполит. – Вот, к примеру, лошади мне тоже нравятся, даже очень нравятся, но это не значит, что я готов их трахать, даже когда они есть.

- Расист ты, Лешка!

- Если расизм заключается в том, что одна особь – а в данном случае моя - не желает спать с другой особью - а в данном случае хотя бы и Петровичем – кстати, вон он тоже какой загорелый! - то – о, да! В смысле – расисистее меня только роса.

- Не переводи стрелки на Петровича!

- Казак, а я вот все хочу уточнить насчет их ног… В смысле женских мумбу-юмбских нижних конечностей. Колесо не с них выдумывали?

- Руки не интересуют?

- Это в контексте какого использования?

- Если руки золотые, то неважно откель оные произрастают, - заявляет Седой. - К ногам в этом случае, я бы тоже выдвигал не столь завышенные требования. И потом, по какому-такому нравственно-собственническому праву принялись моих женщин карикатурить?

- Я в контексте - мумб надо было из Либерии везти! Всем!

- Я не из Либерии, - сердится Казак.

- А про тебя и не говорю! Я про мумб и все про всех! Всем русским мужикам второй женой должна быть категорически мумба-юмба из Либерии, дабы лучше воспитать первую. И надо везти мумб прямо сейчас, пока и там их не разобрали.

- Может, нам с женами туда?

- Не либерди!

- Либерия уже не та, - вздыхает Казак. - Вернее, та, но по-другому. Скурвилась!

...Либерия уже не стреляла ни на прямую, ни из-за углов, заставляя замечать то, на что раньше не обращали внимание – грязь, нищету, убогое существование…

Появилось и нечто новое – этакая отрыжка демократизма: полицейские при законах, которые не исполнялись, коррупция власти, попрошайки в чинах и профессиональные попрошайки на улицах, продажа должностей, доносы, нисколько не замутненные родственными отношениями, похищения с целью выкупа – целая ниша бизнеса… - все объяснялось последствиями гражданской войны.

Вертолеты Ми-8, перекрашенные в цвета ООН и укомплектованные украинскими экипажами, летающие вдоль океанского побережья, нарабатывающие валютные рабочие часы, пешие в коричневых чалмах патрули, с голубыми касками у пояса, составленные из индусов. Никому ни до чего нет дела, кроме собственных. Магазины, принадлежащие тем же индусам, ливанцам и пакистанцам. Армянская мафия. Китайские строители, восстанавливающие дороги к золотишку и прочим «арендованным» приискам. Словно сдали страну в чужие руки навечно, а сами либерийцы выпросили себе лишь временное разрешение составлять ее природный фон.

Женщины – прекрасные, стройные высокие гибкие, готовые отдаваться лишь за обещание увезти в Европу. И благодатные, как положено быть женщине, на все 100 процентов - полным отсутствием ревности, считающие, что у мужчины должно быть их несколько.

Не похожие на них ленивые разболтанные черные мужички, впрочем, тоже статные, в породу, но с неистребимой склонностью к безделью и публичному выпендрежу, громких бесед «на зрителя» - размахиванию рук по поводу и без повода. Словно африканская природа сыграла шутку - слепила на том африканском берегу два разных племени, разделив их по половому признаку.

И в том, что русским мужикам надо бы везти мумб (или «манямб» – как их там называют) из Либерии – смотри-ка - есть нечто резонное…

Петька не светит, что последний контракт (который он умудрился сплести с другим) у него от «Четвертого», от Сергея-Извилины, что ходил он в «места» по его серьезной просьбе - без ведома Воеводы и остальных, и отчитаться должен, как оговаривалось, только перед Сергеем.

Не первый поход. Опять убедился, что рай есть, но не всем он понравится, и чтобы примириться с ним, нужно отшагать именно так - пешком, взглянуть на ад, что не обойти, а можно только сквозь – и тем словно пройти проверку, откупить право на билет. Ад заставил попотеть, рай в какой-то мере тоже – удивили оба, но и не в первый раз. В иных местах ничто не способно повторяется. Рай ценишь, а через какое-то время начинаешь в нем скучать, но сдерживает обратная дорога. Ад разнообразнее рая, он не склонен дублировать себя ни в плохих, ни в худых вещах. В «ад» на этот раз вошел с другой стороны, и он стал вызовом, который Петьке-Казаку давно не попадался. Оценил все прелести похода, и сложность какой-либо массированной высадки на «Территории». Проведал «детей Сергея» – «лично-приемных», отобранных по каким-то понятным лишь Извилине канонам, а теперь размещенных в миссии, что руководил их коллега, наблюдал подготовку…

- Халтурка есть. Как смотришь насчет халтурки? – спросил перед отправкой Сергей.

В Монровии (столице Либерии) нашел того, кого требовалось отыскать. Дуракам везет. А то, что геолог, хоть и в плешивом возрасте, дурак редкостный, стало понятно сразу – упрямо пытался продать свою специальность крупнейшей алмазодобывающей корпорации «Дэ-Бирс», чей филиал находился в соседней Сьера-Лионе, аккурат на границе с Либерией. Четыре года потерял в тщетной надежде устроится, куда, согласно вековой политики, никогда и ни за что не брали русских – ни (упаси Яхве!) внутрь собственного периметра, ни в круги охранения, ни в мобильные группы, выполняющие особые поручения, и уж тем более не в святая в святых – не в канцелярию, не в добывающую и разведывающую – и не специалистом по геологическому профилю. Меж тем, «Стекольщик», с которым Извилина был лично знаком еще по Уральскому техническому, проявил характер - сгулял несколько раз пешим ходом через границу, при этом умудрился уцелеть без средств, без охранения (которое положено всякому белому только за деньги), лишь усилиями своей мумбы, на которой по факту «совместного прожития более чем трех месяцев» был женат, к удовольствию ее родственников, возлагающих теперь на эту деревенскую манямбу огромные надежды. Впрочем, видно было, относился к ней по-доброму, по-человечески, явно привязался, и теперь эта женщина была ему верна - глотки готова перегрызать, а ее братья, ввиду открывающихся перспектив и собственного знания местных условий, составляли неплохих телохранителей.

Без страха смерти не выживешь. Петька-Казак ко всему, что есть, страх потерял. Одно дело в боевых столкновениях идти наперекор, до конца. Другое… При таком раскладе либо убьют, либо сядешь. Сидеть в Либерии не хотелось, еще меньше хотелось быть убитым. Только вот Сергей-Извилина заставил работать не по профилю…

На английском жестикулировал (по местным меркам) достаточно бегло. Обязался увезти в Европу, чем покупал на какое-то время преданность, без стеснения давал и другие обеты, то есть, жил (вел себя) согласно местным традициям – обещать много больше, чем можешь или намериваешься сделать - цивилизованно. Прослыть щедрым человеком в подобных странах достаточно легко. Но Петька-Казак обелил кредит тем, что сразу же выложил «на семью» четыре тысячи долларов - сумму для здешних мест огромную, более чем достаточную для двух билетов в Европу и выполнения всех формальностей по подгонке документов. Видел, как радовался за свою новую семью его подопечный, и сам, улыбаясь, был недоволен, что далее во всем приходилось пользоваться преимуществом зигзага - ложью как хочешь вертишь, а правде путь один. Чувствовал себя тошно, потому как знал расклад наперед. И сверх расклада знал, что если будет когда-либо судьба еще раз встретиться с этой семьей - горевать по их «ушедшему белому», и сразу же, пока не зарезали, предлагать, как компенсацию, нового. И если к этому времени не будет под рукой Лешки, или иной «ходячей белой надежды», то ожениться самому на молодой мумбе или прямиком ее сестре-вдове. Родственные отношения в вопросах уничтожения себе подобных, все-таки самые крепкие.

…Сделал все, о чем просил Извилина, включая то, что на последнем отрезке маршрута геолога не уберег. Не самого худшего из людей, которых ему приходилось когда-либо «стирать», но заработавшего исчезновение из списков по факту готовности продаться чужим, в клювике снести те секреты, в которых ранее не был уверен, но в которых, к последнему в своей жизни восторгу, смог убедиться. Казак бесился мыслью, что предательство может быть столь симпатичным на характер. И теперь злился на Извилину, что тот не торопится принимать от него ни отчет, ни образцы с бумагами, которые заложил в известный лишь им двоим схрон, и тому, что держался словно ни в чем ни бывало, удивляясь камушкам, которым никак удивляться не должен, едва ли сердясь на то, что он, Петька-Казак, как бы протестуя, доставил с того района еще и два живых образца, но под другую, наскоро состряпанную легенду…

Врать средь своих не положено, но присочинить – а Петька утешается тем, что именно «присочинил» - такое не возбраняется.

Сказ про грядки 2005 года

…Разом останавливаются у насыпных строго отмеренных гряд – они в стороне, удобное месте; где тропинка, уже не стесненная картофельными бороздами, вытекает на широкое, и можно разойтись даже вчетвером.

Встречные берегут туфли, спускаются гуськом, один за одним, мимо огромной величественной липы, неказистого парника, и вот ниже, тропинке, натоптанной в распаханном, что делит огород пополам…

- Стоп, паря, - выговаривает Петька-Казак тому, кто идет первым: – Дальше – карантин!

Стоят, некоторое время разглядывая друг друга. «Ситянские» с брезгливым любопытством, как на всяких неумных пьянчуг, принявших на грудь для храбрости. Казак с Лехой смотрят наивно. Петька держит руки, чтобы видели: в одной пусто, в другой – нет ничего. Седой пристраивается у своих кустов смороды, словно он здесь ни причем, будто все, что произойдет, его касаться не должно.

- Чего в перчатках?

- Сифилис! – не моргнув глазом, заявляет Леха за Петьку. – Самая последняя его стадия! Нос подклеили, остальное кусками отваливается. Он и в бане так парится, чтобы собственные детали не растерять, подлюка! – как бы жалуется на Казака.

Петьку степенным не назовешь, и знай он собственный рок, наверняка бы его извратил хотя бы из вредности, не ставя над собой и рядом с собой ни черта, ни дьявола, ни ангела, ни бога, кроме как по краткосрочному договору с кем-нибудь из них; с битьем по рукам, либо пожатием, в которые прежде плюнут. Петька-Казак трет нос тыльной стороной кисти - под носом становится грязно. Шумно набирает больше воздуха в легкие, чтобы в следующую минуту-две выдохнуть - разродиться подбором, с которого Лешку-Замполита, считающего себя человеком бывалым, а ко всякому завернутому словцу привычным, проберет оторопь. И из многого поймет одно – Казак оскорбляет пришедших, но так, что придраться сложно, а уйти нельзя.

Впечатляет ли недостаточно, способных ли по достоинству оценить не осталось? Нет здесь фенолога, либо человека «сходившего к хозяину», а потому витиеватую речь Казака не оценивают.

- Блатные, что ли? – вяло спрашивает один, должно быть кто-то из самих «братьев Ситянских», без удивления, делово, не ожидая ответа, как положено человеку сильному и предводителю, и не вдаваясь в рассуждения, отступает назад, пропуская «своих»…

- Прорезался голос соловьиный в рыле свином – надо такому случиться! – едва успевает удивиться и обидеться «пустышке» Петька-Казак. - С виду мокрая курица, а, смотри, как петушится, чистый козел! – дуплетом вгоняет обиду Петька, выводя чей-то «птичий», либо «скотский» характер из равновесия. - Стой, конь бздиловатый! Считай разы! – орет Петька, прощупывая ударами чье-то «орало»…

Полный зоопарк! Петька – повергатель смыслов. Вот легко перышко, а на крышу не забросишь... Петька-Казак таков же – прилипчивый, не стряхнуть, не избавиться! И обратное – вот он рядом, а не ухватить, словно меж пальцев протекает. Порхает, и в любой момент готов смертью ужалить. А нет, так пугнуть столь ярко, что закусишься на всю оставшуюся жизнь - на мир тебе теперь так и смотреть - в прокушенную насквозь губу.

В разведке дракам не учат (если дошло до рукопашной – грош цена группе и ее командиру!) - зато нарабатывают множество способов - как снять часового или «взять языка». В «старой школе» большей частью исключительно «по старинке» - кулаком в голову или, если требуют, «полным бережением» - в обнимку, там и здесь никакой честности, никаких соло. Двое, а лучше сразу трое (чтобы с гарантией), зажав, пеленают одного. А нет такой возможности, так опять же кулаком в голову, да «в залом», уложить так, чтоб землю жрал, ни о чем о другом не думал, и – в «пеленки». Но по крайностям только глумить и качественно, если кулак крепок – кулаком, эстетам, берегущим собственные костяшки, основанием ладони, а то и «по-женски» - ничуть не хуже наотмашь с протяжкой по всем нервным окончанием, коих на лицевых множество, ладонь мужская тяжела, и шок обеспечен. Но от первых двух можно получить калеченое или того хуже, к личному везению «языка», а третьим мало кто пользуется. Очухается – значит, поживет еще немного, до конца потрошения на информацию.

Вот и сейчас, когда пошла кутерьма, пара «левой руки» (всякий бы заметил) дралась как-то «неправильно», фактически работая привычное, парное: один выхватывал, «примораживал объект», второй – «глумил».

Первый «походовый» не озадачил - глядел рублем, гроша не стоил… да и второй в ту же таракань… Не жди хорошего два раза подряд, а тут подфартило. Получилось как «по писанному». Одного ухватил Леха, повернул на Казака, тот ударил наотмашь тыльной стороной кулака в пятый позвонок, и Леха тут же уронил тело слева от себя, чтобы не мешало дальнейшему. Второго – субтильного сложения - зацепил, вывел на себя Казак, не дал ни ухватить, ни ударить, спутал руки в перекрест, а Леха «сделал его» в темечко. Строго дозировано ударил – тут чуть сильнее и точно заимеешь «холодного». Еще не увлеклись, как это бывает, работали школьно – старались «глумить» качественно, но с недобором, строгой оглядкой на «выживет – не выживет».

А вот дальше пошло не так… Следующего, очень крупного, едва ли не вдвое тяжелее себя, Казак поддразнил: нагло выставился против него всей своей тщедушностью, пропустил мимо, обидно наподдав ногой в зад, а Леха, в сей же момент, скользнув за спину, подпрыгнул и ударил со всей дури сцепленными руками куда положено, пробивая мышцы и жир, вроде бы обездвиживая. Но здоровяк, выгнувшись перед Казаком, разбросал руки, пытаясь ухватить…

Хоть и говорят, что «на кукиш купленное не облупишь», но опять срабатывает. Петька-Казак знает множество приемов, как взять «фраера на понт». Вот он опять пододвигается бочком, кривораком, несерьезные лапы свои держит, что клешни – вылитый борец сумо веса воробья. Против бугая, хоть тот и пошатывается, выглядит это смешно: все равно что суслик прет врукопашную на медведя, или заяц в период собственной весенней случки решает пободаться с лосем за права на лосиху, чье время вдобавок приходит осенью, и даже та мало понимает в чем суть вопроса.

Петька-Казак, помня наказ – безвозвратно не калечить, борясь с собой, с трудом избегает сиюмоментного желания свернуть здоровяку коленку на сторону, не тешит разнообразием, опять и опять бьет «сдвоячка»: сцепленными вместе руками промеж лопаток, прослеживая Лехин досыл в печень, правит детине и «вторую надпочечную».

- Этот баран – добрый был человек, - с придыханием вставляет реплику Леха. - Не надо бы его так.

- А как? – вскипает Казак, ломая привычные традиции работы, бросается в схватку с криком: – Дайте мозга жопу мазать!!

Все разом взбутетенилось…

Что бы ни происходило, но настоящее, не любительское, происходит молча, и от того более страшно. Орут, когда развлекаются. Нет ничего более выразительного, чем молчание. В действии ли, когда каждое движение его подчеркивает, в статике, когда его подчеркивает суетливая неуверенность того, против кого это молчание направлено. Уверенный смотрит в глаза. Но не в сами глаза, а дальше – сквозь них, сквозь человека, как сквозь некое событие, сквозь свершившийся факт… Окрик не приветствуется, восторженный ли, пугающий. Зачем пугать, если все равно надо бить и бить надежно? И чему восторгаться? Своей работе? Так она работа и есть, не развлечение. Порой скучная, порой страшная, но всегда творческая. Каждый раз по-иному, но всегда молча. Молча пришли, молча сделали и также ушли. Это в идеале. Не всегда получается. А в быту и вовсе!

Эффективная драка не имеет ничего общего с эффектной. Обычно она грязна и краткосрочна. Там она крутит свои пируэты с разорванным до уха ртом, приседает с разбитой мошонкой, запрокидывается с выдавленным глазом, сучит ногами по земле…

- Расступись грязь, навоз ползет! – орет Петька, заводя себя и других на мужицкое.

Дальше совсем «не так». И здоровяк падает неправильно, вовсе не туда, куда определяют, тело его, выполняя какую-то остаточную команду, умудряется сделать два шага и завалиться поперек тропинки, еще и выпластать руку, да ухватить ею Леху за ногу у самой стопы. Лешка-Замполит «уходит» в матерщину. И начинается действо уже не красивое, а безобразное, с топтанием гряд и беганьем друг за дружкой по бороздам картошки, уханьем, обидными репликами… Как бывает, когда позабыв про все свои навыки, сходятся по пьяной лавочке на кулачках русские мужики, чтобы потом, уйдя в окончательную обиду, выломать кол или жердину, да отвести душу, разогнав всех. Тут только один показывает свою испорченную городом сущность - Ситянский поворачивается спиной и пригибаясь, будто ему целят в спину, бежит к машинам. И бабы, как это принято, взявшиеся визжать в полный голос, потом (как вовсе не принято) вместо того, чтобы по вековому русскому обычаю броситься разнимать и спасать самое ценное - своих мужиков, вдруг затыкаются, словно им разом суют кляп, и трусят туда же в своих неловких туфельках. Значит, не верные подруги, не спутницы по жизни, а шалавы на час.

Тот, кто дезертировал, у машин останавливается, застывает, как вкопанный, и в ту же секунду словно сдувается, начинает оседать, а «Пятый», которого вроде и не было там – чистое же место! – стоит над ним в рост, осматривается. «Подруги», так и не добежав, снова берутся визжать, но уже не столь качественно – задохнулись. «Пятый» делает шаг в их сторону. Достаточно, чтобы заткнулись, забыли про машины, вещи и потрусили по пыльной деревенской дороге мимо заросших дворов и заколоченных изб в сторону откуда приехали.

На грядах меж тем разворачивается нешутейное.

В разведке дракам не учат, но самообразование не запрещено.

В секциях требуют, чтобы каждый удар был осмысленным. У варажников требования противоположны – думать никак нельзя, мысль тормозит действия, но еще более тормозит анализ своих ошибок, судорожный поиск решений. Чего решать-то? Удар кулаком естественен, как дышать, как сплюнуть горечь, а тело лучше про это знает, надо лишь «отпустить» его. Отправить себя по наиболее привычными естественными ему движениям, и то что осваивается в спортзалах, будет им тут же позабыто. – экзотика движений не для прозы жизни. Ударишь вражину, не как бил в «грушу», а как косил траву, по той же дуге, повторив траекторию тысяч и тысяч движений, а опрокинешь от себя ладонью под подбородок, левой придержав талию, как работал веслом на тяжелом участке реки, а если бросишь, то так же, как перекидывал копенки вилами в сенник или же метал одонки, а поймаешь на движении и «поведешь» его, то как делал это с более сильными еще с первого своего поясного ножа на столпах детских, что были едва по колено, потом тех столпах, что скрепили восемь стен твоей варажи, и в игрищах великих празднеств - столпах на воде, что в затоне у мельницы, или первых своих пятисекундных поединках «один на один», где, вдруг, не зная, а «утанцуешь» друга, а еще… Да разве все расскажешь?

И так получится, что едва ли не во все случаях, на непонятное, на тяжелое, на выставившееся, прущее на тебя, отработаешь «восьмерочкой», ни о чем не думая, но всякий раз мимолетно удивляясь делу своих рук – вроде бы не хотел, вроде бы без усилий, вроде как просто отмахнулся, вроде само получилось, а вона как… скрутилось дерево, пошло трещинами, уже и выворотень – куда его?

А удар кулаком естественен, но равно естественен удар ножом, когда речь идет о войне или событиях непримиримых.

Унзатые раны хуже полосованных, у Петьки таких нет. Сошел бы за дворянина-дуэлянта, но века этак едва ли не 15-ого, до недоразумения, которое ввел век изящества и излишеств им составляющих, где шпаги еще имели режущую кромку, дуэлянт истекал кровью многочисленных мелких ран, потом валился в обмороке, и победа приписывалась противнику, который от потери крови сваливался позже, потом приходил лекарь и отворял обоим кровь, чтобы скорее вылечились. Некоторые выживали…

Петька не варажник, но естественен, дошел инстинктами.

А вот Седому сбрушиться бы по-варажьи, и сразу бы «прибрался», пусть бы ободрав кожу на руках, а он не стал, вынес своего никак не «скоробогаточкой», а чем-то не имеющим название, но описанием получается так: «перехват одной рукой за «чувствилище», отчего тот сам тянется вверх, перенос центра тяжести, с чего остается только «помочь», с чего летит далеко с кувырканием, и без последствий, но только если место ровно, если втянет в себя руки-ноги, что редко, и будь камни - «сдуется», а будь стена, получится наглядно - впечатается ногами вверх, и тут не смотри какой липкости характера, ни за что не удержится. Но на мягком с подобного встают относительно легко, не сделав ревизии всем костям, а здесь мягче мягкого, здесь грядки, и потому Седому пока что не сидеть верхом, не бить в морду, выговаривая – уча неумного человече правильным формам русской речи.

Тому ли, что…?

Торон – прямой удар.

Торонь – ураган, серия ударов и приемов.

Торочить – вязать, в том числе и приемами.

Торони – скрывайся, ставь защиту.

Торопань – топчи, дави…

Да и драться положено на «торопище» или «торпище», и с него же не отпускали, пока противники не замирятся, пока не остынут, не попью родниковой, не доверят спиной повернуться, да на спину друг дружке плеснуть холодненькой, и вот когда с этого рассмеются, тогда поединок закончен, не раньше. И если с одной чаши выпил, то уже едва ли не побратим. На торопище идут не затем, чтобы драться, а затем, чтобы примириться, в том был его смысл.

А нетерпелив, отсюда и - «торопыга».

И что тут непонятного хотя бы по звучанию? Всяк русский, кто даже не слышал этого слова прежде, его поймет. Ну, и куда вы, мистер Торопыга со своим «урамикатсуки» на «сука-бля-вамо»?..

А есть еще такое – «рабовать» или «рабошить», но обращенное отнюдь не к равным, а том смысле бития, что «делать рабов». Пугать до самых пят, и «пяткосверкание», даже если и остался на месте, отсюда же. Напуган – вполовину побит. Быстрота страха в каждом теле разная. Есть, цепенеют – и не проси! - хоть царство божье ему обещай, хоть кадилом по голове! – а умораживаются телом и духом - такая людская порода. Но есть цепкие, с торможением центральной нервной, есть непонятливые, такие, кому одного раза мало, да и второй приняли бы за случайность, но третьего не дают.

Дал подняться торопыге, дал вцепиться и снова уронил – уже по-варажьи - скрутил руками цифру восемь, не разбирая, что вцепилось, как вцепилось, какой силы человек, и стался вопящий мешок с костями, подпихнул – и тот упал, уже не имея желания вставать. Едва ли кто-то смог понять – как? почему?

- Рожни!.. Торочь!..

Замполит, поймав «своего» за левую руку - ухватившись одной за кисть, перенаправив ее вдоль руки, другой крепкими пальцами за локоть - вздернув, таскает, водит вокруг себе, заставляя вытанцовывать на цыпочках, и не знает, чтос ним дальше делать: можно вывихнуть руку, вынув ее из плечевой сумки, можно «сделать кузнечика» - сломать локтевой сустав, чтобы он свободно болтался на все стороны, а можно бесконечно долго водить пойманного вокруг себя, прикрываясь от остальных его телом, наводить его верещаниями (по выражению самого Замполита) - «идеологию паники». Хорошая психологическая обработка тех, кто не вступил, не затянуло в невозвратное и, вроде как, еще обладает возможностью выбора.

Китаец или японец подсмотрев такое, составили бы трактат, открыли бы школу, назвав ее «Драконий Отросток», обросли бы учениками-последователями, которые в свою очередь, договорившись об отчислении учителю изрядного процентика, вооружившись его соблаговолением, дипломом на китайском, да совместной фотографией на фоне Шао-Линя ринулись в Европу и Штаты, давать частные уроки звездам и их прихлебателям. А оттуда и в Россию, опять и опять стремясь унамзить мозговое поле «родства не помнящих» своим привозным, заокеанским. Но Леха ни о чем таком не думает, таскает пойманного по картофельным бороздам, стараясь водить так, чтобы не слишком их помял, и ждет, когда Казак освободится со «своим», чтобы подвести к нему под аккуратное – «Командир не велел калечить, велел только глумить». Пойманый орет, и его крики уверенности гостям не добавляют.

Можно усуховечить, чтобы уже на всю жизнь пришлось быть инвалидом, можно и по-простому «вынуть руку». Вопрос ли? Но Седому же, либо Георгию и вправлять, Воеводе Старому – знахарски, Воеводе Нынешнему – книжно, рекомендациями медицинскими, а чтобы прознать, у кого лучше получится, надо вынимать две руки разом и подначить на исправление, и тут Лешка колеблется. Мыслей нет, когда воюешь, но когда «подтирки» идут, какой ерунды только не передумаешь…

Петька-Казак криков добавляет – собственных, искренних.

- На меня и с ножиком?! – орет, возмущается Петька-Казак. - Это когда я сам без ножика?! – вопит он в праведном гневе - рвет на себе брезентовую ветровочку, что пуговицы отлетают. Под вопли эти срывает ее с одного плеча, машет перед собой, наматывая на руку, подставляя намотанное под нож – под тычки и полосования, разом другой рукой цепляет горсть черной жирной земли и тут же, без замаха, мечет обидчику в лицо. И вот уже никто не успевает заметить - как такое получается, но у Казака в руке чужой нож и, развернув лезвие к себе, он тычет рукоятью в бока его бывшего хозяина, да так пребольно, что мочи нет терпеть. Вот и пойми – вроде и руки были длиннее, и нож в руке, и проворным себя считал, а тут какой-то недомерок рукоятью собственного ножа поддает под бока. Больно и страшно, потому как не знаешь, в какой момент развернет его в руке, чем следующий раз ударит. Парень орет, и Казак орет, но еще громче, и тут опять не поймешь, то ли сам по себе, то ли передразнивает. Крутит нож меж пальцев, да так быстро, что тот сливается в узор, опять тычет им, будто змея бьет, и ничего поделать нельзя. При этом смотрит в глаза, не моргает, но только парень понимает, что этот взор сквозь него, ничего не отражает. Уже и не обидно, и даже не больно, а страшно, как никогда в жизни!

Каждый развлекается в этой жизни как может, словно подозревая, что в другой ему развлекаться не дадут, там он сам станет объектом развлечения…

- Пленных не брать! – объявляет Замполит, и это последнее, что слышит Петькин подопечный. Казак, прикрыв движение брезентухой, зажав лезвие большим и указательным пальцами, наотмашь бьет его в височную. Дурной звук, кажется, слышен и у самой реки.

- Не перестарался? – спрашивает Замполит.

- Черт его знает! – Петьке неловко за «грязную» работу. - Хрен на блюде, а не люди!

- Командир обидится.

- Я плашмя.

- Моего прими, - просит Замполит.

- Угу, - рассеянно говорит Петька-Казак, берет двумя руками за шею возле ушей, сдавливает, некоторое время держит, потом отпускает.

Замполит аккуратно укладывает страдальца в борозду. Петька-Казак щупает «своего», смотрит зрачки.

- Живой! – объявляет он. – Я же говорю – плашмя! Это рукоять тяжелая…

Начинают собирать и складывать тела у тропинки, проверяя надо ли кого-нибудь реанимировать.

- А толстый где? – удивляется Петька-Казак.

- Где-где! – злится Замполит и рифмует «где» – раз уж так совпало, что к слову пришлось. – В пи…!

Седому уточнение адреса не нравится, да и не любит, когда такое… да хоть бы и в бою!

Петька встревожено зыркает по сторонам, раздувает ноздри. Замполит начинает бегать по кругу, прыгая через борозды, забегает в кусты смородины, орет, и туда же, не разбирая дороги, летит Петька, чтобы очередной раз «добавить» здоровяку, который отполз и даже уже встал на четыре точки, тряся головой, словно конь, которому запорошило глаза.

- Ироды! – орет Седой. - Сморода же!

- Извини, Степаныч, сам видишь, какой попался. Бздило мученик!

Наклонившись кричит в ухо здоровяку.

- Ваша не пляшет!

И начинает отплясывать меж гряд то, чему нет названия.

- Бздабол! - укоризнит Седой.

- Седой, ты как со своим управился? – спрашивает Леха. – Я не видел.

- Молча! - говорит Седой. - Но в два захода, –. признается он. – Не такой уж и старый, - успевает похвастать. - Он мне сходу в ухо нацелился – я смотрю, а кисть даже в кулак не собрал – совсем не уважает! Но впрочем, и этой лопатой если бы зацепил... звон был бы не колокольный. Поднырнул под граблю, а там моя череда! - под локоток направил, чтобы тень свою на земле поискал, под ребра двумя пальцами - чисто «по-староверски» (прости-мя-господи!), это чтобы через печенку прочувствовал сердечко. Шагнул два раза, рухнул на коленки, за бочину держится, а вторую к груди прижимает. Глаза выпучены, вот-вот, вывалятся. Подумал, что я это ножом его. Потом сообразил, что – нет, очень рассердился, вскочил на добавку к порции и улетел верхом…

Седой давно не дрался – некоторые вещи «не по возрасту» – потому «многословит» - испытывает законную «мальчишескую» гордость.

- Надо же какой бугаина! – удивляется Леха на последыша. – Как поволочем?

- Сейчас тачку возьму…

Это Седой.

Петька танцует.

- Карай неправду! Пусть рыло в крови, а чтоб наша взяла!

Сумасшедшему всяк день праздник. Является ли это его проявление сумасшествием или высшей мудростью, не дано знать никому, но врать будут, и всякое, потому как сумасшедшему за себя не позволят сказать.

Драчливый не зажиреет. Петька видом сухопарый, жилистый, словно не тело, не кость, а узлы на узлах вязали и мокрыми растягивали, пока не ушла вода. Завтра не будет! Петька-Казак привык просыпаться, разминаться, объявлять себе именно это: «Завтра не будет!», и тому следовать. Не оттого, что все надо сделать сегодня и гордиться этим днем, а… Просто не будет «завтра», и все! Прожить день нескучно, чтобы день ко дню сложилась нескучная жизнь…

Оттанцевав свое «язычество», замирает - смотрит, недобро перебирая всех лежащих, словно перебирает обиды и держится желания пройтись, постучать с носка под ребра – не притворяются ли?..

У Петьки-Казака «стриги» вьются за плечами – жаждут кровь – но лишь Михей-ведун бы их заметил и осудил. Все воины и стригутся накоротко, потому как – «стриги»! - надоедливые ненасытные духи войны. Но Казаку стоило бы полировать череп, по древнему обычаю оставляя чуб, где всем стригам не удержаться, где они затеют споры между собой передерутся и соскочат. И уже не будут столь донимают того, кто пускал кровь, и тем самым выпускал их, подставлялся под... не скажи вслух что – не в ваших обычаях и не по вашей вере это знать, уж простите!

Седой теперь за ведуна, потому космат, а без бороды урочному варажнику не быть. Седой теперь Атавит назначением, сочли, что уроков ему достаточно, чтобы им быть. Михей, прежде чем умереть, это подтвердил. Только в межурочье сбривается все, и даже брови, но такое раз в восемь лет, и неизвестно тогда, сколько продлится межурочное время – неопределенная тоскливая полоса жизни, в которой сутью не живешь, глотая пустое время, в которое может и затянуть. Иные всю жизнь меж уроков, но жили ли?

Язычники склонны задаваться вопросами другим непонятными. Живы ли камни? А что их жизнь? На сколько веков растягивается сказанное камнем слово? Где отпечатывается? Имеет ли эхо? Есть ли возможность считать сказанные ими слова? Все это другой язык… ЯЗЫ! Язычество!

Мир не таков, как его кажут. Из страха показать его таким, как он есть, смыслы слов в нем подменяют или запутывают.

…Складывают и попарно и по всякому, но все равно получается на три ходки, потому что бугая надо везти отдельно. Тем, кто начинал шевелиться, опять зажимают сонную артерию. У машин не снимают, а сваливают возле Молчуна и помогают сортировать «страдальцев» по сиденьям.

Сгрузив очередное, Лешка-Замполит принюхивается и спрашивает у Седого.

- Ты что в ней возил? Никак навоз?

- Угу. Но последнее - дрова к бане.

- Обидятся! – уверяет Замполит. – Теперь точно обидятся. Смотри, как пахнут! – говорит он, помогая пихать здоровяка на заднее сиденье. – Унюхаются - подумают, что нарочно их в дерьме извозили.

- Может еще и записку – с извинениями? – язвит Казак.

- Извинения побереги, нам с тобой сейчас отчитываться, – говорит Лешка-Замполит, тоскливо оглядывается в сторону бани. – Седой, вы тут с Молчуном дальше сами, а мы с Казаком пойдем свой втык получать. Бабы-то их куда делись?

- С этими все в ажуре, не заблудятся, - говорит Седой. - По дороге сейчас, чешут к большаку. Не успеют – они в туфельках, а босиком тоже далеко не уйдут – городские пигалицы. Эти самые и подберут их. Очухаются – сообразят, как им сегодня повезло, уедут – свечки ставить на здравие себе и нам.

- Может-таки в распыл? – громко спрашивает Лешка, именно так, чтобы те, кто вид делает, что в бессознанке, прониклись, да пропотели. - Брюхи вспороть, чтобы не всплыли, да в болото, или попросту на куски, да ракам? Пойти - переспросить?

Замполит не кровожаден – а нагоняет ужаса исключительно в воспитательных. Смотрит в сторону бани и сам себе отвечает.

- Если бы так, то «шеф» сам бы вышел – засветился, - подыгрывает ему Казак. - Трофеи хоть есть? Дайте с собой, может, отмажемся.

- То не свято, что силой взято!

Молчун кидает сумку…

- Не густо, - перехватив и заглянув, разочарованно тянет Замполит. – И на такую-то кодлу? Нищета!

Начинает перебирать. Действительно, две гранаты уже с запалами, но непонятно какого срока хранения, дешевые ножи-штамповки под «Рембо», пистолет Макарова с пятью патронами в обойме, короткоствольный газовик, да еще «Вальтер» без патронов, но это уже по счастью для владельца, этот уже в таком состоянии, что нормальный знающий человек не рискнет стрельнуть - явно с войны, раскопанный недавно, с раковинами по металлу.

Сунув сумку Петьке, идет к бане. Казак тянется следом, и по ходу щупая трофейные ножи, громко возмущается:

- Какое барахло! Где Китай, а где мы? Заполонили!..